Часть 2. Дочь врага
24 ноября 2016 г., 14:55
С тёмного вечернего неба валил крупными хлопьями снег, отделка зданий излучала молочно-серебристый свет, и городские улицы окутала зимняя сказка. Поскрипывая сапогами по пушистому покрывалу на мостовой, Северга в чёрно-красном мундире шагала под снегопадом. Золотые канты и галуны на её форме мерцали, блестели голенища сапогов, а горло обнимал жёсткий воротничок с белым шейным платком. Чёрный плащ развевался и мрачно колыхался, и его край приподнимала парадная сабля. Под мышкой навья несла широкую коробку со сладостями и ещё две коробочки поменьше — подарки.
Рукой в белой перчатке Северга поправила треуголку, надвинув её чуть глубже на лоб. Из-под полей холодно мерцали её стальные глаза. У ворот своего особняка она остановилась и сказала в звуковод:
— Дом, это я.
Дом отозвался серебристо-хрустальным перезвоном и тотчас впустил хозяйку.
«Добро пожаловать, госпожа Северга. Госпожа Тéмань — дома. Она вернулась час назад».
— Хорошо, дом, благодарю.
В прихожей к навье тут же подплыла вешалка — принять у неё плащ, перчатки и шляпу. Её шаги гулко отдавались в мраморных коридорах.
Темань томно возлежала на подушках, окружённая прозрачной, как белый туман, занавесью балдахина над постелью. Заслышав звон, оповещавший о прибытии Северги, она не преминула принять соблазнительную позу и красиво распустила длинные золотые волны волос по плечам — будто так и было. Её прикрывал лишь короткий шёлковый халатик на голое тело, прихваченный на одну пуговицу.
— Здравствуй, любимая. — Северга поднялась по ступенькам к роскошной кровати, разложила на простыне коробки. — Тебе.
— М-м! — Темань с любопытством открыла сначала самую большую, увидела сладости и сама расплылась в медовой улыбке: — О, ты знаешь, что я люблю!
В двух других коробочках были новейшие духи, пудра, румяна, краска для губ и душистое масло для тела, а также усыпанные алмазами гребни для волос — закалывать и украшать причёску.
— О, какая прелесть! Благодарю тебя тысячу... нет, десять тысяч раз! — Темань перебрала, внимательно рассмотрела все подарки, после чего гибкой кошечкой поднялась с ложа, скользя ладонями по кафтану Северги. — Ты великолепна, моя храбрая воительница... Когда ты в торжественном облачении, это напоминает мне день нашего знакомства! Это так заводит...
Избитые, но отточенные слова ложились на свои места-выемки без зазора, без задоринки, а в чисто-голубых глазах красавицы горел настоящий жар страсти. Темань тёплой змейкой-соблазнительницей обвивалась вокруг холодной, только что зашедшей с мороза Северги.
— Я так соскучилась, — ворковала она в горячей близости от твёрдого рта навьи.
Если дочку Северга целовала в губы крепко, но целомудренно, то пухлый, спелый рот любовницы она обхватила со всей полнотой власти и погрузилась в его горячую, шёлковую и сладкую глубину. Темань отвечала на поцелуи с ноткой подобострастия, самозабвенно и старательно. Её язычок был проворен, ласков, игрив: то изображал из себя испуганную жертву, то сам вдруг бросался в страстное нападение. Пускаясь в приятную охоту за ним, Северга отбрасывала мысль о том, что со стороны любовницы всё это — хорошо разученное, отработанное до последнего движения, вздоха, взгляда. Она играла то, чего Северга хотела, иногда даже перебарщивая. Впрочем, порой Темань проявляла все признаки увлечённости этой странной игрой, но холодный стерженёк робости и неуверенности, запрятанный глубоко под слоями и наигранного, и искреннего, всё-таки чувствовался. Тонко, едва заметно. Но иногда забывался.
Руки Темани уже расстёгивали на навье красные форменные штаны, намереваясь забраться внутрь. Северга чуть расставила ноги, позволяя шаловливым пальчикам делать своё дело; пока они умело орудовали там, её веки блаженно подрагивали, губы кривились в подобии усмешки, а подбородок вскидывался. Ротик Темани влажно дышал, скользил по её нижней челюсти, захватывал шею, горячо шептал на ухо пошлые до тошноты нежности, но их Северга терпела как вынужденно-необходимое сопровождение телесной услады. Что-то ей, впрочем, не понравилось, царапнуло ухо, и она процедила:
— Лучше молчи.
Та покорно замолкла. Работать телом у Темани получалось лучше, чем говорить слова. В словах игра чувствовалась сильнее. А тело — всего лишь тело. Набор сладострастных точек, одну из которых любовнице успешно удалось ублажить. «Разряжаясь», Северга коротко рыкнула, оскалив белые клыки, и толкнула Темань на постель, поддёрнула и застегнула штаны. Сладости в обёртках рассыпались из коробки по простыне. Женщина-воин отошла к окну, переводя дух — снегопад был сейчас кстати.
— Кушай, кушай, моя пташка, — рассеянно бросила она Темани через плечо. — Это всё тебе. Я, ты знаешь, сладкое не ем.
Темань разлеглась на животе, болтая согнутыми в коленях ногами, развернула пирожное и откусила. При этом она так недвусмысленно и развратно разевала рот, что сомневаться не приходилось: ротик этот способен на многое. Опять переигрывала. Не такая она была на самом деле. Конечно, совсем не такая.
А перед глазами Северги стоял далёкий ясный день, полный света Макши, и барахтающаяся в снегу Рамут. Это было давно, не в эту зиму. Она долго жила воспоминаниями об этом дне, пока снова не приехала в отпуск. Разгоревшиеся зимним румянцем щёчки хотелось целовать бесконечно, но навья давила в себе ростки нежности. Ни к чему взращивать это. Путь воина — путь смерти, это она усвоила ещё со школы головорезов Дамрад. Жизнь могла оборваться в любой миг. Хорошо ещё, если её сожгут сразу, никого не оповещая, а если тело погрузят для сохранности в хмарь и отправят на похороны в Верхнюю Геницу? Она указала эту деревушку в бумагах как место жительства родственников на случай своей смерти и теперь жалела об этом. Следовало поставить прочерк. Ещё не хватало дочке увидеть её мёртвой и испугаться. Лучше было бы вообще никогда не навещать Рамут, как и поступил Гырдан — без сомнения, правильно. Девочка немножко поплакала и успокоилась, потому что отца никогда в жизни не видела и привязаться не успела...
Но тоска по ней — почти телесная, выкручивающая нутро — выла в Северге диким зверем и звала туда, в горы, словно они с Рамут всё ещё были связаны пуповиной. И Северга не удержалась. Там она и оставила своё сердце: на войне оно ей было всё равно ни к чему, а Темани хватало и тела.
— О чём ты думаешь, радость моя? — промурлыкала Темань, сладострастно изгибаясь на широкой, готовой для утех постели.
— Не твоё дело. — Ответ Северги был груб и резок — из-под дёрнувшейся в оскале верхней губы. Мысли о дочке следовало беречь и держать в чистоте.
— М-м, — надулась сожительница. — Ну, иди уже ко мне! Что там, на улице, такого? Ведь я же лучше вида из окошка, не так ли?
У неё было безукоризненное, грамотное произношение: Темань получила прекрасное образование — не Северге чета. То, как она выговаривала каждый звук, одновременно и затрагивало похотливые струнки, и вызывало желание угостить эту смазливую мордашку пощёчиной. Не потому что навья ненавидела тех, кто учился лучше неё, нет. Темань просто иногда нарывалась — норовила побольнее ткнуть Севергу, уколоть обидой, прощупывая чувствительные места.
Северга подошла к постели, возвышаясь над Теманью. Та потянулась к её парадному оружию, ощупала рукоять, скользнула пальцем по ножнам.
— Какая у тебя... большая сабля!
Ну, не умела она обойтись без пошлых намёков, когда входила в образ этакой распутницы, жадной до плотских утех. Северга вынула клинок из ножен — светлый, суровый, остро заточенный. Им можно было бы располовинить красотку Темань с одного удара, но Северга отбросила мысль о подобном. Нет, рука не поднималась на такую прелесть.
— Достаточно большая для тебя? — хмыкнула она, забираясь острием под полы халатика.
Темань, многообещающе улыбаясь, раздвинула колени, и Северга пощекотала мягкие влажные складочки — осторожно, чтоб не порезать.
— Вся войдёт и ещё место останется. — Темань облизнулась, выгибаясь и двигая тазом так, словно хотела бы насадиться на клинок. Хорошо, что у неё хватало ума делать это понарошку, а то кровищи была бы полная кровать.
Северга скользнула саблей по плоскому, поджарому животу Темани и подцепила пуговичку, на которой полы едва держались. Чпок! Та отлетела, и взгляду навьи открылось изящное, дышащее соблазном тело. Взгляд любовницы стал томно-бархатным, без блеска, а рот приоткрылся словно бы в предчувствии наслаждения. Северга наколола на саблю пирожное и протянула ей. Темань его медленно съела, смакуя каждый кусочек, а потом принялась облизывать клинок.
— Порежешься же, дурочка, — усмехнулась Северга.
Но язык Темани мягко, шелковисто обвивался вокруг опасно острой стали, и это заводило самым подлым и сладким образом. Он ласкал саблю, а горячие толчки радости между ног ощущала Северга. Эту связь женщины-воина с её оружием Темань нащупала сама, без подсказки, и стала при случае умело использовать в постельных играх. Ей удалось довести Севергу до высшей точки второй раз, при этом даже не касаясь её тела. Выдохнув, Северга резко бросила саблю в ножны, и Темань охнула, будто в неё кое-что глубоко заправили. А всё потому, что использовали они в постели и хмарь как особый чувствительный проводник: тонкая ниточка радужного вещества, обвиваясь вокруг клинка, каждым из своих концов прорастала в их тела. Северга начала двигать саблей в ножнах, и Темань откинулась со стонами, словно орудовали прямо у неё внутри. Это опосредованное соитие окончилось ещё одной яркой и сладостной разрядкой.
Темань между тем сползла с постели, обвиваясь вокруг сапогов Северги — так и напрашивалась на унижение.
— Ну, как ты тут себя вела? Изменяла мне? — Северга толкнула любовницу на пол, поставила на неё ногу.
— Как ты можешь даже думать о таком, госпожа моя! — Та ласкала ладонями начищенный сапог, подошва которого плющила её мягкую грудь.
В дом она, конечно, не могла привести никого со стороны: тот всегда предоставлял отчёт хозяйке. На работу Темань уходила к девяти утра, а возвращалась в семь вечера; о частых и подозрительно долгих задержках дом тоже доложил бы, если б Северга пожелала знать.
Впрочем, и это тоже было игрой — в провинившуюся девочку и её строгую госпожу. Все эти игры Северга придумывала, чтобы раскрепостить Темань, потому что настоящая она была помесью бревна и сгорающей со стыда девственницы. Этакое тоненькое, изящное брёвнышко, которое снова и снова приходилось с горем пополам лишать невинности.
— Ладно, верю. — Северга убрала ногу, и Темань опять принялась жадно оплетать её, будто плющ.
Навья приказала дому наполнить купель: хотелось смыть дорожный пот. Темань собралась было юркнуть следом за Севергой в воду, чтоб там продолжить их сладострастные игры, но та коротко бросила:
— Уйди, золотце, а? Хочу просто помыться.
*
Найти убийцу Гырдана было нетрудно: у той драки имелись свидетели. Они и рассказали, что у отца её дочери как будто вдруг сердце забарахлило, и он потерял сознание, а его противник этим подло воспользовался. Увы, он был мужем начальницы одного западночелмерского города, и ему всё сошло с рук. Северга всё выяснила о нём и его семье, но сразу врываться в дом не стала, решила действовать изощрённее. Их любимая дочурка, Темань, подвизалась на чиновничьей стезе, работая в городской управе — под матушкиным крылышком, и именно к ней Северга сперва подобралась. В тёплый осенний день их знакомства она действительно была в парадном мундире: Темань, как она выяснила, млела от военных. С этим Северге просто повезло. Девица любила после работы прогуляться в общественном саду, любуясь цветами и водомётами, бродя по тенистым дорожкам и присаживаясь на скамейки. Северга, стоя за деревом, любовалась молодой красавицей. Маленькая изящная треуголочка сидела чуть-чуть набекрень на золотых волосах, уложенных в причёску; строгость служебного двубортного кафтана разбавляли великолепные серьги и ожерелье на открытой шее. Тёмно-серый деловой наряд выгодно подчёркивал все достоинства её сложения: тонкую талию, красивую осанку благовоспитанной барышни, соблазнительно-изящную линию плеч. Сапожки она носила невысокие, открывавшие обтянутую чулочками верхнюю часть голени. Ну, а всё, что выше, пряталось под брючками до колен, украшенными бантиками и блестящими пуговицами. Под мышкой у неё была маленькая сумка-чемоданчик для бумаг, а концом прогулочной тросточки девушка передвигала камушки и древесные шишки, складывая их на земле в какой-то узор. Служила она секретарём у собственной матушки. От щелчка каблуками Темань вздрогнула и подняла на Севергу глаза. Та стояла перед нею навытяжку, протягивая на обтянутой белой перчаткой ладони изумительный перстень с рубином. — Прекрасная госпожа, это не ты потеряла? Глазки у Темани блеснули при виде дорогой побрякушки, но она вежливо покачала головой, чуть-чуть улыбнувшись. — Очень красивый... Но это не моё. — Жаль, очень жаль, — молвила Северга с хорошо разыгранным огорчением. — Такая красота подходит только тебе. — А, я поняла, — усмехнулась Темань, стреляя томным взором. — Это такой способ завязывания знакомств? — Ты меня вмиг раскусила, мудрая госпожа, — осклабилась Северга в обольстительном волчьем оскале. — Ты разрешишь присесть рядом? — Что ж, прошу, — был милостивый ответ. Расположившись подле Темани на скамейке, Северга запечатлела на ручке красотки почтительный поцелуй, а та спросила, разглядывая её с плохо скрытым удовольствием (любила она форму, что поделать): — И часто ты знакомишься с девушками таким смелым образом? (Обращение на «ты» в Нави было общепринятым, а «вы» выражало подчёркнутую холодность и даже вражду). — На такую смелую наглость мне довелось решиться только при виде тебя, — ответила Северга. Сперва Темань приняла её за мужчину, а узнав правду, немного смутилась — впрочем, лишь совсем немного. Понятие об учтивом светском обхождении Северга имела, будучи всё-таки дочерью знаменитой зодчей, но чтобы ухаживать за образованной девушкой, требовалось кое-что большее, чем просто личное обаяние. Навья не была начитанной, не любила стихов — чем же она могла очаровать утончённую барышню? Северга решила не мудрствовать и просто быть собой, то есть — лихим воякой, побывавшим на множестве кровавых ратных полей. Следовало лишь смягчить жёсткие грани, о которые Темань могла порезать свою нежную душеньку и испугаться. Предварительно кое-что узнав о девушке, навья предполагала, что такой образ ей понравится, и не прогадала. Рассказы о битвах (разумеется, без излишних кровавых подробностей) увлекли Темань до блеска в глазах, а дальше всё пошло как по маслу. Привлекало девушку и оружие, и она подолгу с удовольствием любовалась саблей Северги. Та подмигнула: — Если хочешь, могу научить. Это предложение тоже попало в цель. Рука у Темани была, конечно, для оружия слабовата, но кое-каким приёмам Северга её обучила — всё в том же саду, где они встречались в одно и то же время. Когда они поцеловались поверх скрещенных клинков, навья поняла: очаровательная золотая головка вскружилась. — Воин из меня, конечно, не получится, — проговорила тогда Темань, пожирая Севергу туманно-нежным, испуганно-очарованным взором. — Но всё это так безумно увлекательно... Сабли были скрещены у них под подбородком; одно неосторожное движение вверх — и клинки могли бы разрезать потянувшиеся друг к другу губы, как ножницы. — Даже не знаю, что меня больше волнует и притягивает — то, что ты воин, или что женщина, — сказала Темань, бурно дыша после долгого, глубокого и нежного поцелуя. — Я никогда не видела подобных тебе. То есть, я хочу сказать, таких же... великолепных. Одним точным и звонким ударом Северга выбила из её руки саблю, а в следующий миг девушка очутилась в её крепких объятиях. — Поверь, и то, и другое сочетается во мне в такой сплав, который тебе ещё нескоро приестся, — не без доли самоуверенности проговорила она. И эти нескромные слова несли в себе правду. Темань была готова к следующему шагу, всё в её сияющих глазах говорило об этом, но Северга не спешила тащить красотку в постель. Настало время для исполнения второй части её замысла. Убийца Гырдана (имя его Северга вымарала из своей памяти; имени он был недостоин) слыл большим любителем гульнуть в питейных заведениях. А где винные пары, там и склоки-драки. До сих пор этот прожигатель жизни выпутывался из последствий своих поединков с помощью высокопоставленной жёнушки, но — не на сей раз. Северга зашла в злачное место, где он щедро угощал всех направо и налево; глядя на этого красивого, ухоженного щёголя, она невольно с неприязнью вспоминала отца. На какой-то должности этот бездельник значился, но чисто условно. Жалованье ему начислялось, но время своё он проводил не в полезном труде, а в пирушках и поединках. Веселье гудело, все пили и шумели, а Северга сидела молчаливая, мрачная и трезвая, всем своим видом выбиваясь из общего хмельного угара. Чтобы разжечь в недруге драчливый пыл, нужен был самый незначительный повод: пролить на его щегольские штаны напиток, задеть плечом, наступить на ногу, да даже просто косо посмотреть. Именно косой, а точнее, пристальный взгляд и стал искрой, разжёгшей пламя боя. — Эй! Чего уставился? — спросил этот засранец, задиристо прохаживаясь около столика Северги. — Ты что, не знаешь, что воспитанные люди не пялятся на других? — У меня с воспитанием всё в порядке, — ответила навья с каменным лицом. — А вот у ВАС, милейший, оно хромает. Лезть с пьяной рожей к незнакомым людям и дышать им в лицо перегаром — далеко не образец безупречного поведения. Гадёныш проглотил наживку. Ноздри его раздулись, глаза засверкали воинственными искорками, он засопел-засвистел носом — одним словом, чувства его распирали изнутри. — Значит, вам не нравится моё дыхание и моё лицо? — тоже переходя на враждебное «вы», прорычал он. — Что ж, в таком случае нас рассудит только оружие. Северга поднялась и учтиво щёлкнула каблуками. — Извольте. Я к вашим услугам, — ответила она с холодным кивком-поклоном. Поединок разразился прямо под крышей заведения, среди столов. Полетели на пол черепки битой посуды, посетители прыснули в разные стороны, но увлекательное зрелище пропускать не хотели — глазели, прижимаясь к стенам. Свидетели были Северге только на руку. Бездельник-забияка владел саблей недурно, но как гражданское лицо; где уж было ему тягаться с выпускницей школы головорезов, мастерицей военного дела, закалённой во множестве битв... Удары хмарью он использовал слабо и неумело, полагаясь, в основном, на клинок. Не обошлось, конечно, без лихих прыжков по столам, качания на люстре и прочих дешёвых приёмчиков, рассчитанных на зрительские впечатления. Северга дала противнику покрасоваться и потешить толпу, а потом одним ударом обезоружила его и сбила с ног. Придавив ему грудь сапогом и приставив острие сабли к горлу, она усмехнулась: — Сударь, вы проиграли. Следующим ударом я вас обезглавлю. Впрочем, у вас есть право выкупить свою жизнь, и я не хочу лишать вас его. Пусть всё будет по правилам, а не так, как вы иногда грешите с иными противниками. Последнее она произнесла с особым ударением и значительностью. Хмелёк, конечно, плавал у мерзавца в голове, но соображал он сносно. До него дошло, что повод у поединка был не так прост, как казалось на первый взгляд, и корни его тянутся в какое-то неприятное прошлое. — Кто ты? — вскричал он, извиваясь под ногой Северги и перескакивая вновь на единственное число в обращении. — О чём ты говоришь? Что тебе нужно на самом деле? — Сообразил, мразь, — оскалилась в ледяной ухмылке Северга. — Что ж, я освежу тебе память. Ты убил достойнейшего из воинов, убил подло, использовав его слабость и нанеся удар вместо того, чтобы подать руку. Благородные и ВОСПИТАННЫЕ люди так не поступают, милейший. Но смерть для тебя была бы слишком лёгким выходом. Поэтому откупайся, падаль, предлагай! А я посмотрю, какую цену от тебя принять. — Бери всё, что хочешь! Я на всё согласен! Я всё отдам! Выбирай! — заскулил поверженный убийца. — Всё? — Северга склонилась ниже, изогнула бровь. — Отлично, я выберу. Твоя дочь Темань меня вполне устроит. — Нет! Нет! — завыл подлец. — Только не её! Только не мою девочку! — Ну, нет так нет. — И Северга занесла саблю для последнего удара. — Стой, стой! — забился, заголосил убийца. — Подожди! Я не решаю такие вопросы, обратись к моей супруге, она всё уладит! — Конечно, уладит. — Северга убрала саблю в ножны и сняла ногу с груди негодяя. — Куда ж она денется... Оплатив заведению нанесённые убытки, Северга отправилась в другое. Не мешало и на самом деле выпить. С собой она прихватила парочку свидетелей поединка и составила письмо супруге своего врага, в котором объясняла суть дела и обращалась с требованием о выкупе. Свидетели, получив щедрую награду, поставили подписи, заверяя получательницу письма в том, что всё так и есть. Так того требовал свод правил поединков — закон, который надлежало исполнять всем неукоснительно. Отступления от него карались и телесно, и имущественно, а в особо тяжёлых случаях и жизнью можно было поплатиться. В семь утра Северга уже звонила у ворот особняка градоначальницы. Её впустили. Госпожа Раннвирд была ухоженной, но весьма упитанной женщиной с большой грудью — властной матерью семейства. Светлые с проседью волосы она носила в пышной причёске, а сапогам предпочитала чулки и туфли с пряжками. Впрочем, её далеко выступающий круглый живот под свободным кафтаном не являлся особенностью телосложения: супруга врага вынашивала дитя. — Я получила ваше письмо, — сказала она. — И признаю правомочность ваших требований. Муж уже всё мне рассказал. Свидетелей около сотни, всем рот не заткнёшь, всех не подкупишь, увы. Я так и знала, что однажды пристрастие моего непутёвого супруга к разгульной жизни приведёт к чему-то непоправимому, но сейчас речь не об этом. Ваше требование очень суровое, сударыня. Не могли бы вы удовольствоваться денежным выкупом? В средствах мы не стеснены. Вы будете обеспечены на всю оставшуюся жизнь. Северга не повышала голоса и была безупречно вежлива, щеголяя выправкой, но с каждым её словом лицо матери Темани вытягивалось всё больше, а в глазах проступала мерцающая смесь горя и сдержанного гнева. — Госпожа Раннвирд, моё требование не может быть изменено, — сказала Северга холодно. — Денег я не приму, они не могут участвовать в разрешении дела чести, коим является мой с вашим супругом поединок. Я пришла за девушкой и уйду только с нею. За свою дочь можете не бояться, её жизни и здоровью ничто не угрожает. Она по-прежнему будет жить в сытости, холе и неге, но уже не в вашем, а в моём доме. — Но в каком качестве она станет там жить? — с трясущейся челюстью спросила госпожа Раннвирд. — В качестве моей жены, если так можно выразиться, — поклонилась Северга. — Дело в том, что мужчинам я предпочитаю женщин — уж такова моя суть. Градоначальница ловила воздух ртом. — Но... Но... — чуть ли не со слезами забормотала эта обычно властная, а сейчас растерянная и потрясённая госпожа. И вдруг разразилась исступлённым рыком: — Вы — мерзавка! Заберите лучше меня, делайте со мной всё, что угодно, только оставьте в покое Темань! — Ну что вы, госпожа моя! — серьёзно проговорила Северга. — Я хоть и отъявленная мерзавка, но и у меня есть рамки, которых я не переступаю. Женщина в положении — святыня, на которую я не смею покушаться. От души желаю вам благополучно разрешиться от бремени. Пусть это будет девочка. — У вас нет души, — процедила госпожа Раннвирд сквозь нервно дрожащие, до судорог стиснутые челюсти. — Матушка, всё в порядке, — раздался в гостиной весёлый, звонкий голосок, и в комнату вбежала вприпрыжку Темань — в жемчужно-сером наряде, такого же цвета сапожках и с украшенной перьями причёской. — Я согласна стать выкупом! Пусть батюшка не беспокоится за свою жизнь, она останется при нём. — Дочь! Что значит — ты согласна? — обратила на неё градоначальница выпученные глаза. — Как это понимать? — Так и понимать, матушка. — Темань прильнула к Северге, просовывая руку ей под локоть. — Я сама этого хочу, не волнуйся. Я уже большая девочка и могу решать свою судьбу. Пусть мне приготовят повозку, а я пока пойду собирать вещи. — Её губки коснулись уха Северги, и навья услышала еле уловимый шёпот: — Ты неподражаема! Вещей у неё набралось немало, пришлось для них отвести отдельную повозку. В тёмно-коричневом дорожном наряде, который оттенял лишь белый шейный платок с драгоценной брошью и белые пёрышки на шляпе, Темань была свежа, юна и обворожительна. — Отнеси меня в повозку на руках, — потребовала она томно. Похоже, она принимала всё происходящее за любовное похищение. Северга не спешила её в этом разуверять, так было даже удобнее. Подхватив девушку, она медленно спустилась по лестнице, и никто не чинил ей препятствий, а Темань тёплым полукольцом руки обнимала её за шею. — Сударыня, — обратилась Северга к бледной госпоже Раннвирд, вышедшей следом за ними с непокрытой головой. — Последняя просьба: напишите, пожалуйста, расписку о том, что отпускаете дочь в соответствии с положением свода правил поединков «О выкупе». Так будет надёжнее и правильнее с точки зрения закона. Получив сию бумагу, Северга вскочила на сиденье рядом с Теманью и крикнула носильщикам: — Трогайте! Повозка мягко понеслась по улице, а Темань с возбуждённым смехом повисла у Северги на шее. Её переполнял упругий и звонкий восторг, красивые голубые глаза сияли счастьем и влюблённостью, и навье даже стало немного жаль рассеивать её заблуждения. — Это потрясающе, просто потрясающе! — всплёскивая руками, смеялась девушка. — Твоя находчивость не знает границ! Это ж надо было такое выдумать! Выкуп... Ох, я сейчас умру! Какое у матушки было лицо... Ох, не могу! Северга хранила холодное, непроницаемое молчание, и её глаза мерцали стылыми клинками из-под полей надвинутой на лоб шляпы. Смех Темани смолк, словно схваченный морозом этого взгляда цветок. — Что с тобой? Отчего ты такая мрачная? — растерялась она. — Всё же было замечательно! Мне безумно понравилось... — Что тебе понравилось, моя крошка? — Северга пронзала девушку льдисто блестящим взором, показывая своё истинное лицо — без любезной, обольстительной маски, которую она носила в начале их знакомства. — Ну... Ты же устроила всё это ради меня? Ты нарочно затеяла поединок с моим отцом, чтобы меня забрать в качестве выкупа за его жизнь, ведь так? — пролепетала Темань. И неуверенно возобновила свои восторги: — Это был просто верх изобретательности с твоей стороны! Я сама давно хотела сбежать из-под матушкиной власти. Она меня душила и угнетала, не давала мне проявлять себя так, как мне того хотелось. Только я не знала, как всё это осуществить... Но тут на моё счастье пришла ты, моя избавительница! — Сцепив пальцы нервным замком и взбудораженно дыша, Темань опять рассмеялась: — Это просто безумие какое-то! До сих пор не могу поверить, что это случилось со мной! Начал накрапывать дождь, и ноги носильщиков шлёпали по лужам. Навья опустила стёкла в дверцах повозки, чтобы вода не брызгала внутрь. — Нет, моя милая, всё немного не так, как ты себе представляешь, — сказала Северга, с усталым прищуром наблюдая за косыми струйками. — Поединок с твоим отцом был ради тебя лишь отчасти. На самом деле твой батюшка убил того, кто был мне очень дорог — отца моей дочери и достойнейшего из воинов. Убил нечестно и поэтому должен был за это ответить. Смерть — слишком лёгкая кара для него. Поэтому я забрала у него дорогое сокровище — тебя. Своё наказание в этом обрела и твоя матушка: нечего было потворствовать этому тунеядцу. Ненавижу таких засранцев. Таких сразу давить надо, а не баловать и лелеять. — Северга сурово сжала губы, вновь вспоминая отца. Мертвенная тень медленно набегала на бледнеющее хорошенькое личико Темани, глаза застыли тающими льдинками, роняя огромные капли. — Значит... всё это — обман? Всё, что у нас было? И все твои прекрасные слова о чувствах... просто ложь? — Звонко-нежный голос девушки осип, поблёк, превратившись в сдавленный хрип. — У нас с тобой ничего толком и не было ещё. Ну, кроме поцелуйчиков, — усмехнулась Северга. — Не волнуйся, будет. Всё будет, дорогая. Глаза Темани сверкнули звериным огнём, красивое лицо исказилось в яростном оскале. — Ненавижу тебя! — низко, хрипло прорычала она — куда только делся её утончённый лоск! — Дрянь, тварь... Мерзавка! — Ого! Однако! — изогнула бровь Северга, невольно залюбовавшись этой переменой. — А ты у нас, оказывается, горячая красавица! И зубки есть... Вот только ругаться совсем не умеешь. — Гадина! — выплюнула Темань, шумно дыша. — Ну, это уже получше. — Северга, откинувшись на спинку сиденья, от души забавлялась, хотя тонкая струнка неуместного сочувствия всё-таки постанывала где-то в необозримой глубине души. — Да, милая, давая мне сии лестные определения, ты попала в точку все четыре раза. Я дрянь и тварь — что есть, то есть. Но любовь твоя мне и не нужна, меня всё и так устраивает. Я воин, моя жизнь — битва, и мой путь — это путь смерти. На нём нет места привязанности. Всё правильно, лучше испытывай ко мне ненависть. Зато не огорчишься, когда меня убьют — напротив, порадуешься. Уж этого-то удовольствия я тебя не лишу, будь уверена! — Я тебя сама убью! — рычала девушка, скаля беленькие, острые и хорошенькие клыки. — Проклятье на весь твой род! — О, какие изысканные выражения! — Северга щурилась насмешливо-ласково, но в глубине её глаз всё равно мерцали блёстки инея. — Тебе таки удалось меня впечатлить. Не зная, что ещё предпринять, Темань попыталась выскочить из повозки на ходу. — Помогите! — кричала она. — Я похищена! Северге пришлось слегка применить силу, чтобы усадить её на место. — Вот ты у меня забывчивая! Всё ведь по закону, дорогая. — И Северга похлопала себя по правой стороне груди. За пазухой захрустела бумага — за подписью и печатью самой госпожи Раннвирд. Темань бросилась на Севергу в попытке достать и уничтожить расписку, и тут уж навья была вынуждена успокоить её ударом хмари. Она не усердствовала, всё-таки учитывая, что перед нею — девушка, а не вражеский воин, но Темани и совсем лёгкой «оплеухи» хватило, чтобы закатить глазки в беспамятстве. А может, и прикидывалась. Во всяком случае, на некоторое время возня в повозке стихла. — Отдохни, моя хорошая. Уж больно много шуму от тебя. — Северга потёрла горящие на щеке следы коготков красотки. Она бережно приподняла бесчувственно откинувшуюся золотоволосую головку и поцеловала будущую «супругу» в приоткрытые губы. Та не дёрнулась — значит, и правда была без сознания. Дорога заняла пять с половиной дней; два раза приходилось останавливаться в гостиницах, дабы и носильщикам дать отдых, и самим выспаться в постели, а не сидя. Северге приходилось не спускать со своего драгоценного «выкупа» глаз, чтобы тот что-нибудь не учудил — например, вроде попытки побега. Впрочем, бежать Темань не пыталась, но Северга всё равно была настороже и спала вполглаза. Погода совсем испортилась: то и дело шёл дождь со снегом, и в повозке стало холодно. Выносливую Севергу это не беспокоило, а вот Темань зябла, но гордо молчала. — Замёрзла, крошка? Давай, погрею тебе руки, — предложила Северга. — Не трогай меня, — последовал угрюмый ответ. Темань сжалась в комочек в углу сиденья. — Не жмись к дверце, там дует, — посоветовала навья-воин. — Лучше иди ко мне. На Темани был плащ, но она и в нём дрожала, и Северга укутала её сверху своим. Девушка не противилась, а ночью, когда повалил снег, позволила Северге завладеть её руками. Растирая и грея их дыханием, навья усмехнулась: — Ну, вот так-то лучше. А то — «не трогай», «не трогай»... А Темань проговорила: — Значит, у тебя есть дочь? В это трудно поверить... Северга усмехнулась, дыша на её холодные пальцы. — Есть. Всякого, кто попытается причинить ей вред или отнять её у меня, я убью без раздумий. И поэтому-то я знала, что просить в качестве выкупа, а вернее — кого. Темань отняла у неё свои руки, спрятав их под плащом. — У тебя нет сердца, — проронила она. — Ты чудовище. — Я знаю. — Северга невозмутимо откинулась на спинку сиденья, откручивая пробку фляги. — Такие гадины, как ты, не должны рожать детей, — процедила девушка, колюче сверкая глазами в сумраке. — Я и не собиралась рожать. — Северга отхлебнула глоток горячительного. — Так получилось. Но я не жалею, что на пятнадцать месяцев выпала из жизни войска, вынашивая, а потом кормя дочь грудью. И у меня нет сердца не потому, что я тварь, а потому что я оставляю его с ней. Женщине оно никогда не будет принадлежать. На место они прибыли поздно вечером. Утомлённая дорогой Темань не отказалась от купели с тёплой водой и душистым мылом, но в её глазах блестела тревога. Северга, впрочем, в самую первую ночь её трогать не стала: нужно было дать девушке отдохнуть и освоиться. В завоеваниях Дамрад в то время настало некоторое затишье, и служба Северги проходила весьма условно — по месту жительства. В основном это были военные учения и охрана общественного порядка в городе. Жалованье за это, конечно, начислялось существенно меньшее, чем за боевые действия, но нужды Северги всегда были скромны. Она даже успела скопить неплохие сбережения — разумеется, не так много, как ей обещали за Темань, но на несколько лет хватило бы. Однако с появлением новой обитательницы в доме её траты возрастали: на одни лакомства уходила целая прорва денег. А девушка привередничала и бунтовала — то отказывалась от еды, то требовала самых изысканных блюд, испытывая терпение Северги. Но терпением навья обладала. Возникали с Теманью и иные хлопоты. Однажды Севергу вызвали к главе города — по поводу девушки, которую она якобы силой держала у себя дома. В приёмной у градоначальницы навья увидела саму виновницу своей головной боли: Темань сидела в кресле раскрасневшаяся, сверкая очаровательными возмущёнными огоньками в синеве своих очей. На стол главы города легла расписка, и та, пробежав бумагу глазами, сказала: — Прости за беспокойство, Северга, у меня больше нет вопросов. Не смею тебя долее задерживать. — И добавила с поклоном, обращаясь к девушке: — Госпожа Темань, всё законно. Весьма сожалею. Из приёмной они возвращались вместе — пешком, под ручку, почти как образцовые супруги. Заплаканная Темань хотела ехать, но слуг-носильщиков с повозкой навья постоянно не держала, а в случае редкой необходимости пользовалась наёмными. Темань всхлипывала и нервно вытирала глаза, но Северга её не утешала. В ту же ночь она решила, что дала Темани достаточно времени опомниться. Когда Северга распахнула дверь гостевой спальни, девушка съёжилась в комочек, натягивая на себя одеяло. — Не бойся, красавица, — усмехнулась навья. — Испробовав удовольствие, которое я могу тебе подарить, ты забудешь все свои слёзки и станешь просить добавки. Я умею доставлять наслаждение, поверь мне. — Не надо, пожалуйста, — пролепетала Темань. — Я не хочу. Каблуки сапогов Северги гулко стучали по мраморному полу спальни, а потом вступили на мягкий, поглощающий звуки ковёр. — Зато я хочу, моя милая. У тебя было время отдохнуть и успокоиться. Она сорвала с себя рубашку, открыв своё сильное, покрытое тугими, лоснящимися мускулами туловище. Его украшал жестокий, но завораживающий рисунок шрамов. Раздетая лишь до пояса, Северга прямо в обуви заскочила на постель, а Темань, вжавшись в изголовье, оскалилась и зарычала. — Предупреждаю... Если тронешь меня, то... — То — что? — Северга медленно надвигалась, собираясь поймать этого ясноглазого волчонка в объятия. — То я убью тебя! Темань бросилась в гостиную и схватила со стены дорогую наградную саблю, ножны и рукоять которой сверкали золотом и россыпью драгоценных камней. Это было настоящее произведение искусства, пожалованное Северге Владычицей Дамрад за один из успешных военных походов. И камни, и оскаленные клыки Темани, и налитые яростью глаза сверкали — ледяные и прекрасные. Северга, безоружная, подошла к ней вплотную. Ладони она держала открытыми и повёрнутыми к девушке, дабы показать, что в них ничего нет. — Убей меня, милая, — сказала она, подставляя холодно сверкающему клинку обнажённую грудь. — Я не боюсь смерти и не цепляюсь за жизнь. Но если мне предложат выбор, когда умереть — сейчас, от руки прекрасной женщины, или позже, от вражеского меча, я выберу первое. Убей меня, но только прошу: сделай это нежно. Острие сабли упёрлось ей в кожу, продавив ямку. А Темань уже тряслась всем телом — губами, ресницами, руками и слезами. Они катились из её глаз, налившихся страдающей сапфировой синью, а рука дрожала всё сильнее: не пошли впрок уроки в городском саду. Северга двинулась вперёд, и из-под острия поползла алая струйка — пустяковый укол, но на Темань он произвёл ошеломительное впечатление. Сабля со звоном упала, и девушка с коротким рыданием прижала пальцы к губам. Изнеженная барышня никогда не видела настоящей крови и настоящих смертельных ран, но ей было простительно. — Ну всё, всё. Пойдём. Уже ничто не помешало Северге подхватить Темань на руки, отнести обратно в спальню и медленно, торжественно и нежно водворить в постель. Унимая дрожь девушки, навья покрывала её поцелуями и одновременно раздевала донага, а та уже не сопротивлялась — только зажмуривалась и роняла слёзы. Когда поцелуй коснулся её губ — пробный, осторожный — она замерла, но впустила Севергу. Руки Темани бездействовали, и навья шепнула: — Обними меня. Не бойся шрамов: они уже отболели. Ладошка девушки заскользила по плечу Северги; дрожь у Темани уже почти прошла, только остались мерцающие отголоски в зрачках. — Смелее, родная. — Навья упивалась губами Темани, налитыми соком молодости, нежно покусывала их и посасывала, не обходя лаской ни один уголок. Первое впечатление должно было остаться незабываемым по своей сладости; только такое будет способно утопить в себе всю последующую возможную боль. Северга делала всё для того, чтобы сладость перебивала всё остальное. От поцелуев девушка то замирала, то вздрагивала, то вдруг начинала задыхаться. Она словно охмелела, её глаза затянулись дурманной дымкой, а Северга добавляла ещё своих стальных чар, от которых Темань растекалась в её руках мягким воском — лепи всё, что хочешь. Навья вошла в неё хмарью, по которой влила в девушку вспышку своего острого желания. Темань ахнула и замерла, а потом выгнулась с широко раскрытыми глазами, будто её пронзили мечом. Северга начала медленные толчки, вонзаясь всё глубже и ускоряясь, и по хмари к ней покатился от девушки сгусток наслаждения — осязаемый, горячий, бьющийся, невыносимо-лучистый. Навье-воину даже не нужно было раздеваться до конца, чтобы всё ощутить в полной мере: хмарь проникала в неё радужной пуповиной. Это нужно было впитать, усвоить, переварить, и они на некоторое время застыли в покое. Ноги Северги в сапогах были широко разбросаны по постели, а Темань прильнула к ней, поджав свои. Медленно, словно во сне, ладонь девушки с подрагивавшими, растопыренными пальцами ползла по плечу Северги в сторону груди. Глаза Темани, то ли задумчивые, то ли ошарашенные, затерялись взглядом в пустоте. Северга с удовольствием вздохнула, расправляя лёгкие, приподнялась на локте и склонилась над девушкой. — Ну что, милая? Хочешь ещё? Темань очнулась от своей неподвижности, и в её взгляде проступила смесь жалобного недоумения, сладостного потрясения и страха. Нет, она боялась не Северги, она боялась умереть от наслаждения, входившего в неё клинком. — Мне на службе надо быть в шесть утра. — Северга блаженно прильнула к её губам, словно отпила глоточек чего-то вкусного и пьянящего. — Но с тобой я хоть всю ночь готова не спать. — Все эти слова про расплату... Расписка, выкуп... Всё кажется бредом, — пробормотала Темань как бы в полусне. — Когда ты делала это со мной, я видела и чувствовала прежнюю тебя... Ту, которая была вначале. К чему ты сказала всё это жестокое, злое?.. Я не верю в это. Оно исчезает, когда ты так сладко целуешь меня. А когда ты внутри меня, я верю... Нет, я знаю, что ты любишь меня... Любишь! — Родная моя, не путай телесное с душевным. — Быстро и сухо чмокнув её, Северга поднялась: пожалуй, поспать перед службой всё-таки стоило. — Я просто доставляю тебе и себе удовольствие, а всё остальное — твоё богатое воображение. Нужно было искоренять эти девичьи бредни о любви, и на следующую ночь Северга потрясла и напугала Темань жестокостью. Девушка тряслась мелкой дрожью, вся искусанная, а на шёлковых простынях алели кровавые пятна. Входила Северга на сей раз уже не хмарью, а пальцами — безжалостно и грубо, и Темани пришлось туго. — Всё ещё веришь в мою любовь? — рычала она девушке в ухо. С полными слёз глазами Темань рявкнула и сама впилась зубами Северге в плечо. Навья заревела раненым зверем, но не ударила девушку, хотя желание шмякнуть её о стенку на миг защекотало ей нутро. — Прости... прости меня, — тут же залепетала красавица. — Не проси прощения за то, что считаешь правильным! — рыкнула Северга и впилась ей в шею кровавым засосом. Нет, зубами оцарапала лишь немного, но пятен багровых наставила — будь здоров. Чтобы в шесть быть на службе, вставать приходилось в полпятого. Голова звенела тяжестью: не выспалась. Северга промыла глаза ледяной водой, забралась в купель, но долго нежиться не стала. Мерзкое чувство вины заползало в пищевод, горело там изжогой. Собрав на поднос завтрак, она добавила к нему изысканное пирожное в крошечной коробочке с шёлковой ленточкой, завязанной в виде сердечка: нежным, чувствительным девицам такие знаки внимания должны были нравиться. Навья проскользнула в спальню и тихонько оставила поднос на столике рядом с кроватью. Темань мило, беззаботно и сладко спала уже на чистом белье, и тени от её пушистых ресниц на щеках защекотали сердце Северги — мягкие, детски-невинные. Шарахнувшись от этого чувства, навья отправилась одеваться. Дом уже всё заботливо приготовил — и свежую, пахнущую чистотой рубашку, и мундир, и начищенные до блеска сапоги. Завязывая перед зеркалом шейный платок, Северга заметила краем глаза тень. К ней шла Темань в ночной сорочке, зябко кутаясь в шерстяной плед. На отопление навья, грешным делом, частенько скупилась, а уж зима была на пороге: лужи на улице подморозило. — Рань такая... Чего вскочила? Иди, вздремни ещё. — Северга избегала встречаться с девушкой взглядом, но слова прозвучали буднично, просто. Как-то... по-родственному, что ли. — Доброе утро, — проворковала Темань со смущённой улыбкой, протирая очаровательно заспанные глаза. — Благодарю за завтрак, это так мило с твоей стороны. — Не стоит благодарности, — проронила Северга, проверяя, все ли пуговицы застёгнуты и ровно ли висит сабля. Это на поле боя можно было не обращать внимания, даже если штаны порвались на заднице: в пылу драки — не до опрятности, выйти б живой. А в мирное время изволь быть начищенной и подтянутой. Из рядовых Северга уже давно выбилась в сотенные офицеры и сама драла подчинённых в хвост и в гриву за неряшливость. — Знаешь, я подумала... Ты можешь быть разной. — Темань робко льнула к плечу Северги, заглядывая вместе с нею в зеркало. — Такой бесконечно, обволакивающе нежной... Колдовски-нежной, сладко-нежной. И... такой, как вчера. Ты боишься, что тебя полюбят, и сама боишься любить. Поэтому ты хочешь казаться страшной, бессердечной, злой. Но ты не такая. — Не рисуй себе красивых образов, милая. Чтоб потом не было больно, когда они разобьются. Северга сдвинула брови, сухо отстранилась, надела плащ, надвинула шляпу, натянула перчатки. Наверное, за вчерашнее всё же стоило извиниться и на словах, а не только пирожным, но рот сам сомкнулся — упрямый, жёсткий и холодный, слова ласкового не вытянешь. Глаза из-под шляпы — как два кинжала, да ещё шрам этот — жуткая образина. Нерадивых подчинённых припугнуть — самое то, а вот девушку целовать — уже сомнительно... Впрочем, целовались ведь, и Темани, кажется, нравилось. Но с этим тоже не следовало усердствовать: от поцелуев у самой Северги что-то таяло внутри, растекаясь сладенькой жижей, а быть ей надлежало несгибаемым ледяным клинком. — Всё, детка, я спешу. До вечера. Не скучай тут. — Прощание вышло сухим и прохладным, и в глазах девушки замерцала грусть, но навья запрятала нежность в дальний карман. Приказав дому топить в два раза жарче, Северга вышла в утренний морозный сумрак. Лёд луж хрустел под каблуками. Впрочем, чтобы Темань не скучала, торча целыми днями дома, следовало её чем-то занять. Прискорбные последствия безделья Северга слишком хорошо знала, два ярких примера сразу вставали перед глазами — их с Теманью отцы. То ли дело — мужья Бенеды! С утра до ночи вкалывали, но у знахарки в хозяйстве каждому находилось применение. Там по-другому было просто нельзя, не выжить. А городские хлыщи так и норовили сесть на шею состоятельной или просто трудолюбивой, деловой супруге. Пустив в ход свои связи, оставшиеся ещё от матери, Северга договорилась насчёт должности для Темани — сходной с прежней, секретарём-письмоводителем в городской управе. С главой города навья была на короткой ноге; та пообещала всё устроить наилучшим образом. — Опять эта серая, скучная, невыносимая служба! Перебирание бумажек... — сморщилась Темань. — Матушка тоже меня туда в своё время засунула, хотя это мне совершенно не по душе. Над городом кружился снег, и в доме, несмотря на усиленное отопление, всё равно было прохладно: построившая его Воромь не любила жару и, видимо, заложила в нём какие-то ограничения по накоплению тепла. Северге было всё равно, а вот мерзлячка Темань не вылезала из пледа и пила горячее молоко и отвар тэи чуть ли не вёдрами. Сейчас она, стоя у окна, грела руки о чашку с отваром и жевала печенье. За стеклом чернело вечернее небо, а отделка домов излучала приглушённый, холодно-лунный свет — в городе никогда не было полной тьмы. Остановившись у девушки за плечом, Северга спросила: — А что тебе по душе? О таких вещах они почему-то не разговаривали ранее. Северга не любила, когда к ней непрошенно лезли с «задушевными» беседами, и сама старалась не приставать к другим ни с чем подобным. Но тут волей-неволей приходилось спрашивать. — Я люблю живопись и изящную словесность, — немного повернув голову, сказала Темань. Она словно не открывалась Северге до конца, защищаясь пледом и этим полуоборотом плеча. — М-м... Значит, картины и стишки, — проговорила Северга. — Книги, — поправила Темань. — Ладно, пусть книги. Ну так рисуй, пиши, кто ж тебе не даёт! — пожала навья плечами. — Из-за службы у меня совершенно не оставалось ни времени, ни сил на это, — вздохнула девушка. — Приходилось выбирать что-то одно. А матушка не одобряла моих занятий. Говорила, что всё это глупости, которые меня не прокормят. — Хм. — Северга потёрла подбородок, борясь с желанием развернуть Темань к себе лицом и хорошенько заглянуть ей в глаза — так, чтоб у той душа в пятки ушла, как у Рамут. — Твоя матушка права, этим не очень-то проживёшь. Я, если честно, в искусстве ни в зуб ногой. Красивая картина или мазня — для меня всё едино, не отличу. А книг я прочла всего с десяток за всю жизнь, так что тут я тебе не советчик, уж прости. Есть у тебя там какой-то дар или нет его — судить не возьмусь, ибо рассуждать надо только о том, в чём сам разбираешься. Но ты подумай, милая: а вдруг у тебя творчество не задастся? Что делать будешь, м? А служба, какая ни есть — скучная, серая — худо-бедно кормит. — Ты сейчас говоришь, как моя матушка, — поморщилась Темань. — Ну, уж прости, что напоминаю тебе её, — усмехнулась Северга. — Я вот сегодня с тобой, а вдруг завтра опять война? С нашей государыни станется. Её хлебом не корми, дай повоевать... Одна останешься, без средств? Или к матушке опять под крылышко? Нет, ты пойми, мне денег не жалко, хоть и кровью мне они достаются. Красной такой, тёплой. Той, что в жилах у меня течёт. Но зато они мои, понимаешь? Мои, а не чужие. Бумажки ей неохота перебирать... Каждый делает то, что умеет. Я воюю, ты бумажки перекладываешь. Но мы ни от кого не зависим. Ни от матушки с батюшкой, ни от супруга, ни от любовников-любовниц. Тебе охота, что ли, стать такой, как твой отец? У меня похожий был — тоже тунеядец. Кончил плохо: сдох с перепоя. Не люблю таких... Нутро моё не терпит их. Как блохи: кровь сосут, а пользы никакой. Нет, золотце моё, иди и работай. — Северга приподняла за подбородок уныло скривившуюся мордашку Темани. — И рожи мне не корчи тут кислые... Иди и ничего не бойся, я уже обо всём договорилась. Прямо завтра и ступай, тебя ждут. А книжки... Ну, на досуге пиши, что ли. Что ещё остаётся?.. — Договорилась, а меня даже не спросила, хочу ли я, — буркнула Темань. — Так, отставить. — В голосе Северги опять звякнула военная сталь; дочка всегда пугалась, услышав её — вот и плечи Темани вздрогнули. Смягчая резкость, навья слегка прижала эти красивые, покатые плечики, погладила. — «Хочу», «не хочу»... Жизнь плевала на наши хотелки. Ты ж вроде «большая девочка и сама свою судьбу решать можешь», нет? За ручку тебя водить я не буду. Я сделала, что могла, дальше сама крутись. Ну что, пойдёшь завтра насчёт должности? Темань вздохнула. Северга легонько встряхнула её за плечи: — Не слышу! — Хорошо, пойду, — проронила девушка. — Вот и умница. — Северга всё-таки развернула её к себе и поцеловала в тёплые и влажные от отвара губы. — Ты чувствуешь себя в ответе за меня, — хмурясь, проговорила Темань. — Не стоило так беспокоиться, я бы сама как-нибудь... — Вижу я, как ты «сама», — хмыкнула Северга. — Пока тебя не пнёшь, ты с места не сдвинешься. Темань нахохлилась и прильнула к её груди усталой пташкой, и навья с недоумением и досадой поморщилась: так ведь и впрямь за добренькую можно сойти. Искусать её, что ли, в постели хорошенько? Нет, ей завтра насчёт должности идти, ещё не хватало всяких нательных «украшений». Сегодня, пожалуй, сладкая нежность. Позже, окутанная прохладой ночи (после десяти вечера в доме наставала пронзительная зябкость — по каким-то неведомым неизменяемым настройкам, заданным Воромью), Северга любовалась обнажённой спящей девушкой. Та во сне сжимала ноги вместе, словно желая подольше удержать в себе эхо наслаждения, которое Северга долго и основательно плела ловким языком, но не словесно, а «поцелуями» ниже пояса — самозабвенными, безотрывными. Соединив себя с Теманью жгутом из хмари и лаская ртом этот лакомый кусочек, навья тут же получала сладостную, ослепительно-щедрую отдачу. Доведя Темань до полного изнеможения и измучившись сама, Северга зачем-то поцеловала заснувшую девушку в лоб. Что-то покровительственное, неуместно-родительское было в этом. «Неужели я люблю тебя, дочь моего врага?» — думалось ей. Нет, сердце навсегда осталось в Верхней Генице — в жарко натопленной комнате, под подушкой у Рамут, и дочкины ладошки держали его крепко и единовластно.*
Выбираясь из остывшей воды, Северга чувствовала приятную тяжесть в теле. Полотенце растирало кожу, а в купели осталась вся усталость и грязь, душевная и телесная. Чистейшая, пахнувшая сухими благовониями крахмальная рубашка уже ждала её, а к ней — жилетка, шейный платок, штаны и мягкие чёрные сапоги с отворотами. Гражданский наряд, но дома сойдёт и такой. — Дом, помоги облачиться, — попросила она. — Коли уж я в кои-то веки здесь, так окружи меня полной заботой, старик. «С удовольствием, госпожа». Рубашка взмахнула рукавами и скользнула на тело. Навье оставалось только просовывать руки и ноги — одежда сама обволакивала её, словно незримый слуга с чуткими и ласковыми пальцами помогал ей. — М-м, благодарю, дружище, — с теплом молвила Северга. — Ты безупречен. Ты — чудо. «Всегда рад служить, госпожа». Дрова пылали в камине, отбрасывая рыжий отсвет на лицо навьи; в глубине её задумчиво застывших глаз горели пляшущие огоньки. В хрустальном кувшине янтарно золотилась хлебная вода. Её глотки охватывали горло Северги приятным жжением, а внутри разливался расслабляющий жар. Он струился по жилам и живительно прорастал в каждом уголке тела. Пьянила эта «вода» крепко, вдвое быстрее, чем та настойка, которую навья пила в доме у Бенеды. Кусочки холодного жареного мяса служили ей закуской. — Даже не ужинала — а сразу за чарку, — укоризненно молвила Темань, присаживаясь в соседнее кресло, по другую сторону столика. Она опять куталась в плед. — Выпей со мной, — предложила Северга. — Я эту гадость жгучую не люблю, — поморщилась та. — Для тебя только и держу. Мне бы что-нибудь полегче и послаще. — Дом! — Северга щёлкнула пальцами. — Вино для прекрасной госпожи. На столик встало тёмно-красное плодовое вино и вторая чарка, на закуску — горячие лепёшечки с сыром. Навья наполнила чарку до краёв. — Прошу. Темань изящно пригубила, откусила крошечный кусочек сырной лепёшечки. — Всё мёрзнешь? — усмехнулась Северга. Темань поправила плед на плечах, закуталась поплотнее. — Ничего не могу поделать, зябну. Холодный дом... Но с тобой мне теплее. Год назад матушка Темани выгнала её отца, не простив ему истории с поединком, которая привела к отъезду дочери с Севергой. Так и не научившись зарабатывать, он примкнул к шайке разбойников, и его повязали на первом же деле, а госпожа Раннвирд не стала его вытаскивать. У самой Темани дела шли по-прежнему: служила она всё в той же должности, не стремясь к продвижению вверх, что-то писала, что-то рисовала, водила дружбу с творческими кругами. Даже издала какую-то книжечку. Заработать не заработала — так, потешила самолюбие. — Ну, зато теперь ты можешь считать себя состоявшейся творческой личностью, — проговорила Северга, вливая в себя обжигающе-сладкий глоток «воды жизни». — Да уж, — усмехнулась Темань. Она уже сбросила свою роль, из развратницы снова став тонкой барышней. — Ну, а ты? Где ты сейчас воюешь? — Ой, долго и скучно рассказывать, — махнула рукой Северга. — Ну почему же? — Темань снова отхлебнула вино, и её губы влажно заалели. — Я люблю слушать твои боевые рассказы. Я, можно сказать, и влюбилась в тебя так — ушами. — Хочешь слушать про выпущенные кишки и отрубленные головы? — мрачно хмыкнула Северга. — Нет на войне ничего доблестного и красивого, дорогая. — А может быть, я хочу написать об этом книгу. — Темань откусила от лепёшечки, вернула её на тарелочку. — Кого же мне расспрашивать, как не тебя? Северга всколыхнула красиво переливающиеся в хрустале остатки хлебной воды, допила и вновь наполнила чарку. — Читала я как-то одну книжку про войну. Вернее, начинала читать... Уж не помню, как писателя звали. Слог у него ничего, бойкий. Но вот правды в той книжке не было ни одной растреклятой капельки, одно краснобайство и красивые сказки. Тот, кто не был на войне, никогда правды не напишет. А тот, кто там был, писать не станет. Так что мой тебе совет, золотце: лучше не берись. Иначе получится ещё одна такая лживая книжонка, которую станут читать и восхвалять те, кто правды и не нюхал. — Какая-то ты сегодня злая, — пряча взгляд в тени опущенных ресниц, улыбнулась Темань. — Я всегда такая, пташка моя. Ты разве не заметила? — Северга ополовинила чарку, но не закусила, а только занюхала. — Мне кажется, ты не в духе, — вздохнула Темань, напряжённо выпрямляя спину и глядя куда-то в сторону, в темноту окна. — И ты многовато пьёшь. От стука чарки, которую Северга припечатала на столик, она вздрогнула. Голос навьи-воина прозвучал совершенно ровно, но от него Темань вжалась вглубь кресла. — Не указывай мне в моём доме, сколько мне пить, милая. Губы Темани начали кривиться, как два алых червячка, уголки глаз увлажнились, но подбородок она держала гордо поднятым, а смотрела подчёркнуто мимо Северги. — Извини, — сказала она негромко, чеканно, вся — олицетворённая обида. — Ну-ну-ну, — миролюбиво усмехнулась Северга. — Не дуйся... Иди лучше ко мне. Я сегодня очень даже в духе. И в настроении целоваться. Иди сюда, крошка. Темань для порядка поломалась, но потом пересела из кресла на колени к Северге. — Фу, от тебя хмельным пахнет, — привередливо поморщилась она. — А ты выпей тоже — и не будешь чувствовать, — засмеялась навья. — Не надо, не хочу... — Темань отворачивалась от чарки с крепким зельем, махала рукой. — Давай, давай, — посмеивалась Северга. Забавляясь, она таки заставила Темань выпить, а на «закуску» предложила свои губы. Впрочем, когда подруга была сама собой, её поцелуи Северга находила пресноватыми, в них чего-то не хватало — то ли пресловутого огонька, то ли вкуса. Темань зажималась, уходила в себя, как будто пугаясь. — Ну, что с тобой? — Северга, теряя надежду, заглядывала ей в глаза. — Не знаю. — Темань отвернулась, впитывая полумрак комнаты ищущим, влажным взглядом. — Не знаю, что чувствую к тебе. Иногда кажется, что люблю. Иногда — что ненавижу. А порой — то и другое вместе. Это мучительно... — Книжку напиши, — усмехнулась Северга. — Про войну — не надо, у тебя не получится. А вот про страсти всякие — запросто. Расхватают, как горячие пирожки. Темань морщилась, словно у неё ныли все зубы разом. — Почему ты считаешь, что книга о войне у меня не выйдет? Думаешь, дешёвое чтиво «про страсти» — потолок моих возможностей? Ты даже не читала того, что я пишу. Как ты можешь судить о том, на что я способна? Помнится мне, кто-то говорил, что рассуждать надо только о том, в чём сам разбираешься... Северга вздохнула. В творческих метаниях Темань становилась несносной — нервной, взвинченной, дрожащей на грани слёз и горячки. Голос её, будто настойчивый смычок, ездил Северге по стрункам души. — Радость моя... В писанине я — ни бум-бум, это правда, но вот в войне кое-что понимаю, — заправляя золотистую прядку волос подруги за её раскрасневшееся ушко, сказала навья. — Чтоб писать правдиво, предмет надо знать изнутри, это тебе даже дитя скажет. Не обижайся, родная, но ты ни в жизнь не напишешь о войне так, чтобы я, прочитав, сказала: «Да, верю». Ни один писака — уж прости мне это слово! — не выдержит и полчаса на поле боя. А среди нас, вояк, писателей я не встречала. Поэтому и не советую тебе браться за это. Не гонись ты за войной, детка. Далась она тебе! Пиши лучше про дела сердечные, это — самое то для такой нежной девочки, как ты, моя сладкая. Зачем писать про кровь, страдания, смерть? Чтоб кто-то прочитал и огорчился? Лучше описывать что-нибудь приятное. Неторопливо, ласково говоря всё это, Северга поглаживала и почёсывала волосы и ушко Темани, успокаивая её взвинченность, но та всё равно оставалась натянутой, как тетива. — Книги существуют не только для развлечения читателя, — запальчиво возразила она, дрожа слезинками на ресницах. — Книга должна заставлять думать. Она должна будоражить умы и души, делать людей мудрее, лучше! А если люди станут лучше, станет лучше и мир... — О, как ты далеко замахиваешься! — уважительно покачала головой Северга. — Аж прямо мир лучше сделать. Благая цель, не спорю. Верю я, что ты умница и даровитая писательница. Пиши ты о чём хочешь, родная! Только не плачь. Северга нежно чмокала Темань в ушко, в шею, в скулы и лоб. По её жилам вместе с хмельком струилась небывалая доброта; виной тому, видно, была хлебная водица, а также малое количество закуски. — Сладкая моя, красавица моя, — шептала она. — Успокойся, успокойся. Наслаждайся приятным вечером, который скоро перетечёт в не менее приятную ночь... Если я, конечно, не напьюсь, — добавила она со смешком. Темань понемногу успокаивалась, расслабляясь в объятиях Северги. — А сколько у тебя дней отпуска нынче? — спросила она, водя пальчиком по плечу навьи. — А он уже подходит к концу, — вздохнула Северга. — Через шесть дней мне надо быть в войске, так что завтра я отбываю. У дочки я побывала, провела в Верхней Генице восемь дней. В глазах Темани заблестели колючие искорки, алые губы поджались, и вся она подобралась, как пружинка. — И почему, любопытно мне знать, ко мне ты заскочила на денёк, а к дочурке — на целых восемь? — спросила она, враждебно щурясь. — Потому что она моя дочь, — ответила Северга — пока ещё спокойно. — Хм... — Темань продолжала выводить каракульки на плече навьи, но под её ресницами прятались полные холодного яда огоньки. — Позволь спросить, а я для тебя — кто? Так, девица для постельных утех? — Не начинай, дорогая. — Северга поморщилась и мягко спровадила подругу с колен, чувствуя сквозь тепло хмеля царапающие иголочки досады. — Не надо портить такой хороший вечер. — Значит, я порчу вечер. Прекрасно. — Темань упала в кресло, картинно запрокинув голову и сверкая широко раскрытыми глазами, полными слёз. Они стекали по её щекам, но она их не вытирала — роняла новые и новые. Откуда они только брались!.. — Драгоценная моя, давай обойдёмся без этого дёрганья, времени у нас и так мало. Лучше провести его приятно, не огорчая друг друга. — Северга перепутала кувшины и плеснула себе вина, плюнула и долила в чарку хлебной воды. И зря: получилась ещё та гадость, сладкое пойло навья не любила. Раздосадованная, она выплеснула всё в камин и наполнила чарку чистой «слезой зерна» — на два пальца, поскольку чувствовала, что пора сбавлять обороты. — Дом, лёд, — приказала она. Тут же подлетело ведёрко с колотым льдом и щипцами. Северга бросила себе три кусочка и отпустила ведёрко. Позволяя льду таять и разбавлять забористый напиток, она приложила чарку ко лбу, а Темань порывистым, нервным движением налила себе не вина, а хлебной воды. Выпив залпом, будто бы для храбрости, она зажмурилась и зажала рот. Похоже, представление ещё только начиналось, устало подумалось Северге. — Вот ты говоришь о том, что твой путь — это путь воина, и привязанностям на нём нет места, — слегка приглушённо выговорила Темань, преодолевая рвотные позывы. — Но знаешь, твоя привязанность к дочери мне кажется какой-то... странной, что ли. Чрезмерной! Когда ты говоришь о ней, у тебя глаза сверкают такой страстью, какой не всякий влюблённый может похвастаться... — Тебя несёт не туда, дорогая, — предупреждающе перебила Северга, ощущая, как нутро сжимается и каменеет. — Остановись. Но Темань как будто не слышала. Подрагивая тонкими ноздрями и барабаня холеными коготками по деревянному подлокотнику, она продолжала гнуть своё: — Ты говоришь, что твоё сердце никогда не будет принадлежать женщине, потому что ты оставляешь его с ней. То есть, получается, что твоя главная женщина — она! Послушай, это противоестественно! Я всё понимаю, конечно... У вас тут свободные нравы, но мне, родившейся в Западной Челмерии, трудно это принять. Пример Владычицы Дамрад разрешает и узаконивает такие отношения, но всё-таки не во всём следует подражать правителям. Ярость ледяными осколками вонзились в душу Северги, посылая приказ клыкам скалиться, впиваться в горло и драть плоть. Хрустальная чарка лопнула в её неистово стиснувшейся ладони, и ковёр запятнала кровавая капель, но боли навья даже не ощутила. Темань испуганно уставилась на порез. — Ой... Ты поранилась... А в следующий миг окровавленная рука навьи с удлинившимися когтями вцепилась ей в волосы и заставила подняться из кресла. — Ай, пусти! Ты делаешь мне больно! — закричала подруга. — А что делаешь ты?! — обдал её тугой волной гнева рык Северги — низкий, хриплый, звериный. Несколько вдохов, и навья овладела голосом — он стал ровным, как безупречно выкованный клинок, и каждое слово негромко, но чеканно падало тяжёлым топором. — Не смей порочить Рамут! Она — юная невинная девочка. Я никогда не трону её и не позволю тронуть никому — даже в мыслях. И если я услышу от тебя, дрянь, хоть одно оскорбительное слово, хоть один грязный намёк о ней — клянусь, я вырву твоё ядовитое жало изо рта и зажарю его. — И, приблизив клыкастый оскал к уху Темани, Северга добавила: — Она не главная. Она — единственная. Хорошо, что сердце Северги осталось далеко, под подушкой у дочки. Там ему, невредимому, было тепло и уютно, а язвительным зубкам Темани достались лишь холодные обрывки души. Ничего, как-нибудь впитают яд и переварят его, им не впервой. Навья слишком близко подпустила Темань к себе, вот и получила укус. Боль мертвила, кромсала грудь, а рука сжимала мягкие, как шёлк, волосы подруги. Глаза Северги сверкали обжигающим калением белого льда, губа приподнялась, открывая клыки, способные выдрать горло врага одним смертоносным рывком, а отчётливо проступивший шрам хлёстко очерчивал эту ярость неистовым росчерком. — Пусти! Больно! — пищала, вырываясь, Темань. Северга отпустила её с толчком, и та чуть не налетела на кресло. В ней тоже проснулась волчья злость, и она рыкнула: — Я не боюсь твоих угроз! Можешь делать со своей единственной всё, что хочешь, это меня не касается! Но только после этого не приходи ко мне в постель... От удара она отлетела и покатилась по ковру. Сознания она не лишилась, но разбитая губа вспухла и заблестела раной, а на костяшке кулака Северги осталась кровавая отметка. Навья стояла, медленно дыша и утихомиривая в себе зверя, вздыбившего шерсть и готового рвать на части всех, кто попадётся на пути. «Успокойся, — говорила она ему. — Это всего лишь ревность — тупая, самочья. Способ уязвить нас она выбрала грязный, но убивать мы её за это не будем. Это не стоит того». Пережить, простить, отпустить? Пока такая возможность скрывалась за кровавой пеленой. Так больно Севергу ещё не кусали — в самое святое. — Это очень глупо с твоей стороны — ревновать меня к моему ребёнку, — проговорила она, удивляясь тому, как внятно и спокойно звучал её голос. И приказала: — Дом, подай ей лёд. Ведёрко встало на ковёр рядом с трясущейся от рыданий Теманью. — Приложи к губе, — бросила Северга. — А я пойду, подышу воздухом. Тут мне невыносимо находиться. Небрежно набросив плащ, она вырвалась под снегопад. Зайдя в первое попавшееся питейное заведение, Северга швырнула на прилавок туго набитый кошелёк и сказала: — Всем выпивка за мой счёт. Управляющий почтительно поклонился, обрадованный такой выручке, а посетители приветствовали щедрую благодетельницу восторженным воем и стуком кружек о столы. В этом рокочущем гуле навье слышались знакомые звуки — запугивающие противника дружные удары клинков о щиты, и ей на миг почудилось, что она на поле боя. С рыком она опрокинула в себя полный кубок хлебной воды — дешёвой и вонючей, но ей сейчас было всё равно, что пить. Она хотела только забыться. Она окунулась в хмельной угар. Сначала вокруг были одни друзья и обожатели, но, основательно набравшись, навья с кем-то поссорилась. В мутной пьяной дымке уже не имел значения повод: кулаки чесались, клыки жаждали крови. От её тумаков выпивохи разлетались во все стороны, а не участвовавшие в драке зрители подвывали в упоении от зрелища. Давно они не видели такого великолепного и неистового бойца. Севергу обступила кучка поклонников её боевого искусства, и вместе с ними навья всю ночь путешествовала по злачным местам города. По дороге приятели как-то незаметно рассасывались, терялись и отваливались, и пришла Северга в себя в сугробе оттого, что её тормошили стражи порядка. До рассвета она отдохнула в тепле — за решёткой в каталажке, пока выясняли её личность; когда разобрались, кто она такая, блюстители общественного покоя перед ней извинились и даже не стали выписывать денежное взыскание. Тяжкий хмель сползал медленно, оставляя после себя дурноту, сушь в горле и дрожь в теле, разукрашенное лицо горело, а рубашка доблестно алела следами битвы. Северга съела немного снега и поплелась домой, не особенно задумываясь о том, в каком виде предстанет перед Теманью. О ней она вообще не думала. В её гудящей голове измученно ползла мысль, как всё это глупо, пошло и затёрто до дыр. Напиться, подраться... Как самый распоследний тунеядец и гуляка, которых она презирала с детства. Уже на подходе к дому её взъерошенное, похмельное, опрокинутое в грязь достоинство отряхнулось и выпрямило стан, и к навье вернулась её воинская стать и выправка, сейчас несколько несуразно сочетавшаяся с её потрёпанным видом. Дом впустил её с приятным перезвоном и приветствием, и Северга была ему безмерно благодарна за неизменную сдержанность. Уж он-то её никогда ни в чём не упрекал, не заливался слезами, не заламывал рук — просто предложил купель с душистым мылом, чашку горячего отвара с молоком и сырные лепёшки на завтрак. — Я провела безумную ночь, — всхлипывала Темань. — Глаз не сомкнула... Металась — где ты, что с тобой... — Со мной всё в порядке, — сухо сказала Северга. — Дражайшая моя, прошу тебя: дай мне позавтракать в тишине. После этого, с твоего позволения, я прилягу отдохнуть. Будь так любезна меня не дёргать некоторое время. Подавленная, несчастная, заплаканная Темань убежала в свои покои, хлопнув дверью, и навья выругалась шёпотом: резкий звук отдался в её и без того гулком черепе. Встала Северга далеко за полдень — с головной болью и мерзостным, как скользкий ком слизи, чувством в груди. Темань к столу не вышла, и обедала навья в одиночестве. Делать здесь было больше нечего. — Дом, закажи мне к шести вечера повозку. Я отбываю, — сказала она, вставая из-за стола и перебираясь в кресло к камину. — Поездка дальнего следования. «Будет сделано, госпожа Северга». Умные дома были устроены таким образом, что могли связываться друг с другом по деловым вопросам. Заказ Северги дом передал Извозному Двору, а вскоре оттуда пришёл ответ: повозка будет стоять у ворот ровно в шесть. В половине пятого, когда Северга собиралась в дорогу, вышла Темань — как всегда, закутанная в плед. Её лицо разом осунулось, поблёкло от слёз, веки припухли, но даже сейчас она умудрялась оставаться щемяще-красивой, цепляясь занозой за душу. Остановившись за плечом навьи, она спросила: — То есть, ты вот так уедешь?.. Не сказав ни слова? — А о чём говорить? — Северга затянула узел шейного платка, приподнимая подбородок, надела форменный кафтан и застегнулась на все пуговицы. — Ты всё сказала. Более, чем достаточно. За спиной послышался всхлип, и Темань прильнула к лопатке Северги, исступлённо гладя красно-золотой наплечник. — Прости меня... Прости, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло... Северга молча, с каменным лицом ждала, когда это закончится. Не добившись в ответ ласки, Темань отошла к окну, за которым снова падал снег. — Если ты уедешь, не простив меня, я умру, — сказала она. — Красивые слова оставь для своих книг, — мрачно проговорила Северга. — Там они хорошо звучат, а в жизни — как-то... слишком громко. Повозка прибыла ровно в шесть, как и было обещано. Северга вышла под снегопад, проскрипела стремительными шагами по заметённой дорожке и вскочила внутрь крытого кузова, не взглянув на сиротливую фигуру в окне. Темань лежала в купели с чаркой плодового вина, не вытирая текущих по щекам слёз, а Северга облачалась в тёмные доспехи. Парадную саблю сменил тяжёлый меч, а щегольскую шляпу — шлем в виде жуткого звериного черепа. Золотоволосая навья в служебном кафтане работала с бумагами за своим столом и принимала посетителей, записывая их имена в большую тетрадь, а глаза Северги льдисто сверкали из прорезей шлема. Её меч ударял о щит в едином грохочущем ритме. Темань шагала по вечерней улице, направляясь после службы домой, когда около неё остановилась повозка градоначальницы. Дверца распахнулась, и оттуда выглянуло приветливо улыбающееся, румяное лицо главы города. — Позволь тебя подвезти домой, дорогая Темань. Сегодня холодно. — Благодарю, госпожа, — учтиво улыбнулась та. — Я люблю ходить пешком. И она продолжила путь, поскрипывая сапожками по снежному накату на мостовой. В это время Северга, воздев меч к серым тучам, рычала белозубой пастью: — Вперёд, ублюдки! Ни шагу назад! Кто побежит — того сама порешу! И бойцы с рёвом мчались вперёд, сшибаясь с противником грудь в грудь. Брызгала кровь, кучно ложась пятнами на доспехи Северги и её отчасти прикрытое щитками шлема лицо. В перерывах между битвами, сидя у костра, она читала отчаянные, длинные, красивые письма от Темани с мольбами о прощении, но оставляла их без ответа — бросала в огонь.
