Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2. Больше, чем что-либо на свете

      Трясущимися пальцами Темань скомкала письмо и бросила в корзину. За окном шелестел дождливый мрак осеннего вечера, на заваленном бумагами письменном столе дымилась только что поданная домом чашка крепкого отвара тэи со сливками и стояло блюдце с пирожными, но Темани было сейчас не до сладостей. Её вызывали к Владычице Дамрад для разговора о новой книге. Рукопись ещё лежала в издательстве, а у Дамрад уже были какие-то вопросы к автору.       Над этой книгой Темань трудилась в свободное от основной работы время. Служа в отделе светской хроники новостного листка «Столичный обозреватель», она едва выкраивала драгоценные часы на творчество, и на написание этой вещи у неё ушло чуть более, чем два года. Книга эта давалась ей трудно, в отличие от легковесных любовных романчиков, которые у неё выходили каждые шесть месяцев. Действие нового романа происходило в вымышленной стране, которой правила жестокая и воинственная государыня. Страна кишела соглядатаями, и каждый житель не мог даже чихнуть без ведома правительницы. Книга повествовала о заговоре и неудачном покушении на властительницу, и в её основу легла, конечно, история родительницы Темани...       Слава автора лихо закрученных историй «про страсти» скребла душу Темани настырным коготком недовольства. Не книжки о любовных похождениях она мечтала писать, а настоящие вещи, которые будоражили бы умы и души, заставляя думать, а не развлекаться. Первой читательницей стала Леглит — женщина-зодчий, занимавшаяся переправкой дома в столицу и ставшая у Темани частой гостьей. С нею всегда было интересно беседовать, Темань чувствовала в Леглит родственную душу, которой можно доверить все помыслы. Не обходилось в их отношениях и без тайной искорки: женщина-зодчий в своём обхождении никогда не выходила за дружеские рамки, но зорким глазом и чутким сердцем Темань видела, что та влюблена по уши. Живя в горьком смирении с тем, что Северга никогда не будет принадлежать ей целиком, с Леглит Темань вдруг познала, каково это — быть нежно боготворимой, самой прекрасной и желанной, единственной владычицей сердца и драгоценным предметом поклонения... Чувство Леглит было утончённым, как изысканная книга, и трепетным, как пламя на ветру, но молчаливым. Порой навья-зодчий напускала на себя нарочитую сухость и сдержанность — к огорчению и досаде Темани, уже распробовавшей сладкий плод; сердце жаждало купаться в обожании, но гордость не позволяла открыто требовать нежного внимания. Довольно и того, что с Севергой она была вечной просительницей, смиренно ожидавшей своей очереди — всегда на вторых ролях...       Вручив рукопись Леглит для прочтения, Темань волновалась. Ей не давала покоя мысль: а не измельчал ли её писательский дар на низкосортном чтиве «про страсти», по силам ли ему оказалась настоящая, серьёзная вещь? Хватило ли дыхания, чтоб спеть эту песню? Всё ли удалось ей так, как задумывалось? Леглит была изрядно загружена работой, и её мнения пришлось ждать почти месяц, в течение которого Темань изнывала в неизвестности...       И вот Леглит прислала записку:       «Дорогая Темань, закончила чтение твоей книги. Мне есть что сказать тебе. Завтра прийти не смогу, работа, а вот послезавтра я буду свободна».       Темань, ощутив тревожный холодок в животе, ответила, что ждёт Леглит послезавтра в девять вечера.       Точно в назначенный час женщина-зодчий явилась с рукописью под мышкой — как всегда, строго одетая и скромно, но опрятно причёсанная. Изящными чудотворными руками в чёрных шёлковых перчатках она положила рукопись на краешек накрытого стола.       — Ну, что? — от волнения забыв о правилах гостеприимства, глухо спросила Темань. — Что скажешь?       — Если позволишь, я бы сперва выпила чашечку отвара, чтоб согреться, — улыбнулась Леглит. — А после можно и поговорить.       — Да, конечно, прости, — смутилась Темань. — Присаживайся, угощайся...       Они выпили по чашке отвара с сырными лепёшечками, болтая о пустяках, а потом Леглит предложила пройтись по улице, загадочно пояснив, что говорить будет удобнее во время прогулки. Темань удивилась, но приглашение приняла.       — Так вот, что я хотела сказать тебе по поводу твоей книги, — молвила Леглит, когда они медленно шагали по брусчатке тротуара, постукивая каблуками и дыша прохладным осенним воздухом. — Это, несомненно, очень сильная вещь. Сильная и пронзительная. Но и в то же время вещь опасная... Прежде всего, для тебя самой, милая Темань. Да, страна, на первый взгляд, вымышленная, но всякий разумный читатель очень скоро догадывается, что это Длань, а в образе Государыни весьма узнаваемо проступают черты Дамрад. Боюсь, ты будешь иметь неприятности из-за этой книги, если попытаешься её издать.       — Пойми, я задыхаюсь! — пылая щеками на осеннем ветру, горячо высказывала Темань наболевшее. — Мне тесно в нынешних рамках... Да, «про любовь» писать безопасно, но эти книжки уже набили мне оскомину. Я бьюсь, как рыба в сетях, стараясь разнообразить сюжетные ходы, выписать яркие личности с неистовыми страстями и сильными поступками, но мне кажется, что я хожу по кругу. Пишу в конечном счёте одно и то же... Я устала, дорогая Леглит, меня тошнит от этого!.. И эти статейки о светской жизни, которые в «Столичном обозревателе» жадно выхватывают у меня с пылу-жару, едва я поставлю последнюю точку... Суета и возня праздных пустословов, щёголей и напыщенных глупцов. Кому интересна жизнь этих небокоптителей? Читать о том, как они собрались в огромном зале, о чём-то болтали, блистали нарядами, с кем-то ссорились, мирились, рожали детей, дрались в поединках — разве это не ведёт к размягчению мозгов? Пустопорожнее, суетное времяпрепровождение... Однако ж, это моя работа, и я делаю её за деньги, но это не то, к чему лежит моя душа.       — Твоя душа лежит к тому, чтобы ходить по лезвию клинка, подвергая себя опасности? — невесело усмехнулась женщина-зодчий. — Кто осмелится сказать слово против Дамрад — тот не кончит добром. Прошу тебя, Темань, нет, умоляю — будь осмотрительнее! Мне небезразлична твоя судьба... И меня бросает в дрожь при мысли о том, что власть может начать гонения на тебя!..       — Считай, что мне не даёт покоя «слава» моей матушки, — с горьковатым и колким, нервным смешком пошутила Темань. — Знаешь, что Владычица сказала мне в день её казни? Что не будет преследовать меня, так как не считает опасной. По её мнению, я слишком глупа для этого.       — И ты хочешь доказать ей, что ты не хуже своей родительницы? — покачала головой Леглит. — От всей души советую тебе: не вступай в противоборство с сильными мира сего. У меня леденеет сердце при мысли, что я могу тебя потерять...       При этих словах голос у женщины-зодчего дрогнул потаённым пылом и чувством, глубоко спрятанным за маской дружбы, и она сжала руку Темани с большим жаром, чем пристало другу.       — Отчего же ты боишься потерять меня? — Темань, пожав руку Леглит в ответ, заглянула глубоко в её глаза, стараясь выудить из мерцающего мрака её зрачков заветное признание.       Леглит сжала губы, меж её сдвинувшихся бровей проступила складочка. Выпустив руку Темани, она пробормотала глухо:       — Потому что ты дорога мне.       Темань затаила вздох: как и всегда при прямом вопросе о чувствах, Леглит опять съёжилась, закрылась, и такие нужные, такие тёплые и долгожданные слова всё же не сорвались с её уст. Рот её, в отличие от суровых губ Северги, был мягким, в нём не проступало железной воли и жестокости, но и чувственностью он не отличался — тонковат, пресноват да и, пожалуй, слабоват... Нет, Леглит, скорее всего, не была способна сломать кровать яростным напором неистовой страсти, но не это Темань в ней искала, не на это откликалось её истосковавшееся, голодное сердце. Ей просто хотелось, чтоб её любили. Её одну, единственную, только её. Больше, чем кого-либо на свете.       — А всё-таки почему мы разговариваем на улице? — Сердце накрыла прохладная пелена грусти, и Темань зябко закуталась в плащ.       — Стены имеют уши, — проронила Леглит.       — В каком смысле? — нахмурилась Темань.       — В прямом. Это я говорю тебе как строитель таких вот домов. — Навья-зодчий кивнула в сторону обнесённого кованой оградой особняка, мимо которого они проходили.       Серьёзный мрак её расширившихся зрачков отозвался в груди Темани тревожным ёканьем. А Леглит добавила:       — Будь осторожна в словах, даже если тебе кажется, что никто не слышит. Это только кажется.       И всё же вопреки её предостережениям, Темань отдала рукопись в издательство, с которым уже давно сотрудничала. Работы её принимали там без колебаний, даже правок особых не вносили: в текстах Темани исправлять было почти нечего, писала она изысканно и грамотно. Обычно её без задержек извещали о том, что книга принята к печати, а тут госпожа редактор после их встречи надолго замолкла. Темань уже собиралась было заглянуть к ней и полюбопытствовать, в чём загвоздка, когда вдруг пришёл вызов, а точнее, приглашение к Дамрад. Писала не Владычица собственноручно, а секретарь её канцелярии — по поручению Её Величества.       Темань вынула письмо из корзины для бумаг и развернула смятый листок: настолько её душу и разум захлестнул и сковал холодный обездвиживающий мрак ужаса, что после прочтения она тут же запамятовала назначенное время. Владычица ждала её в будущий вторник, в десять утра. Вот почему госпожа Аренвинд так долго не отвечала ей насчёт книги...       Северга была далеко, на длительном разведывательном задании. Одиночество и беспомощность леденили душу, не грел даже горячий отвар с половинкой чарки хлебной воды. Не на кого опереться, не у кого искать защиты... Леглит? Темань встрепенулась, чтобы отправить ей записку, но передумала и уронила голову на руки. В душе бушевала ненастная ночь. Никто не мог помочь, она была один на один с Дамрад.       Ей вспоминался тот приём у градоначальницы. Темань только что устроилась в отдел светской хроники «Столичного обозревателя», причём её взяли без каких-либо вопросов, едва увидев рекомендательное письмо от самой Владычицы. Собеседование оказалось таким коротким, что ей даже не пришлось подробно рассказывать о своём опыте работы и показывать написанные ею статьи, подборкой которых она, конечно, предусмотрительно запаслась для солидности... Слово Дамрад решило всё.       Темань знакомилась, общалась, очаровывала, развязывала языки гостей. Разумеется, она заблаговременно разузнала кое-что о персонах, приглашённых на приём, чтобы на месте не растеряться и сразу включиться в работу. На «светских сборищах», как именовала супруга такие собрания, Темань чувствовала себя как рыба в воде, а потому сперва всё шло как по маслу... Пока громовой голос не объявил о прибытии Её Величества.       Темань оказалась к этому не готова, в списке гостей Владычица не значилась. Впрочем, приглашение той и не требовалась, она была вольна явиться когда угодно и к кому угодно. И правом этим не преминула воспользоваться и сейчас. Охваченная ледяной обездвиженностью, Темань стояла как вкопанная, а Дамрад надвигалась на неё, сверкая пуговицами, брошью-звездой, голенищами сапогов... Санда держала матушку под руку — ревниво, собственнически, а та, проходя мимо Темани, вскинула подбородок и полоснула её морозящим лучом взора. Если б кто-то в этот миг толкнул Темань и крикнул ей: «Спасайся!» — она даже тогда не смогла бы сдвинуться с места, точно обратившись в ледяное изваяние.       Опомнилась она, лишь когда мертвящая бездна глаз Дамрад отпустила её на мгновение: взгляд Владычицы обратился на хозяйку дома, и она приветственно и любезно кивнула той. К оттаявшему телу Темани вернулась чувствительность, кровь заструилась, сердце забилось, грудь втянула воздух... А ноги сами собой понесли её наружу, в сумрачный сад, прочь от Дамрад.       Пробежав по колыхающемуся мостику, Темань очутилась на одной из площадок, устроенных на деревьях. Из-за скверной холодной погоды приём проходил в доме, и в саду никого не было. Прислонившись спиной к шершавому толстому стволу, Темань головокружительно поплыла в многоглазой, наводящей дурноту круговерти огней; окна дома уютно светились, там звучала музыка и разговоры, соблазнительно сверкали стройные ряды бокалов с горячительными напитками... Влить бы в себя несколько чарок, чтоб этот тянущий, тоскливый ужас ушёл за пелену тёплого, искрящегося хмеля, чтоб стало всё равно — плевать на всех и вся. И на неё, на Дамрад, тоже. Увы, живительная влага была недосягаема, Темани оставалось только судорожно глотать промозглый ветер, утопая взором то в ненастном небе, то в глубине сада под площадкой.       — Темань... Зачем ты стоишь тут в одиночестве и холоде, прекрасная моя? — раздалось вдруг.       Меньше всего на свете она желала услышать здесь этот голос, то хлёстко рассекавший нутро, как клинок, то ядовито-сладким ручейком втекавший в душу. Губы Дамрад изгибались изящной улыбкой, но глаза мерцали холодно, твёрдые, как бриллианты на броши-звезде. Владычице прислуживала неприметная тень, которая в полупоклоне поставила на столик поднос с закусками и искрящимися бокалами, после чего, не разгибая спины, бесшумно и стремительно удалилась — Темань даже лица разглядеть не успела. Да и не до того ей было: её нутро обратилось в трясущийся студень.       А Дамрад, взяв оба бокала длинными пальцами, обтянутыми белым шёлком перчаток, протянула один Темани. Та, не чуя под собой ног, взяла.       — Мне это мерещится, или ты намеренно избегаешь меня, несравненная Темань? — Взор Владычицы пронизывал, как этот неуютный ветер, только воздух холодил тело, а взгляд — сердце. — Ты, конечно, можешь отрицать, но у меня складывается такое впечатление уже давно, с того самого раза, когда ты не приехала на смотрины жениха для Рамут. Ты ведь была приглашена вместе со своей супругой, но сказалась нездоровой... Прости, но я осмелилась в эту отговорку не поверить. Вот и сейчас ты убежала, даже не позволив мне толком с тобою поздороваться... Скажи мне, Темань, почему ты лишаешь меня счастья говорить с тобою и смотреть в твои дивные очи? За что мне такая немилость от тебя?       Темань вжалась в ствол, еле держа бокал в помертвевших, деревянных пальцах. Близость Дамрад покалывала её ледяными иголочками, взгляд дышал зимней стужей, а голос вползал в душу опасной змеёй. Слова для ответа не находились, рассыпались чёрными ошмётками на полпути. Сил не было даже выдумать какую-нибудь мало-мальски пристойную ложь, губы не размыкались.       — Ты боишься меня? — Дыхание Дамрад прохладно коснулось щеки Темани, тонкий запах благовоний смешивался с хмельным духом напитка в бокалах. — Зря... Причинить зло прекрасной женщине — немыслимо для меня.       Темань открыла глаза: изнутри пружинисто толкнулось нечто похожее на дерзость в смеси с обречённым отчаянием на краю пропасти.       — Даже если эта женщина — дочь казнённой тобою преступницы? — сорвались в стылую бездну слова с губ.       Дамрад несколько мгновений помолчала, смакуя золотую игристую влагу из своего бокала, в глубине которого мерцали отблески праздничных огней.       — Прошлое — в прошлом, — молвила она наконец. — Ты не имела отношения к этому делу, никак не участвовала в нём — ни мыслью, ни словом, ни поступком. Ты чиста и ни в чём противозаконном не замешана. У меня нет причин тебя преследовать, а у тебя — опасаться гонений. Выпьем за это.       Владычица подняла бокал и осушила до дна. Темань не посмела не последовать её примеру, но вино застревало в горле, она давилась и задыхалась. А Дамрад, поставив пустой бокал на столик, коснулась тыльной стороной пальцев её холодной щеки.       — Поверь, мне не доставляет удовольствия твой страх. Я хочу видеть твою дивную улыбку, которую мне — вот несправедливость! — ещё ни разу не довелось лицезреть. Ты не улыбалась мне никогда, обворожительная моя... Никогда не дарила мне этого чуда. Улыбнись же!       Даже если бы на кону стояла жизнь Темани, она сейчас не смогла бы выдавить и жалкого подобия улыбки: лицо словно судорогой свело, и получалась лишь какая-то горькая гримаса.       — Я не могу, государыня, — пробормотала она.       — Почему же? — Обтянутые белым шёлком пальцы Дамрад взяли Темань за подбородок, повернули её лицо.       — Улыбка растёт из сердца, — ответила Темань. — А моё сердце сейчас подобно бесплодной пустыне...       — Печально, что у прекраснейшей из женщин моего государства не найдётся для меня хотя бы самой маленькой улыбки, — вздохнула Дамрад.       Она стояла совсем вплотную, почти прижимая Темань к дереву и скользя руками по её плечам. Взгляд Владычицы почти осязаемо блуждал по ней — точно сосулькой по коже, пальцы потянулись к узлу шейного платка и развязали его, отодвинули крахмальное кружево воротничка. Обомлевшая Темань даже не успела воспротивиться и уже в следующий миг ощутила на своей обнажённой шее горячее и жадное прикосновение настойчивых уст Дамрад. Из стиснутого горла вырвался только жалкий писк. А Дамрад вдруг спросила, нахмурившись:       — Кстати, откуда это? Кто посмел нанести эти увечья?       Её пальцы скользили по шрамам. Нутро Темани опалило стыдом, и она поспешно попыталась прикрыть рубцы воротничком, но Дамрад не позволила. Отведя в стороны руки золотоволосой навьи, она принялась покрывать шрамы быстрыми поцелуями. Темань вздрагивала от прикосновений её губ, точно от ожогов, но оттолкнуть Владычицу прочь не решалась — а кто бы в этом государстве посмел сделать это? Всякий, кто осмеливался поднять руку на государыню или иным образом оскорбить её действием, подлежал немедленному уничтожению. Правительница Длани издала столько законов, ограждавших её собственную персону, что подданные и дышать боялись в её сторону.       — Не надо... прошу, Владычица, отпусти, — только и смогла Темань прохрипеть, извиваясь в объятиях Дамрад.       — Скажи мне, кто сделал с тобою это? — требовала та, сжимая её с силой тяжёлых плотницких тисков. — Кто бы это ни был, он заслуживает самой страшной казни!       — Государыня, никто... никто не виноват, я сама это сделала! — Отчаяние поднялось в груди Темани ураганом, и удушье накрыло её чёрным колпаком...       Очнулась она на руках у Дамрад: мягко, но быстро ступая по ковровой дорожке, та несла её куда-то вдоль коридора, мимо бесконечных дверей и картин в золочёных рамах. Тело было во власти слабости и обморочного онемения, и попытка вырваться вышла совсем жалкой. В ответ на её вялое барахтанье Дамрад только поцеловала Темань в висок.       — Всё, моя дорогая, всё хорошо... Не волнуйся.       Широкая кровать под бархатным балдахином приняла Темань в объятия многослойных перин. Дамрад была сама заботливость: разув Темань и расстегнув ей пуговицы для облегчения дыхания, она напоила её водой и смочила виски.       — Тебе лучше, драгоценная моя?       У Темани вырвался лишь стон, и Дамрад с нежным состраданием прильнула губами к её похолодевшему, покрытому испариной лбу.       — Ну-ну, — проговорила она, присаживаясь рядом и согревая руку Темани в своих ладонях. — Прости, что спросила тебя об этих шрамах... Этим я, должно быть, всколыхнула в твоей душе не самые приятные воспоминания. Говоришь, ты сделала это сама? То есть, покушалась на собственную жизнь?.. У такого поступка должна быть очень и очень веская причина. Впрочем, если тебе тяжело, можешь не говорить об этом, я сама всё разузнаю и накажу виновника.       Судорога страха вскинула Темань на постели, вырвав из лап обморочной слабости. Если Дамрад начнёт раскапывать эту давнюю историю, она может обвинить в случившемся Севергу. Ведь из-за расставания с нею Темань не хотела жить тогда... Лучше самой взойти на эшафот, чем допустить хоть малейший повод для гонений на супругу. День казни матушки поднялся над нею серым куполом затянутого тучами неба. «А ведь стоит мне только захотеть — и ты будешь моей, изумительная Темань! Мне ничего не стоит отправить на плаху кого угодно, в том числе и твою доблестную супругу... Её голова упадёт с плеч, а ты упадёшь в мои объятия». Только бы Дамрад ничего не сделала с Севергой — вот чего вечно боялась Темань, и именно это заставило её вздрогнуть всем телом и встрепенуться.       — Нет... Не надо, государыня, никто в этом не виноват, а точнее, всему виной лишь моя слабость и малодушие, — пробормотала она. — В этой истории нет ни правых, ни виновных. Это позорная страница моей жизни, и она давно перевёрнута. Не стоит ворошить прошлое.       — Как скажешь, милая Темань. — По-прежнему не выпуская её руки из своих, Дамрад склонилась и прильнула губами к её пальцам. — Смею лишь выразить обеспокоенность... Твоя жизнь бесценна, и мне не хотелось бы, чтобы она вновь подвергалась покушениям.       — Полно, Владычица, жизнь мимолётна, хрупка и не стоит и ломаного гроша... Сегодня мы живы и радуемся, а завтра — голова с плеч, — горько покривила губы Темань.       И тут же похолодела, пожалев о сказанном: подобные настроения были под строгим запретом при написании статей, опыт работы в новостном листке учил воздерживаться от малейших намёков на недовольство государственным строем и политикой Владычицы. Увы, накатившая на неё слабость позволила неосторожным словам сорваться с языка...       Впрочем, Дамрад как будто не придала этому значения. Гораздо больше внимания она уделяла самочувствию Темани: заставила её выпить чашку крепкого отвара тэи с капелькой хлебной воды и отведать мясной закуски. Только убедившись, что щёки Темани вновь порозовели, она позволила ей встать с кровати и выйти на воздух, но при этом всё равно настаивала, чтобы Темань опиралась на её руку. Пройдя по висячему мостику, они оказались на площадке под кроной дерева — там же, где и встретились.       — Прошу тебя, не избегай меня, прекрасная моя... Меня это огорчает, — мурлыкнула Дамрад, чувственно покрыв руки Темани поцелуями.       Сумрачное пространство осеннего сада пронзил звонкий голос, от хлёсткого звука которого Темань вздрогнула, будто вытянутая плетью по лопаткам:       — Вот ты где, матушка! А я тебя ищу!       По мостику к ним шла Санда, сверкая вызывающе роскошным ожерельем на открытой точёной шее. В отличие от Темани, она могла позволить себе показывать свою лебединую шейку во всей красе, что и делала при всякой возможности, вот только нередко перебарщивала с глубиной выреза на груди. Надевать закрытый чиновничий мундир, какие часто носила Дамрад, наследница не соглашалась ни за какие коврижки. Вот и сейчас она сияла почти обнажёнными персями, кои лишь весьма условно обрамляло белоснежное кружево, а в соблазнительной ложбинке сверкал самый крупный камень ожерелья.       — Простите, что прервала ваше приятное общение, — покривила она красивые губы в усмешке, приподняв чёрную, остро подведённую бровь. Её голос прожурчал ледяным язвительным ручейком.       С этими словами она развернулась и зашагала по мостику прочь, обдав Темань напоследок ядовитым холодом ревнивого взора.       Дамрад не спешила бросаться следом за дочерью. Нелестно отозвавшись о ненастной и холодной погоде, она проводила Темань по шаткому мостику до входа в гостевой зал; при этом она внимательно и предупредительно поддерживала её одной рукой за талию, а в другой сжимала её пальцы, хотя слабость у той уже прошла и опасность нового обморока не угрожала. Усадив Темань на обитый шёлком диванчик у стены, Владычица на мгновение присела рядом и ещё раз нежно облобызала её руки, после чего проронила: «Прости, вынуждена тебя покинуть», — и направилась к Санде, стоявшей у стола неподалёку и пристально наблюдавшей за родительницей. Темань не слышала, о чём Дамрад вполголоса заговорила с дочерью, да это её и не интересовало. Измотанная до звона в ушах, она беспомощно окинула взором полный гостей зал... Что делать дальше? Продолжать набирать материал на статью? Ей бы, конечно, следовало остаться до конца приёма, вот только от всей этой суеты уже с души воротило. Дамрад выпила все её силы ледяным жалом своего взгляда.       А Северга между тем приятно проводила время в обществе красавицы — обладательницы тяжёлой короны рыжевато-каштановых волос и милых ямочек на щеках. Темань припоминала её: это была дочь начальника Северги, тысячного офицера. Танец закончился, и навья поблагодарила юную прелестницу поклоном-кивком и щелчком каблуков, а та вдруг нагло обвила её шею изящным кольцом объятий и поцеловала в пересечённую шрамом щёку. Северга засмеялась и в ответ чмокнула девушку в очаровательную ямочку. В груди Темани разлилась едкая, саднящая горечь. Они вдруг представились ей сплетёнными в постели: красавица с ямочками — снизу, а Северга — на ней, в обхвате её длинных ног, энергично наяривающая её продолговатым сгустком хмари. Было ли это у них на самом деле? Уже не имело значения, Темани хотелось только одного — уйти отсюда, ускользнуть незамеченной... Поздно: Северга увидела её.       — Крошка, ты куда запропастилась? На тебе лица нет... Что стряслось?       Незримая рука душила Темань, не позволяя сказать ни слова о встрече с Дамрад. Лучше Северге остаться в неведении, она всё равно бессильна против Владычицы. Все бессильны... Никому лучше не знать.       Никто и не узнал: Рамут увидела только сцену ревности, которую Темань изобразила даже без особых усилий. Слова срывались с губ, но окаменевшая душа молчала в гулком, как пустой, выстуженный сквозняком зал, одиночестве. Скованная его ледяным дыханием, Темань ехала домой. Там она плеснула в похолодевшее, бескровное лицо пригоршню тёплой воды, окунулась в купель с душистой мыльной пеной, но в заботливо приготовленную домом постель не легла: мысль о сне заставляла её горько морщиться. Какое уж там... Не потягаться сну с этим страшным одиночеством, не прогнать его, не согреть ей душу лёгким, приносящим отдохновение забытьём.       Когда звон дома возвестил о возвращении Северги и Рамут, Темань сидела за своим письменным столом и работала. Если для творчества она нуждалась в особом настроении, то статьи умела писать и без вдохновения. Она кроила и шила их из набора готовых, давно выработанных словесных оборотов, не вкладывая ни жара души, ни полёта воображения. Не было в этом никакого искусства, просто хорошо освоенное ремесло.       — Малышка, ты что же, приревновала? — Руки Северги скользнули по плечам, морща лоснящийся шёлк халата, и Темань окунулась в волны мурашек от их тёплой тяжести.       — Оставим это, — сухо ответила она.       — «Оставим это», — с усмешкой передразнила Северга, а её руки уже шалили ниже, приминая грудь Темани пятернями. — Дуешься... Да ладно тебе, сладкая! Ну, хочешь, я принесу извинения?..       Она многообещающе укусила Темань за ухо, обдав чуть хмельным дыханием и влажной, горячей лаской языка. Перо вывело вместо буквы закорючку и выпало из дрогнувших пальцев Темани.       — Мне надо работать... Статью сдавать уже завтра, — попыталась она отстраниться, но сопротивление получилось вялым.       — Никуда твоя статья не убежит, — хмыкнула Северга.       Темань вздрогнула, ахнув: рука супруги скользнула под полы халата и забралась внутрь шёлковых домашних панталончиков. Ощутив пальцами горячую влагу, Северга усмехнулась и изогнула бровь:       — О, крошка, да ты уже готова...       И снова — видение: ямочки, каштановая корона волос, длинные раздвинутые ноги и ритмичные толчки поджарых бёдер Северги... Этого хватило, чтобы нутро Темани свело горькой судорогой отчуждения. Она высвободилась из объятий и встала.       — Нет, я не хочу сегодня, устала. — Отойдя к окну, она плотнее запахнула халат и уставилась на струйки дождя, барабанившего в стекло. В душе раскатами грохотала обида. Выдуманная или настоящая — не имело значения. Если не сейчас, с дочкой тысячного, так в походах, с другими.       — Хм... Не хочешь? А твоё тело только что говорило мне об обратном. — Северга прильнула сзади, снова беря Темань в плен крепких рук. — Ты же истекаешь соками, детка...       Опять Темань представила, как Северга эти слова говорит красавице с ямочками... От невыносимой пошлости их звучания её обдало холодом и передёрнуло.       — У тебя что-то было с ней? — развернувшись к Северге лицом, спросила она напрямик.       — С кем, крошка? — В голосе супруги звучало невинное удивление, но шальные искорки в глубине стальных глаз бесили Темань. Смеялась Северга, что ли?..       — Ты издеваешься? — взорвалась Темань, отстраняясь. — Прекрасно ты понимаешь, о ком я!       Похоже, она переступила опасную черту: искорки в глазах Северги стали морозно-колкими и злыми, взгляд обдавал холодом раздражения.       — Дорогая, может, хватит уже? — Северга дёрнула верхней губой, обнажив на миг клыки.       Темань знала: когда она так делает, добра не жди. Зверя лучше не выводить из себя. Но зверь проснулся и в ней самой — визжал и тявкал, брызгал слюной и лез на рожон; обида набрякла, налилась тяжестью в груди, выпуская в кровь едкий яд.       — Да, хватит! — вскричала Темань, не в силах удержать всё то клокочущее, горькое и когтистое, что сидело под рёбрами и надламывало их изнутри. — С меня довольно этой пошлости! Этого фарса, в который превратился наш брак... Думаешь, если я молчу и смиряюсь, то ничего не вижу и не догадываюсь? После них всех... ты прикасаешься ко мне этими же руками! Мне противно это... Ты мне противна!       Она летела в пропасть и остановиться уже не могла. Звериный огонь сверкнул в глазах Северги, пересечённое шрамом лицо побледнело и оскалилось, рука с вздувшимися жилами начала подниматься — совсем как в тот раз, после которого Северга, ставшая чужой и холодной, уехала на войну надолго, а у Темани появились эти шрамы на шее. Темань не двинулась с места, не заслонилась, только выдохнула чуть слышно:       — Если ты ещё раз поднимешь на меня руку, я уйду от тебя. Я не собираюсь сносить от тебя ещё и побои.       Звериный оскал сомкнулся, рука Северги опустилась, только глаза ещё колюче блестели.       — Уйдёшь? Что, и уже даже знаешь, к кому? — хмыкнула она.       Темань бросилась в купальную комнату. Там её колени подогнулись, и она сползла на корточки. Из груди рвался немой вой, но из мучительно напряжённого, вздувшегося жилами горла не слышалось ни звука. Молчаливый крик выворачивал рёбра, рвал шею, стучал в кулаках... Правым Темань с размаху саданула по зеркалу. Дзинь! С жалобным звоном из места удара брызнули лучи трещин, и зеркало рассыпалось серебристо сверкающими острыми осколками. Будь оно всё проклято — Дамрад, Северга... Одиночество обступало стеной, окутывало вьюжным коконом тоски, а тёплые капли падали с порезанной руки алыми круглыми бусинками на мраморный пол.       — Ну всё, всё, успокойся, девочка. — Руки Северги легли на плечи, дыхание защекотало ухо. — Зеркало-то чем провинилось?.. Поранилась, дурочка...       Крик устало растворялся в груди, наружу вырывалось только бурное дыхание, а к глазам пробились слёзы, заструившись по щекам обильными ручьями.       — Ну, ну... — Северга присела рядом, упершись коленом в пол, зализала на кулаке Темани порез. — Всё, ягодка моя сладкая, забудь. У меня с ней ничего не было и нет, клянусь. И далась же она тебе, девица эта... Не думай о ней. Иди ко мне.       Она приказала дому убрать осколки, а сама подхватила Темань на руки и отнесла в спальню. Там она уселась в кресло, устроив Темань на коленях и крепко прижав к себе.       — Я боюсь за тебя... Я всегда так за тебя боюсь, — измученно всхлипывала та у неё на плече, вспоминая разговор с Дамрад о шрамах и свой испуг. — А ты... Ты не любишь меня, никогда не любила. И не стоишь ни моего страха, ни слёз тайком в подушку...       — Да, дорогая, ты права, я не стою твоих слёз, — гладя её по голове, как маленькую, с усмешкой сказала Северга. — Ни одной слезинки и даже мизинчика твоего. Ты же сама видела, с какой неприятной особой ты шла к Марушиному алтарю, малышка... И перемен к лучшему тебе никто не обещал.       Ослабев от слёз, Темань уже не противилась власти сильных рук, освобождавших её от одежды. И халат, и панталончики упали на пол, и нагая Темань очутилась там, где воображала девицу с ямочками — в постели, под тяжестью тела Северги. Скользя раскрытыми ладонями по боевым шрамам и ощущая под кожей супруги перекаты твёрдых мускулов, она ненасытно впитывала поцелуи, пила их жадно и безостановочно. Пальцы Северги погрузились в скользкую и влажную от возбуждения плоть, уголок рта приподнялся в усмешке.       — Готова, крошка?.. Ну, держись.       Толстый стержень из хмари вошёл внутрь, и скоро Темань уже кусала себе руку, чтобы не кричать во весь голос от нарастающего, мчащегося лавиной бешеного наслаждения. Все энергичные толчки поджарых бёдер, которые она обхватывала ногами, доставались ей, а не той девице; спинка кровати мерно постукивала о стену, а голова Темани моталась по подушке. Тёплые слезинки скатывались по щекам, из груди рвалась смесь счастливых рыданий, вздохов и стонов, и Темань впивалась ногтями в спину Северги. Когда та замедлялась, придерживая блаженство, не отдавая его сразу целиком, Темани хотелось рычать и кусаться, но она понимала: Северга знала, что делала. Она дразнила, разогревала, мучила, а потом обрушила наконец на изнывающую супругу всю мощь своей страсти и одержала ослепительную победу.       Говорят, нет ничего слаще, чем примирение после ссоры, и Темань познала всю его сладость в полной мере. Отдыхая в объятиях и скользя пальцами по знакомому и выученному наизусть рисунку шрамов на теле Северги, она томно мурлыкнула:       — М-м... Может, ещё?       Супруга бросила из-под полуприкрытых век взгляд на часы.       — Мне вставать рано на службу.       — Да и мне статью дописывать, — вздохнула Темань, прильнув щекой к её плечу и глядя в потолок с мечтательной грустью. — Да и вообще... Так не хочется, чтоб наступало завтра. Хочется увязнуть в этой ночи... В тебе.       С урчанием она вырисовывала языком и горячим дыханием влажные узоры на коже Северги, пока не добралась до губ — сурово сомкнутых, жёстких, высокомерно-неприступных... Но такими они были до поцелуя, а навстречу ему раскрылись и ответили основательной и глубокой лаской.       — М-м... Сладкая, не раззадоривай меня снова, — улыбнулась Северга. — А то не выспимся.       — Мне так жаль тратить на сон драгоценное время... Время, которое мы могли бы проводить вместе. — Темань скользила ладонью по её плоскому и твёрдому животу, шаловливо направляясь вниз. — Кто знает, сколько ещё осталось тебе и мне...       Северга, мерцая задумчиво-далёким взглядом из-под ресниц, сказала:       — Ты проживёшь долго, родная. Долго и счастливо. И всё у тебя будет хорошо.       Сердце Темани гулко ёкнуло и сжалось от этого «ты». Себя в долгой и счастливой жизни жены Северга как будто не видела, и эта пустота веяла холодком. Горло тоскливо и тревожно сжалось, ресницы намокли, и Темань уткнулась в плечо супруги, шмыгнув носом.       — Не говори так, — всхлипнула она, закусив дрожащую губу.       — Ну-ну, малышка, не разводи сырость, — усмехнулась Северга. — Иди ко мне... Так и быть, побалую тебя ещё чуток.       Поспав совсем немного, Северга встала в четыре утра, чтобы к шести успеть на службу. Сквозь дрёму Темань слышала, как та собиралась, как негромко разговаривала с дочерью: Рамут была ранней пташкой и всегда завтракала вместе с родительницей. На рабочем столе осталась недописанная статья, и Темань прокручивала её текст перед мысленным взором, но не находила в себе сил встать сейчас.       — Дом, разбуди меня через два часа, — простонала она.       «Будет сделано, госпожа».       Статью она успела сдать вовремя. Жизнь продолжалась, но теперь Темань, посещая светские собрания по долгу работы, каждый раз шла туда, как на войну: даже если в списке гостей Дамрад не значилась, она могла явиться без приглашения — заглянуть, так сказать, на огонёк. Убегать и прятаться? Глупо. Приходилось терпеть, скрепя сердце и сцепив зубы. Встретив на приёме Владычицу, Темань старалась держаться в самой гуще гостей и избегать уединения: на глазах у всех государыня не стала бы приставать к ней с нежными речами и поцелуями. На её счастье, в половине случаев Дамрад всюду появлялась со старшей дочерью, а Санда ревниво следила за матушкой, вынуждая ту быть сдержаннее с дамами. Но леденящий луч взора Дамрад всё равно находил Темань везде, и она неизменно мертвела, попадая в его поле зрения. От всего этого временами жутко хотелось напиться — до воя, до сведённых челюстей и скрипа зубов; хмель, этот коварный лже-друг и совратитель, ждал её с распростёртыми объятиями, обещая желанное расслабление и покой, но Темань каждый раз исполинским усилием воли отрывала свои мысли от сего пагубного предмета. Эта скользкая дорожка вела на дно — страшное, безысходное, с которого уже не подняться, не спастись. С горечью Темань понимала: нет бывших пьяниц, желание выпить будет всегда, оставалось только жить с этим и держать себя в узде, заглушая в себе губительный голос какими-то целями, делами, заботами...       И вот — измятый листок с приглашением во дворец Белая Скала лежал на столе, Северга была далеко, Рамут жила своей семьёй, и одиночество снова обступало Темань стеной непроглядной вьюги. Позвать Леглит? Но чем она могла помочь? Только покачать головой и сказать: «Я же предупреждала тебя, что не стоило выпускать эту книгу в свет».       Но сделанного не воротишь, и Темань жила, а точнее, существовала до вторника в изнуряющем полуголодном мороке бессонницы. Кусок не лез в горло, при взгляде на еду Темани приходило в голову: а не придётся ли вскоре грызть тюремный хлеб в ожидании казни, как матушка когда-то? Подадут ли ей там чашку крепкого отвара со сливками, которую дом сейчас услужливо поставил перед ней? Вряд ли... Опустившись в череде этих невесёлых мыслей на дно беспросветного отчаяния, в утро вторника Темань вдруг проснулась спокойная и равнодушная. Цедя маленькими глотками свой отвар в лёгкой дымке отрешённости, она думала о собственной жизни, как о чужой. Ей стало всё равно, что будет с ней: казнят так казнят, помилуют так помилуют. Лишь немного жаль было книг, которые ей в случае смертного приговора уже никогда не написать... Ну да ничего, кто-то другой сделает это: витающие в воздухе замыслы останутся бесхозными ненадолго. Кто-нибудь обязательно выловит их из бестелесного мира идей и воплотит на бумаге.       Во дворец она прибыла без опоздания. Дамрад приняла её в библиотеке, представлявшей собой огромный зал без окон, доверху наполненный книгами. Располагались они по стенам в несколько огороженных перилами ярусов, а свободное пространство зала заполняли книжные стеллажи в виде колонн. Они соединялись с площадками ярусов мостиками-переходами. Дамрад, в доверху застёгнутом чиновничьем кафтане и со строгой, гладко зализанной причёской, сидела за обширным письменным столом и читала толстую, аккуратно сшитую рукопись. По лопаткам Темани пробежал морозец: это была её книга...       — Здравствуй, дорогая Темань, — сказала Владычица, поднимаясь и выходя из-за стола. Это означало, что гостье присесть не предлагалось. — Не буду тратить драгоценное время на обмен любезностями, давай сразу перейдём к делу. Взгляни сюда, пожалуйста.       Она проводила Темань к одному из стеллажей-колонн и провела холеными, унизанными перстнями пальцами по корешкам книг. На указанной ею полке были собраны работы Темани — все до единой: сборники стихов и рассказов, романы и повести.       — Как видишь, я слежу за твоим творчеством, и весьма внимательно, — сказала Дамрад. — И не только за художественным. — Она взяла с полки пухлую папку с подборкой вырезок из новостных листков, просмотрела их, усмехнулась. — Перо у тебя весьма бойкое, местами даже едкое... Не завидую я этим дамам и господам, которым от тебя досталось на страницах твоих статей и заметок!..Ты беспощадна, насмешлива и очень наблюдательна. Любого разделаешь под орех! Ты привлекла моё внимание сразу, с первого взгляда. Сначала меня поразила в самое сердце твоя красота, а творчество позволило заглянуть... — Дамрад зашла Темани за плечо и шепнула ей на ухо с чувственным придыханием, — в твою душу и мысли.       Спина Темани оставалась прямой, но внутри она была судорожно дрожащей пружиной. Напряжение превращало плечи в камень, а сердце бросало то в жар, то в холод. Дамрад между тем вернулась к столу и взяла рукопись. Взгляд её вскинулся от страниц острым ледяным клинком.       — Но вот эта новая вещь открыла мне тебя с иной стороны. — В голосе Владычицы зазвенела сталь, а приглушённый бархат упал, словно мягкая занавесь, открыв холодную и твёрдую броню. — Признаю: я недооценила твои способности. Ты не просто очень красивая женщина, ты также и умная. Я бы даже сказала, опасно умная. Твоя родительница возглавила заговор против меня, а ты обнажила изнанку своего писательского дара, который может служить вредоносным целям. Он способен сеять смуту вот здесь! — Дамрад дотронулась пальцем до виска. — В головах. И это не менее опасно, чем затевать государственные перевороты. Воистину, ты — дочь своей матери.       Как сердце Темани до сих пор не остановилось, превратившись в остывающий уголёк? Как её помертвевшая грудь ещё дышала, а ноги не подкашивались? Смертный приговор уже раскинул над её головой чёрные удушающие крылья, и лучшим выходом было умереть прямо здесь, на месте, но Темань жила, дышала и даже могла говорить. Её глаза блестели, неподвижные и остекленевшие, голос звучал глухо, но не дрожал.       — Матушка считала меня рохлей и ни на что не способной размазнёй. Она не одобряла ни моего выбора супруги, ни тяги к творчеству. Мы никогда не были особенно близки и дружны, скорее, её власть тяготила меня. И я почла за благо сбежать из дома с Севергой. Но даже если бы судьба сложилась иначе и я осталась бы в родительском гнезде, матушка вряд ли посвятила бы меня в свои дела... Я имею в виду тот заговор. Она считала меня слабой. Да я и сама думала о себе как об обладательнице трусливого, приспособленческого, рабского сознания.       — Вот уж удивилась бы твоя матушка, найдя в тебе единомышленницу, — усмехнулась Дамрад, хлопнув рукописью по ладони. — Вы с нею даже более схожи, чем можно было бы ожидать. Что это? — Владычица пролистала страницы веером, держа рукопись перед лицом её автора. — Смелость, безрассудство, глупость? Или вызов мне? Скажи, чего ты этим хотела добиться? Зачем ты играешь в опасные игры? Чем тебе не нравилась твоя слава? — Правительница Длани вновь жестом окинула полку с книгами, вышедшими из-под пера Темани.       — Я написала эту вещь, потому что этого требовала моя душа, — ответила та, вскинув подбородок и прямо взглянув Дамрад в глаза.       — Красивые и выспренние слова, — хмыкнула Владычица, бросая рукопись на стол. — Хорошо, допустим, ты написала то, чего душа просила. Выплеснула на бумагу, положила в стол, и никто об этом не узнал бы. Но ты на этом не успокоилась — ты сунула своё сочинение госпоже издательнице. Она — особа неглупая, но более осторожная и законопослушная, чем автор сих дерзких страниц. Поэтому она сразу доложила, куда следует. Неужели ты надеялась, что подобная книга может быть обнародована? Ни за что не поверю, что у того, кто оказался способен написать всё это, не хватило ума подумать о последствиях своих действий. Скорее уж я поверю в то, что он хотел бросить вызов лично мне, привлечь моё внимание, разозлить. Что ж, обворожительная Темань... — Дамрад несколько мгновений помолчала, сверкая грозной тьмой зрачков. — Тебе это удалось.       Темань стояла окаменевшая, ожидая, что сейчас прозвучит приказ взять её под стражу, но вместо этого Владычица снова зашла к ней за спину, сжала плечи и защекотала ей ухо жарким шёпотом:       — Ты разозлила меня, дивная Темань... И это разжигает моё желание ещё сильнее! Если разобраться строго, ты — враг государства, но враг удивительный... Враг, который сводит меня с ума. Такого со мной ещё никогда не приключалось! Даже не знаю, как мне поступить.       Пустой, измученный несколькими днями почти полного голода желудок Темани сжался в приступе дурноты и подскочил к горлу. Если и существовало что-то пострашнее смертной казни, то сейчас оно ласкало ей плечи и обжигало дыханием ухо.       — Ты вправе поступить так, как считаешь нужным, государыня, — сдавленно прохрипела она. — Можешь хоть сейчас отправить меня на плаху, я уже ко всему готова, и смерть меня не страшит.       — Ну зачем так сразу? — Дамрад не выпускала плеч Темани, ласково и хищно закогтив их пальцами, словно птицеящер драмаук. — Можно сперва поискать менее суровые решения. Ну вот, к примеру...       Она взяла Темань за руку, подвела к столу и усадила в кресло, в котором недавно восседала сама. Колени у той дрожали и подкашивались, и это не укрылось от внимания Владычицы.       — Вот так, моя дорогая, присядь, не волнуйся, — приговаривала она, вручая Темани рукопись. — Открой с самого начала и ознакомься.       Сразу после титульного листа были вклеены несколько страниц, содержавших предложения по изменению сюжета книги. Чем далее Темань читала, тем омерзительнее становилось у неё на душе... Составители этих рекомендаций потрудились очень основательно, всё тщательно продумав, но при этом полностью перелицовывали и переворачивали с ног на голову первоначальный замысел автора. Жестокая правительница выходила суровой, но справедливой, а заговорщики — коварными негодяями, получившими в итоге по заслугам.       — Твою книгу можно издать, — сказала Дамрад. — Но, конечно, после некоторой доработки. Что и как нужно доработать — перечислено здесь.       — Я лучше предпочту вовсе отказаться от издания, государыня, — сказала Темань, с болью закрывая рукопись и откладывая в сторону.       — Почему, несравненная моя? — Дамрад, присев у её колен, завладела её пальцами и принялась щекотать их дыханием и губами.       — Потому что это будет уже не моя книга, а... А что-то совсем другое, — выдавила Темань, пытаясь высвободить руки. — Не надо, Владычица, прошу тебя...       — И всё-таки не спеши, подумай. — Дамрад снова придвинула к ней рукопись с вклеенными листками. — Твоей издательнице я отдала распоряжение принять книгу безоговорочно, если автор последует данным нами советам.       «Боюсь, с этим издательством придётся порвать отношения», — хотела сказать Темань, но удержала слова за сжатыми губами. Ей даже не хотелось прикасаться к рукописи — осквернённой, изуродованной, загубленной. Труп да и только... Труп собственного детища, над которым она провела столько часов, отнимая драгоценное время у сна, тратя силы и рождая его в муках — словесных и душевных. Почти два с половиной года работы... И теперь — всё кончено. Не будет ничего. Никогда читатели не коснутся этих страниц, не пробегут глазами по этим строкам и не задумаются над всем, что автор вложил в этот труд. Помертвевшая, каменная, бесчувственная сидела Темань, даже не замечая, что Дамрад стоит перед нею. Что ж, Владычица могла торжествовать...       Поднимаясь на ноги, Темань пошатнулась: круговерть книжных полок понеслась вокруг неё с шёпотом и шелестом страниц, голову накрыл звенящий колпак дурноты, кровь отлила от щёк.       — Дорогая моя! — воскликнула Дамрад, подхватывая её. — Ты так бледна... Тебе нездоровится?       — Вероятно, это от голода, — пробормотала Темань безучастно. — Я несколько дней пила только отвар тэи... Пустяки, государыня, пройдёт.       — Нет, это непорядок, — тут же озаботилась Дамрад. — Я не отпущу тебя, пока ты не подкрепишь силы как следует.       Она велела подать поздний завтрак в маленькую гостиную с огромным камином. Огонь жарко пылал, мерцая на резных завитках инкрустированного янтарём столика, но не мог согреть холодных рук Темани. Холод охватил её целиком, даже сердце словно схватилось морозным, мерцающим налётом инея. Завтрак был добротным и плотным: яйца всмятку, булочки с маслом и жареным сыром, копчёная грудинка и пирожные к отвару тэи — всё вкусное, самое свежее, поданное в белоснежной с золотыми узорами посуде. Усадив Темань за стол, Дамрад присела рядом, и под её пристальным взором гостье пришлось через силу, давясь, протолкнуть в себя немного еды. После завтрака Владычица повела её в дворцовую оранжерею, где в тепле и искусственном свете вызревали круглый год свежие фрукты и благоухали цветы.       — Мы не обсудили ещё один немаловажный вопрос, — молвила Дамрад, шагая по посыпанной песком дорожке. — А именно — последствия твоего поступка, дражайшая моя Темань.       Казалось, нутро Темани и так вымерзло, и ничто живое там уже не могло шелохнуться, а всё же сердце ёкнуло, и побежали мурашки по измученному напряжением позвоночнику. Что могло быть хуже загубленного на корню, убитого детища, потерянной книги? Темани уже и жизни было не жаль, и призрак тюрьмы-крепости, в которой она побывала на свидании у матушки, не пугал её сквозь толщу усталой пустоты и равнодушия... Но всё же кольнуло что-то в груди, и её рука дрогнула. Дамрад с усмешкой накрыла её ледяные пальцы ладонью.       — Да, прекрасная моя Темань, такой поступок не может оставаться безнаказанным. А как ты хотела, голубушка? Впрочем, я согласна простить тебя, если ты проявишь чуть больше благосклонности, чуть больше ласки...       Уста Дамрад щекотали дыханием и словами скулы Темани, не касаясь, впрочем, кожи. Нечему было отзываться в её душе, порванные струны смолкли, но глухая боль рвалась стоном из груди, а зубы стискивались. Легонько, почти невесомо гладя её щёки, Владычица приглушённо-бархатно дышала в губы Темани:       — Да, признаю, красивые женщины — моя маленькая слабость... Но одной лишь красоты мало, чтобы покорять. Нужна ещё «начинка» вот здесь, — Дамрад коснулась пальцем виска Темани. — И она у тебя есть. Знаешь, если говорить о твоём творчестве, то тебе особенно удаются чувственные места... Ну, ты понимаешь, о чём я. — Высокомерные губы Дамрад чуть изогнула сладострастная усмешка, большой палец скользнул по подбородку Темани. — Они разжигают вожделение. Читать их для меня — всё равно что опосредованно прикасаться к тебе самой. Но эта твоя бунтарская книга... Она и злит, и возмущает, и заставляет меня испытывать ещё большее влечение. Ты оказалась не так проста, несравненная моя... Ты будоражишь все мои чувства, кружишь мне голову! Мне хочется смаковать тебя по глоточку, по словечку, медленно и вдумчиво.       — Государыня, у меня есть супруга, — глухо проговорила Темань, отворачивая лицо.       — Супруга, которая тебя, увы, совсем не ценит так, как должна бы! — Дамрад настойчиво заглядывала ей в глаза, вгоняя в оцепенение чёрным холодом зрачков. — И часто пренебрегает тобой. А ты достойна восхищения, поклонения, обожания... Достойна быть первой и единственной!       — Боюсь, Владычица, твоя наследница не потерпит такого соперничества, — проронила Темань, пытаясь осторожно, вежливо высвободить руки, которые Дамрад сжимала в своих.       — Да, Санда несколько ревнива, — усмехнулась Владычица. — Но нет такого дела, которого я бы не могла уладить. И с ней как-нибудь утрясём, не сомневайся. Ну же!.. Что ты на это скажешь, прекраснейшая из женщин моего государства? Я ведь не о многом тебя прошу — всего лишь о капельке твоей ласки... Заметь — прошу, а могла бы приказать. — Дамрад значительно выгнула бровь с холодно-пристальным блеском в непроницаемой глубине глаз.       — Я должна подумать, Великая Госпожа, — только и смогла выдавить из себя Темань.       Мертвящее омерзение давило на её сердце. Дома Темань долго мылась, но ощущение грязи и скверны не покидало её... Над нею словно надругались на могиле дорогого, близкого друга. Даже не друга — ребёнка, которого она вынашивала два с половиной года, и которого Дамрад убила одним мановением могущественной руки. Боль потери гулко, как отзвук погребального колокола, гудела в душе, опустевшей и погрузившейся в зимний мрак. Исчезло время и пространство, неважна стала погода и пища... Темань сидела за письменным столом, уставившись на рукопись, которую ей всё-таки отдали — заставили взять назад. Титульный лист уродовала, словно выжженное клеймо, печать Дамрад и резолюция: «Доработать». Доработкой это можно было назвать лишь с намеренной издёвкой. Сделать предлагаемое со своей книгой Темань не могла, не находила в себе сил. Всё равно что убить собственной рукой...       Её остекленевший взгляд заблестел, скользнул в сторону горящего камина. Уж в самом деле, лучше убить. Взяв рукопись, Темань бросила её в огонь и расхохоталась. Безумный отсвет огня плясал в её зрачках, блестел на клыках, заливал золотом растрепавшиеся светлые пряди...       Нет, она не сошла с ума, хотя в груди всё было мёртво, недвижимо. Оставались ещё черновики, но их Темань не стала уничтожать, махнув рукой. Главное, сгорела эта проклятая печать на титульном листе и эти ненавистные, чужеродные вклеенные листки с «советами по доработке». И страницы, к которым прикасались руки Дамрад, уже не были прежними — они стали нечистыми, словно засалившись, и даже строчки на них выли и хохотали оборотнями, насмехались над собственным автором, навсегда переродившиеся, чужие.       Темань бродила по пустому дому в халате, с неубранными волосами, струившимися по спине золотистым водопадом. Озябнув, закуталась в плед и велела подать чашку отвара со сливками, да погорячее. «Я должна подумать», — эхо собственных слов корёжило ей душу. Над чем думать? Уж лучше самой сигануть... следом за рукописью.       Впрочем, эту мысль Темань с содроганием отбросила, потирая пальцами шрамы. Она не верила, что Дамрад зайдёт настолько далеко, чтобы взять её силой: вряд ли Владычица захочет ссориться с Севергой, она сама говорила, что очень высоко ценит её. Такими кадрами, как Северга, не разбрасываются. Дамрад, прежде всего, правительница и думает об укреплении своей власти, а без надёжных слуг, на которых можно опереться, никакая власть не удержится.       На следующий же день Темань зашла в издательство и расторгла договор о сотрудничестве. Сперва она хотела сделать это письмом, но потом всё-таки заглянула туда лично. На все уговоры она ответила коротко и жёстко:       — Боюсь, у нас с вами слишком разные взгляды, чтобы поддерживать какие бы то ни было отношения.       «Не люблю доносчиков», — добавила Темань про себя. Самым неприятным было то, что издавалась она там уже давно, налаженное дело разрушилось в одночасье. Но уходила она не в никуда: другие печатные дома уже давно пытались переманить её к себе.       Вскоре ей принесли обитую алым бархатом коробку в форме сердца. С белоснежной атласной подкладки в глаза ей ослепительно сверкнуло бриллиантовое ожерелье изумительной красоты: камни располагались в виде лиственного узора, так что ожерелье имело вид оплетающего шею венка. О цене этого сокровища и подумать было страшно, Северга никогда не смогла бы подарить Темани подобное... Впрочем, в следующий миг Темань нахмурилась с глухой болью и досадой: она уже давно не носила нарядов с открытой шеей, а значит, о таких украшениях следовало забыть навсегда. Но не примерить это великолепие хотя бы дома перед зеркалом она не могла.       В высоком зеркале на дверце платяного шкафа отражалась золотоволосая красавица в белом полупрозрачном неглиже. Её длинную шею окутывал бриллиантовый лиственный венок, который полностью закрывал шрамы. Верхняя часть ожерелья была изготовлена наподобие ошейника, с которого спускалась алмазная бахрома, а нижняя лежала на груди царственно и богато. Пожалуй, слишком богато, даже вызывающе, в духе Санды. Такой перебор с роскошью и дороговизной был не во вкусе Темани, хотя украшения она любила и носила — на запястьях, пальцах, в ушах и волосах. Но — поскромнее, потоньше, дабы подчёркивали и дополняли образ своей носительницы, а не затмевали его собой.       Из-под белой подкладки торчал бумажный уголок. Темань вынула её и развернула записку.       «Прекраснейшей из женщин моего государства. Хочу увидеть это на тебе в моём загородном доме в следующий вторник. Там не будет никого, кроме нас. Постарайся в этот день освободиться до семи вечера, за тобой прибудет повозка».       До вторника у неё было достаточно времени для размышлений. В чёрную повозку с гербом она садилась с твёрдым решением предпочесть взятие под стражу и казнь.       Загородный дом Дамрад снаружи выглядел мрачно, сложенный из обычного, не светящегося серого камня. Его окружал обширный парк со старыми деревьями, протянувшими свои кривые и узловатые, толстые ветви к угрюмым, сеющим мелкий дождик тучам. Он походил на жутковатый, дремучий лес.       Дамрад ждала её в гостиной с высоким, уходившим в темноту потолком. В огромном камине полыхал огонь, а шаги Темани приглушал мягкий ковёр. Встав ей навстречу с кресла, Владычица окинула её цепким, жадным взглядом, который не делали теплее даже отблески рыжего пламени. Обойдя Темань кругом и полюбовавшись ожерельем, она поцеловала её запястье и изрекла:       — Если бы все враги государства были столь же обольстительны, борьба с ними превратилась бы для меня в праздник.       — Государыня, я хотела сказать... — начала Темань.       Властный взмах руки Дамрад велел ей смолкнуть.       — Всё, что ты хотела сказать, оставь при себе.       Владычица сняла со стены меч с осыпанной драгоценными камнями рукоятью и протянула его Темани, держа обеими руками. Та изумлённо содрогнулась и отступила на шаг.       — Что это значит, государыня? Я не люблю оружие и боюсь его...       — Возьми! — В голосе Дамрад звякнула сталь приказа.       Темани пришлось принять из её рук тяжёлый, холодный клинок. А Дамрад вдруг опустилась перед ней на колено, склонила голову и сказала:       — Руби!       — Государыня, я не понимаю... — залепетала Темань.       — Что здесь непонятного? Руби мне голову, прекраснейшая из женщин. Разве не этого ты так хотела бы в глубине души?       Темань затрясло мелкой дрожью. Не так она представляла себе сегодняшнюю встречу и не понимала, к чему Дамрад разыгрывала это представление. Дыхание сбивалось и рвалось, непривычная к оружию рука не удержала клинок, и тот упал на ковёр.       — Отчего же ты не нанесла удар, драгоценная Темань? — без усмешки спросила Дамрад, по-прежнему стоя на колене и глядя на свою гостью снизу вверх.       — Я прекрасно понимаю, что если сделаю это, меня тут же схватят и казнят, — пробормотала та, еле ворочая языком. — Твоя охрана не дремлет, клинок даже не успеет коснуться твоей шеи — я буду уже мертва.       — А какая тебе разница, как умереть? — выпивая её душу взглядом, хмыкнула правительница Длани. — Ты ведь уже решила для себя, что сложишь голову на плахе, не так ли?       Дрожь усилилась, Темань охватила слабость, но Дамрад не позволила ей упасть — подхватила и усадила в кресло рядом с жарким огнём.       — Это было небольшое испытание, милая Темань, — усмехнулась она. — Твоя родительница спала и видела, как моя голова упадёт с плеч, но твоя рука не способна нанести удар. Впрочем, безрассудной смелости и у тебя хоть отбавляй... Ты ведь пришла, чтобы отказать мне в моей небольшой просьбе, верно? Так вот, не торопись с ответом. Да, ты заставляешь мою кровь бурлить, но я обладаю достаточным терпением и выдержкой, чтобы насладиться неспешной игрой.       Холодная, почти бесчувственная рука Темани еле ощутила прикосновение губ Дамрад.       — Не откажись отужинать со мной, раз уж ты здесь, — сказала Владычица с колкими искорками в зрачках.       После ужина она предложила Темани остаться ночевать, но та, едва шевеля бескровными губами, твёрдо ответила отказом. Остаться с Дамрад ночью под одной крышей? Даже мысль о смерти не так страшила её.       — Как тебе будет угодно, — сухо молвила Дамрад, допив последний глоток вина и отставив в сторону бокал. — Утром тебя отвезли бы домой, но раз ты не хочешь остаться, тебе придётся добираться самой. Повозку сюда вызвать нельзя, а в здешних окрестностях ты вряд ли её поймаешь, они тут не ходят. Останется лишь идти пешком.       — Хорошо, я пойду пешком, — не задумываясь, ответила Темань. Она ощущала себя вымотанной, выжатой досуха, словно целый день провела на ногах, в суете, делах и заботах.       Кутаясь в плащ, она шагала по мрачной аллее под причудливо сплетённым шатром голых веток, когда её бесшумно догнала повозка с гербом. Одетый в чёрное слуга-телохранитель соскочил с запяток и услужливо распахнул перед Теманью дверцу. Из глубины повозки на неё с усмешкой смотрела Дамрад.       — Гордячка... Ну что мне с тобою делать? Садись, мы отвезём тебя домой. — Владычица показала на место рядом с собой.       — Благодарю, государыня, я прогуляюсь пешком. — И Темань, обойдя повозку, зашагала дальше.       — Темань! — властно и жёстко окликнул её голос Дамрад. — Вернись!       Слуга мягко преградил путь и, вежливо тронув Темань за локоть, тихо и вкрадчиво сказал:       — Госпожа, прошу, сделай так, как велит Её Величество. Присаживайся.       Темани пришлось забраться в обитое алым бархатом нутро повозки. Она сидела с закрытыми глазами, опустошённая, усталая, растоптанная, разбитая вдребезги. Хорошо хоть в дороге Дамрад молчала и не донимала её требованием беседовать: способность Темани связно и разумно говорить пребывала в глубокой спячке, словно зажатая стенками тесного, тёмного гроба.       Дома её ждала корзина фруктов из дворцовой оранжереи и коробка её любимых пирожных. Сняв ожерелье, Темань бросила его в футляр и заперла в ящике письменного стола.       — Дом, приготовь купель.       Хоть Дамрад не тронула её и пальцем, но Темани хотелось смывать с себя эту встречу бесконечно.       Нескончаемое, невыносимое противостояние продолжилось: Дамрад появлялась всюду, куда бы Темань ни отправилась по заданию редакции «Столичного обозревателя». Она пыталась затесаться в самую гущу гостей, надеясь, что в окружении толпы народа Дамрад не осмелится развязно вести себя с нею, но правительницу Длани ничто не останавливало. Пару раз за вечер она обязательно подходила к Темани, чтобы пригласить на танец или церемонно и нежно облобызать руки, а от её ядовито-сладострастного, пристального взгляда невозможно было спрятаться нигде. Она смотрела на Темань столь многозначительно, внимательно и жадно, с такой загадочной полуулыбкой, что в голову стороннего наблюдателя невольно могла закрасться мысль, будто они состояли в тайных отношениях. Её знаки внимания не оставались незамеченными для общества; дошло даже до того, что на светских приёмах к Темани подходили посланники Дамрад, осыпали её с головы до ног цветами и подносили драгоценности. Украшения эти Темань однажды отправила назад дарительнице, но вскоре шкатулка пришла обратно с вложенной запиской:       «Не пытайся возвращать мои подарки, этим ты оскорбляешь меня. Пока ты пользуешься моей благосклонностью, но моя милость может легко смениться и гневом. А ты хорошо знаешь, чем мой гнев чреват».       Всюду она натыкалась на взгляды, которые как бы говорили: «Мы знаем, ты — новая фаворитка Владычицы Дамрад». Темань уже не могла разговаривать с людьми просто так: в беседе с нею все вдруг подобострастно понижали голос, начинали пресмыкаться и заискивать, льстить, едва ли не раболепствовать. Сначала это неприятно удивляло её, а потом она поняла: её боятся — так же, как боялись самой Дамрад и её верного слуги Вука. В ней всколыхнулось возмущение и негодование. Тяжёлый, леденящий шлейф незримого присутствия Владычицы навязчиво осенял её всюду, где бы она ни появлялась. Всем мерещился призрак Дамрад у неё за плечом.       Только Леглит оставалась с нею неизменно сердечной и искренней. Навья-зодчий была слишком занята работой, чтобы праздно проводить время в высшем свете; если до неё и доходили какие-то слухи, то она им, по-видимому, не придавала значения. Да и могла ли она поверить в то, что Темань верноподданнически расстелилась под сапогом Дамрад, когда собственными глазами читала её книгу?       — Я сожгла рукопись, — с горечью поведала ей Темань. — У меня никогда не подымется рука исковеркать текст так, как мне было предложено редакторами Дамрад. Это просто немыслимо! Уж лучше уничтожить эту книгу, если ей не суждено выйти в печать в первоначальном виде.       — Если хочешь знать моё мнение, то я считаю, что ты поступила правильно, — сказала Леглит, маленькими глотками отхлёбывая горячий отвар тэи и похрустывая поджаристой сырной лепёшечкой. — Эта книга могла обернуться для тебя большой бедой и попросту сломать тебе жизнь. Хорошо, что всё обошлось малой кровью. Признаюсь честно, я боялась за тебя.       Темань запила глотком отвара горький ком в горле. Сердце всё ещё безутешно рыдало по загубленному детищу, пустота неутолимым голодом горела в груди. Не эти слова она хотела бы услышать от Леглит, но понимала: женщина-зодчий не из породы бунтарей. Законопослушная и осмотрительная, она никогда не пойдёт против власти. Но как бы то ни было, Темань дорожила ею и цеплялась за её грустновато-преданное тепло, как за спасительную соломинку.       Тяжесть в сердце стала её вечным спутником. Просыпаясь, Темань не радовалась новому дню, а с отвращением и унылой обречённостью принимала его, как неизбежное зло. А тут ещё к ней заявилась эта вертихвостка, дочурка тысячного офицера — просить, чтобы Темань отдала Севергу ей. Это стало последней каплей.       — Поймите, сударыня, так не может больше продолжаться! — сияя огромными янтарными глазами, восклицала обладательница очаровательных ямочек на щеках. — Отпустите её, она вас не любит, ей нужна я!       Разговор происходил на крыльце, под моросящим дождём: Темань даже не стала приглашать незваную гостью в дом. Она куталась в плед, пытаясь, словно тугой повязкой, удержать им всё, что рушилось, с грохотом падало и рассыпалось в её душе... А ведь Северга клялась, что у неё с этой красоткой ничего не было. Как мерзко, пошло и гадко! Губы Темани кривились от презрения и горечи, а сердце застывало холодной глыбой от боли. Впрочем, похождения супруги никогда не были для неё тайной за семью печатями, она всегда знала, что в своих военных походах Северга не чуралась плотских утех. Но всё то, что навья-воин вытворяла вдали от дома, для Темани происходило где-то в другом мире и не с ними — так она предпочитала думать, так ей было спокойнее. Она твёрдо знала, что ни одна из этих дешёвых девиц не явится к ней, чтобы предъявить права на Севергу... А эта фифочка осмелилась. И теперь перед взором Темани снова встала эта пошлая картинка: супруга, наяривающая дочурку своего начальника длинным жгутом хмари.       — И давно у вас с ней эти шашни? — криво усмехнулась Темань, также подчёркнуто враждебно обращаясь к девушке на «вы».       — Достаточно давно, чтобы стало ясно: вы здесь лишняя, сударыня, — нахально заявила юная красавица. — Пора взглянуть правде в глаза: вы наскучили ей, ваш брак себя изжил. И вы ошибаетесь, называя наши отношения «шашнями». Всё серьёзно!       Поражённая её наглостью, Темань даже онемела, хотя обычно за словом в карман никогда не лезла. Под рёбрами саднила горечь, впиваясь в сердце клыками: неужели Северга настолько не уважала её, что уже начала заводить любовниц не вдалеке, а у себя под боком? А может, они всегда были, просто Темань сама закрывала на это глаза. «Всё серьёзно»... Похоже, голову этой глупой девочке Северга основательно заморочила. Интересно, что она ей наплела? Но не исключено, что всему виной просто слишком богатое воображение этой дурочки... Темань сама нет-нет да и выдавала желаемое за действительное — особенно водилось за нею такое в юности, когда её нежная девичья душа была потрясена напором, страстью и мрачноватым, звериным обаянием навьи-воина.       — Я подумаю над вашим предложением, сударыня, — оскалилась Темань в язвительной улыбке. — А сейчас попрошу покинуть мой дом, у меня много дел.       Хотелось рычать, крушить посуду, напиться, в конце концов. Темань сбросила отсыревший от мелкой мороси плед, зябко поёжилась, обхватив изящные худощавые плечи руками.       — Дом, прибавь же, наконец, отопление! — вскричала она ломающимся от страдания голосом, точно у неё ныл зуб. — Доколе я буду мёрзнуть здесь?..       «Слушаюсь, госпожа».       — И подай мне сухой плед. И чашку отвара с чаркой хлебной воды, — добавила Темань.       «Будет сделано, госпожа. Плед и отвар. Извини, но за обедом ты сегодня уже выпила бокал вина».       Темань рыкнула и ударила кулаком по подлокотнику кресла, откинулась на спинку. Проклятое распоряжение Северги... При мысли о супруге её снова накрыла тягучая, тоскливая боль — не отмахнёшься, не забудешься, не утопишь на дне стакана. Годы, долгие годы прошли в притворстве... Она притворялась перед самой собой, что всё хорошо, что Северга её любит. По-своему, конечно, но любит. Время от времени «позволяет себе» в походах, но возвращается неизменно к ней. Да, эта девица была права, пришла пора взглянуть правде в глаза: ни одну из своих женщин Северга не любила и ни на одну из них не смотрела так, как смотрела на Рамут. Та давняя попытка уязвить её намёком на отношения по примеру Дамрад и Санды была беспочвенной, Темань сама в этом убедилась, но это целомудрие с лихвой окупалось другой «странностью» — этой безоговорочной, безумной, нерушимой преданностью. «Она не главная, она — единственная», — прошипела тогда Северга Темани в ухо, холодно скаля белые клыки. За свою дочь она была готова разорвать в клочья кого угодно. Уходя, сердце она оставляла с Рамут.       Вот отчего Темани в этот промозглый вечер хотелось лечь и больше никогда не открывать глаза навстречу новому рассвету, а вовсе не из-за этой бесстыжей молодой особы. Хотя и та, несомненно, внесла свой вклад в это чувство безмерной усталости, которое придавило Темань, точно гранитная плита. Работать не осталось сил, а мысль о творчестве отзывалась только глухой скорбью. У Темани словно вырвали жестокой лапой тот светоч, тот внутренний огонёк, заставлявший её браться за перо; из пальцев ушла вдохновенная сила, и рука её безвольно, безрадостно свисала с подлокотника, поблёскивая перстнем в отсвете камина. Дамрад всё сломала, всё убила. Даже дышать не осталось ни желания, ни причины.       Дом, как бы возмещая ей отказ в горячительном, с отваром постарался: янтарному напитку отдали свой тёплый аромат не только листья тэи, но и сушёные лепестки весенних цветов. Такой отвар следовало пить без молока или сливок, наслаждаясь в полной мере всеми оттенками запаха и вкуса. Плечи Темани укутал плед из особой пушистой шерсти, мягкой и приятной к телу, и золотоволосая навья на какое-то время растворилась в домашнем уюте. Но в соседнем кресле расположился гость-невидимка — одиночество. Своими пустыми глазницами он высасывал тепло из души, заставляя ёжиться и сжиматься в сиротливый комок под пледом. Одиночества Темань не любила и не терпела. И боялась его, а поэтому в отсутствие супруги всегда стремилась на светские собрания, но теперь и радость общения была отравлена: Дамрад и тут умудрилась всё погубить и исковеркать. Подобострастие и лесть — в глаза, а за спиной — взгляды и шепотки... Темань не удивилась бы, если бы узнала, что все уже считали её любовницей Владычицы.       Но она должна была работать, а значит, и вращаться в обществе. Ей предстояло собрать материал для обзорной статьи о моде: силуэты, покрои, сочетания цветов... Как всегда, с «перчинкой» — сдержанно похвалить обладателей хорошего вкуса и пройтись насмешливым пером по любителям напялить на себя всё самое нелепое. В этом ей пригодился её талант живописца: статья должна была сопровождаться рисунками автора. Рисовала Темань с быстротой молнии, ухватывая карандашом с натуры самую суть, а дома по памяти добавляя детали. Статья вышла недурная, госпожа главный редактор даже отметила её на собрании сотрудников. За всю неделю, пока Темань работала над этим материалом, с Дамрад ей посчастливилось ни разу не столкнуться. Зато к ней в гости заглянула Леглит.       Как всегда, они пили отвар тэи и беседовали, а во время прогулки Темани почудилось, что сегодня женщина-зодчий как-то по-особому задумчива и смотрит на неё печальнее и нежнее обычного.       — Что с тобой, любезная Леглит? — спросила Темань, замедляя шаг и касаясь её руки как бы невзначай. — Тебя что-то тревожит?       Та от прикосновения вздрогнула и переменилась в лице, но потом стянула тугую щегольскую перчатку и сжала пальцы Темани открытой, тёплой ладонью.       — Я... Я давно хотела сказать тебе кое-что, но долго не решалась, — глухо и хрипловато от волнения промолвила она. — Это... касается моих чувств к тебе. Впрочем, я и сейчас опасаюсь вызвать твоё возмущение и наговорить такого, о чём придётся потом сожалеть...       — Отбрось все сомнения и говори смело, — улыбнулась Темань, ободряюще отвечая на её пожатие. — Поверь, не существует ничего, что могло бы возмутить меня в твоих словах.       Про себя она ликовала: наконец хоть какой-то проблеск в этом беспросветном существовании!.. Но радость эта горчила, уголки глаз пощипывало от близких слёз, а тоска под рёбрами скреблась неугомонными когтями, как ни пыталась Темань заглушить её голос новыми чувствами.       — Милая... дорогая Темань, с нашей самой первой встречи ты не идёшь у меня из головы, — начала Леглит, запинаясь и смущаясь до розового румянца. — Я принадлежу к сословию зодчих, а в наших кругах принято работу ставить на первое место... Чувства — второстепенное, а зачастую и мешающее работе обстоятельство. Я старалась придерживаться этого образа жизни и мыслей, пока... Пока не встретила тебя. В тебе всё прекрасно: и твой облик — внутренний и внешний, и твой ум, и твоя одарённость, и тонкость твоей души. Восхищение поселилось в моём сердце с первого дня и до сих пор лишает меня покоя. — И, с отчаянием взмахнув рукой к небу, Леглит выдохнула: — Нет, правду говорят наставницы: нельзя нам, зодчим, отдаваться чувствам! Если так и дальше пойдёт, я скоро работать не смогу...       — Мне жаль, что я стала такой помехой, — высвободив руку, тихо молвила Темань. — Соперничать — не в моём духе, лучше я сразу уступлю первенство твоей работе.       Замкнуто сжав губы, она зашагала по дорожке городского сада, окутанной тенью хмурого осеннего вечера. Опять эта невыносимая горечь омрачала трепетную радость от признания в любви: и здесь она могла рассчитывать самое большее на второе место...       — Темань! Молю, погоди! — Леглит бросилась следом и, поравнявшись с нею, сорвала с себя шляпу. Опустившись на колено и глядя на Темань снизу вверх с алыми пятнами возбуждённого румянца, она пробормотала покаянно: — Вот этого я и боялась — ляпнуть что-нибудь не то и обидеть тебя... Так и случилось. Но поверь: ты неправильно меня поняла, клянусь! Как любимая женщина может быть помехой?! Воистину, чувства затмевают разум и делают меня косноязычной... Прости меня, милая Темань! Если я и горожу чушь, то только потому что нахожусь во власти душевного волнения. Видишь? Я на коленях перед тобой, прошу прощения за свою глупость и слагаю своё сердце к твоим ногам.       В саду они были не одни, прохожие издали с праздным любопытством оглядывались на коленопреклонённую Леглит и смущённую Темань. Последняя, схватив навью-зодчего за руки, попыталась убедить её подняться.       — Умоляю, встань!.. На нас смотрят!       — Ну и пусть смотрят, — с блаженно-влюблённой, бесшабашной улыбкой ответила та. — Я не встану, пока ты не скажешь, что прощаешь меня... Я в твоей власти, делай со мной что угодно! Хочешь — подари надежду, хочешь — убей жестоким словом. Всё, что ты прикажешь, я немедленно исполню... Скажешь умереть — умру, прогонишь — уйду. Всё, что ты захочешь, моя госпожа... Я — твоя, моё сердце и душа в твоих руках.       В груди у Темани что-то ёкнуло и тоскливо сжалось: о, если бы Северга говорила ей такие речи, если бы она так признавалась в любви!.. Нет, это глупо... Настолько глупо, что даже смешно об этом думать. Только Рамут удалось сорвать с её языка это слово — «люблю», только к её ногам лохматый зверь-убийца ложился преданным и покорным щенком. Со стоном сорвав с себя вуаль тоски, Темань склонилась к Леглит и коснулась пальцами её разгоревшейся щеки.       — Если так, то я приказываю тебе встать и обнять меня.       Не сводя с неё изумлённых глаз, полных нерешительной, но плещущей через край нежности, та поднялась на ноги.       — Я не верю своим ушам, — пробормотала она.       — Обними же! — простонала Темань, поймав зажмуренными веками прорвавшиеся наружу слёзы.       Робко и ласково прижав её к груди, Леглит взволнованно заглядывала ей в лицо, смахивала со щёк слезинки и покрывала её похолодевшие пальцы поцелуями.       — О священное сердце Маруши... Ты плачешь! Но отчего? Я снова чем-то обидела тебя? Будь проклят мой трижды неловкий язык!       — Ты ни в чём не виновата, — всхлипнула Темань, устало улыбаясь сквозь слёзы. — Твоя любовь согрела мне сердце... Ты даже не представляешь, дорогая Леглит, как я одинока. Так одинока, что хочется выть!..       Все эти годы, что она провела в безнадёжных попытках убедить себя в любви Северги, изливались, вытекали по её щекам горько-солёными струями, оставляя в груди ноющую, гулкую пустоту. Всё зря, всё напрасно. Но она дождалась, услышала это заветное слово — пусть и не от того, от кого хотела. «Любимая женщина»... Как сладко сознавать себя любимой, пусть к сладости и примешивалась соль слёз!..       — Ты одинока? — Леглит всё деликатничала, не решаясь крепко стиснуть Темань в объятиях и поцеловать в губы, и только грела дыханием её пальцы. — Не могу в это поверить... Ты, такая прекрасная, ослепительная, одарённая, душа общества — одинока?       — Так бывает, — сквозь всхлип вздохнула Темань, зябко прильнув к ней. — Бывает, когда в жизни есть всё, кроме любви.       — Ты не счастлива со своей супругой? — Леглит, бережно приподняв её лицо, заглянула ей в глаза глубоко, внимательно и нежно. — Впрочем, не отвечай, если не хочешь. Я всё вижу, чувствую. Мне не нужно слов.       Миг — и Темань очутилась у неё на руках. Леглит медленно шагала по аллее, укутав её объятиями и укрывая от ветра своим плащом, и Темани оставалось только обвить её плечи руками и закрыть глаза в горьковато-сладком умиротворении, касаясь дыханием голубой жилки на виске навьи-зодчего.       — Дрожишь... Ты озябла? — спросила та. — Если хочешь, вернёмся в дом. Тебе нужно выпить горячего отвара.       — Отвар мы можем выпить и у тебя, — дохнула Темань ей на ухо. — Не хочу домой. А дрожу я вовсе не от холода.       Глаза у Леглит заблестели, на щеках снова проступили пятнышки румянца. Она поймала на улице пустую повозку, усадила Темань в неё и назвала носильщикам адрес.       Зарабатывала она достаточно, чтобы позволить себе четырёхкомнатные апартаменты в общинном доме, в которых обычно селились жители со средним достатком. Дом сиял снаружи уютным розовым светом, окружённый тенистым садом со скамеечками и защищённый чёрными кружевными копьями кованой ограды. Столовая, гостиная, рабочий кабинет и спальня были обставлены с хорошим вкусом, мебель отличалась изяществом и выглядела дорого. Обивка и обои сочетались безупречно, нигде Темань не нашла кричащих оттенков и нелепых решений. Судя по всему, хозяйка ценила красоту, опрятность и уют. Все стены в кабинете закрывали книжные полки, а на широкой постели под пышным балдахином лежала всего одна подушка. К чему, спрашивается, такое великолепное ложе, если спать на нём приходилось в одиночестве?       — Желаешь поужинать? — гостеприимно предложила Леглит.       — Благодарю, я не особенно голодна, но от чашечки отвара не отказалась бы, — улыбнулась Темань. — А лучше что-нибудь покрепче, если можно. Я и вправду немного продрогла, согреться не помешает.       Леглит обставила это символическое застолье торжественно. Из спальни, также служившей ей гардеробной, она появилась затянутой в наряд благородного серого цвета, выгодно подчёркивавший её стройный стан и превосходную осанку, а туго накрахмаленные кружева на рукавах и воротничке стояли так жёстко и сияли так ослепительно, что казались сделанными из сахара. Волосы она позволила себе уложить чуть менее строго, чем обычно: вместо зализанного узла на затылке Темань с приятным удивлением увидела мягкие локоны, ниспадавшие на плечи. Довершала всю эту прелесть улыбка — редкая гостья на серьёзном лице женщины-зодчего. А она вовсе не дурнушка, подумалось Темани. Наверно, она нарочно преподносила себя этаким сухарём, бесполым существом — чтобы ничьё внимание не отвлекало её от работы.       — Отчего ты так не одеваешься всегда? — воскликнула Темань, с удовольствием любуясь ею.       — Да как-то нет особенного повода наряжаться. — И Леглит присела к столу, на котором уже ждали чашки с отваром, хрустальный кувшин с вином и изящные мясные рулетики на закуску.       — Наряжайся для меня, — сказала Темань, накрывая её руку своей.       — Как прикажешь, моя прекрасная госпожа, — дрогнув ресницами, ответила Леглит. Её пальцы под ладонью Темани тоже задрожали, но она совладала с волнением и сжала руку своей гостьи, не сводя с неё пристально-нежного взгляда.       После пары бокалов вина Темань ощутила лихорадочный жар щёк и приятную раскованность души и тела. Здесь её никто в хмельном не ограничивал, но она сама с лёгкостью держала себя в рамках — пила ровно столько, чтобы лишь почувствовать то самое «особое» настроение, игривое и искрящееся. Неудержимая, гибкая, обольстительная, она вгоняла Леглит в краску ласковым взглядом и звонко смеялась над её смущением — без издёвки, весело и от души. За спиной будто раскинулись сильные крылья, и Темань, поймав ощущение раскрепощённого полёта, решительно отодвинула в сторону вино: если она не хотела отяжелеть и рухнуть камнем вниз, больше пить не следовало. Чуть «подогрелась», дошла до нужной степени внутренней свободы — и довольно. Ещё не хватало ударить в грязь лицом перед Леглит... Северга повидала её всякой — в том числе и безобразно, отвратительно пьяной, но показаться Леглит с этой неприглядной стороны Темань мучительно стыдилась.       — Ты прекрасна, — присев у её колен, молвила женщина-зодчий. — Ты — ослепительная, сияющая... И от тебя я хмелею без вина.       Какое чистое восхищение озаряло её взгляд! Темань ощутила себя под его тёплыми, целомудренными лучами безнадёжно испорченной, порочной, грязной... Но мягкие губы щекотали поцелуями запястья, и Темань, ощущая себя уже свободной от нравственных обязательств по отношению к Северге, зарылась пальцами в волосы Леглит. Та сперва вздрогнула от этой ласки, а потом прильнула к её руке щекой.       — Мне кажется, я сплю, — проронила она, погружаясь губами в подушечку ладони. — И всё это мне снится...       — Это не сон, — томно рассмеялась Темань, обвивая её плечи гибкими, цепкими объятиями. И защекотала хмельным дыханием её ухо: — У меня немного кружится голова... Пожалуйста, отнеси меня на кровать.       — На кровать? — Леглит приподняла брови, очаровательно растерянная. — Ты устала?       — Ты в самом деле такая простодушная или ловко прикидываешься? — Темань шутливо нажала на нос Леглит и тихонько чмокнула в кончик. — Неужели ты не понимаешь, для чего я осталась сегодня с тобой?       Леглит заморгала, затем нахмурилась, а потом её лицо приняло своё обыкновенное строго-замкнутое, серьёзное выражение.       — Темань, я не могу позволить себе... нет, вернее, позволить тебе сделать то, о чём ты потом будешь жалеть, — сказала она.       Разочарование, пробиваясь тонким ветерком сквозь тёплый кокон ласкового хмеля, отрезвило Темань. Зябкие мурашки поползли от бледнеющих щёк вниз, и вскоре тягучий холод охватил её полностью. Поднявшись на безвольно мягких и слабых ногах, она проговорила:       — Хорошо, вызови мне повозку, я поеду домой. И больше не приходи ко мне в дом, пожалуйста. Я не хочу тебя видеть.       Зачем она говорила эти жестокие, безжалостные слова, от которых краска медленно сбегала с лица Леглит? Даже губы навьи-зодчего мертвенно посерели. Разве Леглит была виновата в том, что Темань устала верить в любовь Северги, в эту придуманную ею самой любовь, которой никогда и не существовало? Разве на ней лежала ответственность за эту боль, которая зверем грызла сердце, за это одиночество среди толпы, эту пустоту, особенно звонкую и осязаемую холодными осенними ночами? Нет, Леглит была достойна настоящей любви, а не этой жалкой подачки. «Она права, тысячу раз права: кинувшись в её объятия, я буду сожалеть о сделанном и презирать себя», — дохнула в лопатки леденящая горечь.       — Темань... — Руки Леглит опустились ей на плечи, и в их дрожащей хватке робость боролась с отчаянным желанием удержать. — Я не знаю, как мне просить прощения, как сделать, чтобы ты смилостивилась надо мной! Прекрасная, желанная, любимая женщина раскрывает мне объятия, а я наношу ей оскорбление, отталкивая её... Моя глупость не знает границ, воистину! Но пойми и ты меня, милая Темань... Ты — первая моя любовь, я ещё ни с кем не была близка. От твоих объятий я ошалела, испугалась и растерялась. Если хочешь, смейся надо мной, но только не гони прочь, прошу!       С каждым её словом сковавший Темань холод таял. Нет, ей не пришло бы в голову смеяться над невинностью Леглит — скорее, она сама растерялась. Она и прежде подозревала, что в любовных делах женщина-зодчий была неискушённой, но чтобы настолько!.. Повернувшись к Леглит лицом, Темань коснулась её щёк пальцами, и оторопь понемногу сменялась умилением и нежностью.       — Что же мне делать с тобой? — пробормотала она задумчиво.       Та, поймав её руки и покрыв их горячими поцелуями, ответила:       — Всё, что захочешь... Я принадлежу тебе без остатка!       С нежной, непорочной преданностью во взоре она подхватила Темань и отнесла на руках в спальню.       — Ты умеешь уложить женщину в постель, — ласково, ободряюще пошутила Темань, запуская ловкие пальцы в узел её шейного платка.       — Что с нею делать там, я примерно представляю. Теорию я постигала по твоим книгам. — Угадывая желание Темани, Леглит сорвала с себя платок и отшвырнула в сторону, так же поступила и с кафтаном.       — Вот как! Даже не подозревала, что ты читаешь подобные вещи. — Теперь настала очередь Темани смущаться, вспоминая постельные сцены, описанные ею с бесстыдной откровенностью и всеми разнузданными, сладострастными подробностями. — И как тебе?..       — Очень... гм... доходчиво написано, — слегка покраснев, улыбнулась Леглит. — Даже новичок разберётся. Благодаря этим книгам я всё-таки в общих чертах знаю, как подступиться к красавице, лежащей в моей постели.       — Ну, посмотрим, как ты усвоила теорию. — И Темань откинулась на подушку, позволяя рукам навьи-зодчего освободить себя от одежды.       Пальцы Леглит подрагивали, раздевая Темань, а увидев её обнаженной, та опять ошалела — застыла на мгновение, уставившись округлившимися, потрясёнными глазами на её грудь.       — Ну, что такое? — Темань легонько похлопала её по бедру, приводя в чувство.       — Прости, я... — Леглит сглотнула: видно, у неё пересохло в горле. — Ты прекрасна, милая. Я просто на миг ослепла от твоей прелести.       Конечно, по сравнению с Севергой она была сущее дитя. Ей нравилось бесконечно покрывать всё тело Темани поцелуями; её робкие, неуклюжие ласки вроде бы и разжигали чувственный отклик, но при этом Темань едва сдерживала улыбку.       — Ты меня раздразнила, я вся в нетерпении, — дохнула она Леглит в ухо. — Может, уже предпримешь что-нибудь более решительное?       Чтобы Леглит не теряла драгоценное время, действуя наугад, она всё так же, на ушко, доверительно нашептала ей, как и что ей нравится.       — Уф, — пропыхтела навья-зодчий, снова краснея. — Боюсь, грубой я быть не умею... Особенно с женщиной, к которой... гм, неравнодушна.       — Иносказательные обороты здесь неуместны, — шутливо нахмурилась Темань. — Говори о своих чувствах прямо.       — Люблю... Люблю, люблю, — выпалила Леглит жарким шёпотом, зажмурившись, и потянулась к Темани губами.       Они увязли в тягучих, бесконечных поцелуях, руки Леглит бестолково блуждали, робко поглаживали и щекотали, но не смели проникнуть в горячую, истекающую скользкими соками плоть. Прелюдия затягивалась, и Темань, раздвинув колени, сама соединила Леглит с собою жгутом хмари.       — Представь, что я — дом, который надо переправить в другой город, — прошептала она. — Или глыба мрамора, из которой ты хочешь сделать статую.       — Работая, я отдаю камню частичку своей души, — зависнув над нею в жадном обхвате её ног, выдохнула Леглит.       — С женщиной нужно так же. — Темань двинула бёдрами, отправляя к ней по хмари первый луч остро-сладких ощущений.       Та ахнула, замерла на миг с широко распахнутыми глазами, а потом, не сводя с Темани пристально-мутного, словно одурманенного взора, заскользила внутри медленными, раскачивающими движениями. Темань взяла управление хмарью на себя, мысленно приказав жгуту уплотниться и увеличить толщину; с каждым новым толчком она принимала его в себя всё глубже, насаживаясь на него, как на копьё, раскрываясь ему навстречу и обволакивая собой. Распробовав и сообразив, что к чему, Леглит вонзалась в неё с нарастающей силой и энергией, скалилась и негромко порыкивала возле уха.       — Я — мрамор, ты — зодчий, — стонала Темань под нею. — Вкладывай душу в своё творение, дари ему свою любовь так, как только ты умеешь!..       — Люблю... люблю, — дышала-рычала Леглит.       Её звериная суть проступила в ней, вздыбила волчью шерсть, заставляя кровать жалобно кряхтеть, а Темань — ахать в предощущении, в предвкушении сладкой вершины.       — Да... да-а-а, — испустила та грудной стон. — Отпусти зверя на волю, а уж он сам знает, что делать!       Зверя ещё долго трясло мелкой дрожью, а его рёбра тяжело вздымались. Он «переваривал» случившееся, прислушиваясь к ощущениям, а Темань отдыхала рядом, погружённая в ленивую, забывчивую истому. Эта лень мягко притупляла, приглушала, как подушка, все чувства: тревогу, тоску, ненастную безнадёгу. В туманную даль отодвинулась и Дамрад... Ничего не хотелось — ни думать, ни плакать, ни грустить, в мыслях царила приятная лёгкость и пустота. Обезболивание души — вот что приносило Темани это короткое телесное наслаждение. А Леглит, повернувшись к ней лицом, рассматривала и изучала изгибы её нагого тела с каким-то полудетским восторгом и потрясением: подушечки её пальцев скользили по коже, а на губах то вспыхивала, то гасла восхищённая улыбка.       — Ну вот, всё прекрасно получилось, — мурлыкнула Темань томно, позволяя ей себя разглядывать и трогать. — А ты боялась...       Это прозвучало немного покровительственно, но Леглит и в самом деле была сейчас точно младенец, открывающий мир вокруг себя.       — Мне просто не верится, — прошептала она, касаясь влажным, тёплым дыханием ключиц Темани и длинным скользящим движением огладив её ладонью от плеча до бедра. — Ты — в моих объятиях... До сих пор не могу в это поверить!       Для неё всё это было удивительно и ново. Темани, может быть, и хотелось бы искренне разделить восторг Леглит, но возбуждение уже схлынуло, уступая место расслаблению и усталости. Хмелёк, опять же, вносил свою лепту, действуя, как лёгкое снотворное.       — Я немного вздремну, если ты не против, — пробормотала Темань, уткнувшись в подушку.       — Да... Конечно. Отдыхай, милая... Спи сладко, и пусть все твои тревоги забудутся.       На грани яви и дремоты Темань чувствовала, как Леглит укрывает её одеялом и бережно обнимает. Краем угасающего, погружающегося в сон сознания она понимала, что её беды никуда не денутся и с наступлением утра навалятся с новой силой, но... Всё это будет завтра, а здесь и сейчас — тёплые объятия, в которых так приятно засыпать.       Утро встретило их холодным, дождливым мраком, в плывущей мокрой пелене которого мягко светился вечно бессонный город. В горячую купель с душистой пеной они забрались вместе, завтракали тоже вдвоём. Терпкость крепкого отвара тэи смягчалась густыми сливками, и Темань, глядя в тёмное окно, думала о том, что пора начать понемногу вытравливать из себя Севергу, выдавливать по капле, изгонять пядь за пядью. Следовало признаться себе: да, Северга стала её многолетним недугом... Хворью души и ума, за которую Темань сама цеплялась до последнего, не желая выздоравливать. Поставив пустую чашку на стол, она решила: хватит. Хватит лелеять пустые надежды, хватит себя обманывать. Как только супруга вернётся, она попросит у неё развод.       Встречи с Леглит как будто вдохнули в неё новые силы. Стало не так пусто, не так страшно и холодно, не так безнадёжно, к Темани даже вернулось желание что-то писать... Несколько стихотворений, вышедшие из-под её пера после долгого творческого безмолвия, показались ей вымученными, какими-то больными. Образы — блёклые, избитые, мысли — плоские и не блещущие новизной... Темань комкала черновики и бросала в огонь, но дело теперь хотя бы сдвинулось с мёртвой точки. Она верила, что распишется, главное — не бросать, не замолкать надолго.       Теперь Леглит захаживала к Темани в гости преимущественно по утрам — к раннему завтраку. Для более нежных встреч они уединялись в апартаментах навьи-зодчего: что-то не позволяло Темани пускать Леглит в их с Севергой супружескую постель. Мысль о разводе созрела, и, казалось бы, не было смысла таиться, но некая внутренняя преграда почему-то заставляла Темань скрывать от всевидящего дома эти отношения. «Ещё неизвестно, как всё сложится», — думала она. Да Леглит и сама не пыталась занять место Северги на кровати рядом с Теманью. Она схватывала науку сладострастия быстро: с такой учительницей, как Темань, иначе и быть не могло. Конечно, Северге навья-зодчий уступала в постели во всём, по всем статьям, и приблизиться к её уровню даже со временем у неё не было шансов — с этим Темани пришлось заранее смириться. Всё-таки сказывалось то, что Леглит отдавала много сил работе. Если её взгляд был усталым, тусклым, угасшим, сразу становилось ясно: сегодня на ласки можно не рассчитывать, и в такие дни они ограничивались лишь душевным общением за чашкой отвара или чаркой вина.       Владычица, казалось, на какое-то время забыла о Темани, даже на светских приёмах они пересеклись всего пару раз за минувший месяц, да и то мельком. Но рано пташечка запела: едва душа Темани начала оттаивать, а черновики стихов перестали швыряться ею в пламя камина, как Дамрад опять принялась за своё. Она выдумала новую забаву — присылать за Теманью к концу её рабочего дня повозку с гербом. Где бы Темань ни заканчивала свой день, повозка всегда ждала её, чтобы отвезти домой: видимо, каким-то загадочным образом соглядатаи Дамрад выслеживали её. В повозке её нередко дожидался очередной подарок — цветы, сладости, безделушки, новая шляпка или перчатки, книга, дюжина дорогих платочков, а иногда — драгоценные украшения. Последние Темань даже не думала надевать, а просто складывала в ящик своего стола, раз уж вернуть дарительнице не получалось. Улизнуть от повозки с гербом тоже не выходило: пару раз, когда она думала, что убежала от навязанного ей средства передвижения, повозка таинственным призраком возникала перед нею как бы из пустоты, а однажды на сиденье она увидела саму Владычицу. Пронзительными льдинками глаза Дамрад мерцали из-под полей треуголки с пышным оперением, и Темань застыла под их взглядом, ввергающим душу в морозную бездну. Руки правительницы, обтянутые белым шёлком перчаток и окутанные пышными облачками кружев, небрежно лежали на коленях, придерживая плоский чёрный футлярчик.       — Присядь, обворожительная Темань, — сладко зазмеился голос Владычицы из полумрака повозки. — Что же ты застыла столбом? Не стесняйся, присаживайся... Мне, знаешь ли, захотелось вырваться из круговерти дел и увидеться с тобой хоть на несколько мгновений. Надолго тебя не задержу, просто прокачусь вместе с тобой до твоего дома.       Не чуя ног под собой, Темань опустилась на сиденье напротив Владычицы, и повозка мягко тронулась вдоль улицы. Поглаживая пальцами футляр и многозначительно изогнув бровь, Дамрад молвила:       — Мне стало известно, что ты часто бываешь в гостях у госпожи Леглит. Приезжаешь обыкновенно вечером, а покидаешь её дом только утром... Что бы это могло значить?       — Ты следишь за мной, государыня? — Темань, внутренне похолодев, постаралась не выдать своего беспокойства, спрятанного под маской неприятного удивления и праведного возмущения.       Дамрад даже не подумала отрицать этого.       — Разумеется! — сказала она. — Но исключительно для того, чтобы обеспечивать твою безопасность и угадывать твои нужды и желания. Так всё-таки, что означают эти твои посещения?       — Великая Госпожа, разве частная жизнь твоих подданных относится к разряду дел государственной важности? — попыталась Темань отбить удар. — Мы с госпожой Леглит состоим в дружеских отношениях. Она бывает у меня, я бываю у неё. Только и всего.       Дамрад откинулась на спинку сиденья, мерцая насмешливыми искорками в холодной глубине взора.       — Да, ты, пожалуй, права, дражайшая Темань... Частная жизнь граждан касается меня только в том случае, когда они замышляют что-то противозаконное. Но не забывай, моя дивная чаровница: рукопись своей книги ты уничтожила, однако самым прелестным врагом государства ты остаёшься по-прежнему. Каждая написанная тобой строчка подвергается проверке, все твои связи и знакомства нам известны и также отслеживаются. Ты зачастила к Леглит. И это наводит на подозрения.       — Разве средства слежки, коими располагают твои верные слуги, не позволяют узнать, что творится у каждого из твоих подданных в доме? — молвила Темань. — Если да, то к чему ты спрашиваешь меня о том, что и так тебе ведомо?       Она попала в точку: сеть одушевлённых домов давно использовалась тайной службой безопасности Дамрад для выявления заговоров. Леглит не разглашала этой государственной тайны, за исключением осторожных намёков, но Темани врезался в память тот разговор на прогулке, когда женщина-зодчий сказала: «Стены имеют уши. Будь осторожна в словах, даже если тебе кажется, что никто не слышит». Считалось, что дома оберегали частную жизнь своих владельцев и не разглашали посторонним никаких сведений о том, что происходило внутри; раньше Темань не имела оснований в это не верить, но теперь она всё больше укреплялась в мысли, что это — сказка для обывателей. Дом по требованию Северги докладывал, что делалось в её отсутствие, так почему он не мог докладывать об этом кому-нибудь ещё? Эта догадка сорвалась с языка Темани, но уже в следующий миг она пожалела о своей несдержанности: Дамрад нахмурилась.       — Хм... Полагаю, у нас есть основания для небольшой служебной проверки в отношении твоей знакомой, — сказала она.       — Проверки? Но на предмет чего? — Нутро Темани медленно, но верно обращалось в трясущееся желе.       — На предмет её верности государственной присяге, — ответила Владычица сухо и сурово. И добавила проницательно, словно бы прочитав тревожные мысли Темани: — Не волнуйся, если госпожа Леглит не нарушала свой служебный долг, никто её преследовать не будет.       Ошарашенная свалившейся на неё новой бедой, Темань не заметила, как повозка остановилась возле её дома. Дамрад, церемонно расцеловав её похолодевшие руки, протянула ей футляр:       — Это тебе, прекраснейшая из женщин моего государства. На этом позволь мне попрощаться. Желаю тебе приятного вечера и спокойной ночи. Отдыхай.       В футляре сверкало очередное ожерелье. Дамрад уехала, а Темань тут же кинулась срочно вызывать себе повозку: сердце колотилось, страх за Леглит свернулся внутри холодной змеёй...       Она опоздала: Леглит уже не было дома, а соседи сообщили, что её увезла чёрная повозка с гербом.       Следующие несколько дней и ночей Темань не находила себе места от тревоги. Её кишки словно стискивала ледяная лапа, желудок отторгал пищу, к горлу то и дело подкатывала выворачивающая наизнанку судорога тошноты. Она каждый вечер заглядывала к Леглит, чтобы узнать, не вернулась ли она; мысли, одна страшнее другой, теснились в голове Темани, лишая её сна и доводя до изнеможения. В таком состоянии она не могла ни толком работать, ни писать, всё валилось из рук. Бессонными ночами прокручивая в памяти ту беседу с Дамрад в повозке, она пыталась понять, с какими из её слов могла быть связана эта проверка. Ответ напрашивался сам: да, у стен домов были уши в прямом смысле, и Леглит как зодчий имела к этому самое непосредственное отношение. А Темань сболтнула то, о чём, видимо, не разрешалось говорить вслух... Ей оставалось только проклинать свой язык и сходить с ума от беспокойства.       Восемь ужасных, изматывающих дней спустя от одной из соседок Леглит Темань услышала, что женщина-зодчий вернулась домой ещё вчера вечером — живая и здоровая. Каким-то чудом золотоволосая навья доплелась до повозки: от радости почва ушла из-под ног, и она едва не села прямо на ступеньках крыльца. В ушах стоял бестолковый трезвон, а жуткая, давящая на сердце лапа разжалась, и оно радостно забилось полнокровным пульсом, застучало в висках, под сводом черепа, в запястьях — всюду. Леглит отпустили... Значит, проверка ничего не обнаружила.       Но почему она не дала о себе знать сразу? Ведь должна же была она понимать, в каком страшном ожидании Темань провела эти дни! В виски дохнуло горькой догадкой: это из-за неё. Это она, Темань, виновата в том, что Леглит была на волосок от... даже подумать невыносимо, от чего. Из-за того, что она — «самый прелестный враг государства», под колпаком у сыскной службы Дамрад оказывались все, с кем она тесно общалась. Она невольно бросала тень на всех, с кем даже просто болтала о пустяках на светских приёмах. И Леглит будет тысячу раз права, если прекратит с нею всякие отношения... С этими неутешительными мыслями Темань уныло отправилась домой, так и не повидавшись с навьей-зодчим. В груди щемила тоскливая тяжесть, безысходность окутывала глухой стеной со всех сторон, и не видно было ей ни конца, ни светлого края.       Какие-то образы беспокойными птицами порхали в уме, вертелись на языке, распирали горло песней, просились на бумагу, но виснущая плетью рука была не в силах водить пером, и Темань, нарисовав несколько закорючек и поставив кляксу, скомкала нервными пальцами листок. Поникнув головой, она устало ссутулилась за столом, и золотые локоны упали ей на лицо. Как писать, как работать, если в груди кончился весь воздух, вся надежда утекла тонким, иссякающим ручейком? Откуда брать вдохновенные строчки, если сердце висело в груди остывающим угольком?       Когда на следующее утро дом доложил о приходе Леглит, Темань велела ему не впускать её. Заливаясь слезами, она осторожно выглянула в окно: знакомый силуэт ускользал по туманной улице вдаль... Сердце кричало, отчаянно рвалось вслед, дрожащая рука скребла по стеклу коготками, но слишком пагубными оказывались последствия их общения — прежде всего, для самой Леглит. Клеймо врага было заразным. Нет, не обернулась Леглит на окно на втором этаже, и Темань сквозь дымку слёз провожала взором её стройную, облачённую в приталенный, прекрасно сидящий кафтан фигуру, пока та не исчезла за поворотом. Прислонившись спиной к стене, Темань сползла на корточки и беззвучно затряслась. Слёзы катились безостановочным градом по щекам, воспалённые от бессонницы глаза горели, кожу век стягивало от едкой соли.       Ещё через пару дней ей пришла записка от Леглит.       «Дорогая Темань, я обеспокоена и в недоумении. Возможно ли увидеть тебя?»       Слёзы капали на листок, дрожавший в руке Темани. Всего одна строчка: Леглит вообще в письмах была немногословна. Чернила расплывались под круглыми каплями... Прижав записку к груди, Темань застонала сквозь стиснутые зубы. Посреди накрытого к завтраку стола она принялась писать пространный ответ, но внезапная мысль заставила её поникнуть и уронить перо: наверняка и письма её прочитываются... Куда ни кинься, всюду шпионы Дамрад. Затравленным зверем она обводила взглядом стены дома, ставшие в одночасье враждебными. Дому, который исправно прислуживал ей, нельзя было доверять. Скомкав начатое послание, Темань бросила его в камин, и листок вскинулся, затрепетал, охваченный пламенем. Горели все слова, которые она хотела сказать Леглит, и улетали лёгким дымом в трубу — к холодному зимнему небу.       В молчании прошла ещё неделя. Только промокшая от слёз подушка знала, чего Темани стоило отказывать Леглит во встречах — во имя её блага. Возвращаясь из редакции на повозке, Темань велела носильщикам остановиться и сошла в городском саду. Первое дыхание зимы выбелило инеем ветки, под ногами скрипело тонкое снежное покрывало, и тоска звала Темань броситься в объятия этих пустых дорожек, озарённых таинственным бледным светом каменных шаров на столбах. Дом пугал её, даже его услужливость была зловещей, и она бродила в тишине и одиночестве, зарываясь в пушистый снег носками сапогов. Озиралась на фонарные столбы: а если и они — тайные соглядатаи? Шпионы мерещились Темани всюду, она вздрагивала от каждого звука, от почудившейся за стволом дерева чьей-то тени... Сердце кольнул испуг: навстречу ей шёл кто-то в чёрном плаще и шляпе. Темань остолбенела на миг, а потом узнала Леглит.       Траурно-чёрный наряд женщины-зодчего оттеняло лишь белое кружево воротничка и рукавов. В руках она держала книгу — Темань узнала свой «Путь в тумане», пронзительную и красивую историю о любви с печальным концом. Видно, Леглит выбрала себе чтение под настроение. Но почему здесь, в саду? Что гнало Леглит из дома? Наверно, она тоже не доверяла ему... Увидев Темань, она застыла.       Несколько стремительных хрустких шагов навстречу друг другу — и они сплелись в удушающих объятиях. Книга упала в снег.       — Что случилось, милая?.. Почему ты избегаешь меня?.. — Вырывавшееся седым паром дыхание Леглит щекотало губы и щёки Темани.       Темань мучительно озиралась, ища признаки слежки. Тёмные стволы вокруг молчали.       — Я — враг государства, — тихо, сдавленно зашептала она на ухо Леглит. — За мной следят. Тебе опасно со мной встречаться!       — Ш-ш... — Пальцы навьи-зодчего мягко легли ей на губы. — Это не имеет значения. Важно только то, что я люблю тебя.       Тёплые солёные ручейки покатились по холодным щекам.       — Это я виновата... Это из-за меня тебя чуть не...       — Всё хорошо. — Губы Леглит дышали совсем близко, но не целовали, только пальцы нежно скользили по лицу Темани, вытирая ей слёзы. — Проверка не выявила никаких нарушений с моей стороны.       Снова — крепкие объятия. Они молча дышали, вжавшись друг в друга, а деревья немыми стражами осыпали их плечи искорками инея.       — Дома разговаривать опасно... — Темань ворошила волосы за ухом Леглит с усталой, загнанной лаской на грани рыдания. — Я знаю, стены имеют уши. Самые настоящие уши.       Объятия Леглит стали ещё крепче, как будто женщина-зодчий хотела выдавить из груди Темани весь воздух.       — Тише, детка. Молчи об этом.       «Детка». Это слово оцарапало Темани сердце призрачным когтем — когтем Северги: только та называла её так. А ещё — «сладкая», «малышка». Пошлость, дешёвая и пустая. Наверно, и всех своих девиц на одну ночь Северга так звала. Впрочем, довольно думать о ней: она далеко, и ей плевать. В этих объятиях она уж точно была лишней. Губы Леглит ласкали живительным теплом поцелуя, и Темань отчаянно приникла к ним среди колкого холода пустой аллеи.       — Не прячься от меня... Разлука с тобой невыносима.       — Я боюсь за тебя, Леглит...       — Бояться нечего, милая. Они не смогли ни к чему придраться сейчас, не смогут и впредь. Всё будет хорошо, ни о чём не тревожься.       — Дамрад не нужны поводы! Она может уничтожить любого, если захочет. Этим она показывает мне, что может отнять у меня всё, что мне дорого. Смерти я не боюсь, тюремного заключения — тоже, и она выбирает другие рычаги давления... Вот поэтому тебе и опасно встречаться со мной. Если что-то случится с тобой, я не вынесу!       Темань вдыхала запах зимы и снега от плаща Леглит. Та лишь обнимала её, ободряла и утешала ласковым шёпотом, но была бессильна против Дамрад. В любой миг эта хрупкая нежность могла быть сломана грубой силой огня и железа, растоптана безжалостно, и тем дороже, тем слаще и драгоценнее становился каждый поцелуй, каждый тёплый вздох, коснувшийся щеки Темани. Она оплела плечи и шею Леглит кольцом судорожных объятий.       — Люби меня, — выдохнула она ей в губы. — Люби, как в последний раз... Поедем к тебе. Пусть они смотрят, пусть подслушивают. Мне уже плевать!..       Глаза Леглит сверкнули зимними звёздочками. Она подобрала и отряхнула книгу, обняла Темань за плечи, и они пошли ловить повозку. Через полчаса их одежда была разбросана в спальне на полу, отсвет пламени камина золотил распущенные по спине волосы Темани, а её бёдра двигались размеренно и сильно — верхом на Леглит. Соединённые жгутом хмари, сплетённые друг с другом до последнего нерва, они стали единым сгустком чувств.       Ненависть к Дамрад ледяным клинком засела у Темани под сердцем. Этот клинок не таял никогда, она чувствовала его каждое утро, поднимаясь с постели и завтракая. Не покидал он её грудь и днём, когда она работала в своём кабинете или в редакции, а ближе к ночи, возвращаясь с очередного светского раута, Темань уже почти забывала о нём, но одно неосторожное движение мысли — и его острые лезвия резали душу до крови. Она вынула бы его и с удовольствием вонзила бы в сердце Владычицы, но при встрече, как всегда, обмирала в луче её мертвящего взгляда.       Истончённые, измученные и истрёпанные нервы пели струнами, грозя лопнуть. Она едва держала себя в руках, улыбалась и старалась быть любезной, но «понимающие» взгляды будили в ней пульсирующий комок бешенства. Несчастные, исстрадавшиеся нервы не выдерживали, и когда прямо посреди приёма посланники Дамрад набросили ей на плечи сотканный из белых цветов плащ и надели на голову сияющий драгоценный венец, она дала волю разъедавшему душу изнутри негодованию.       — Что вы так смотрите на меня, господа и сударыни? — Темань метнула острую молнию взгляда в кучку гостей, взиравших на неё с этим пресловутым «пониманием». — Вы, наверно, думаете, что Великая Госпожа купила меня с потрохами этими подарками? Что я уже принадлежу ей телом и душой? Я никому не принадлежала и не буду принадлежать. Я — сама по себе, поймите вы уже это своими ограниченными, узколобыми мозгами! Я не просила всего этого, не желала! — Удлинившимися от злости когтями Темань рванула с плеч цветочную мантию и швырнула на пол, сдёрнула с причёски диадему и вручила ошарашенной дочке хозяйки дома. — Для меня это ничего не значит!       — Вот как, прекрасная Темань! — снежной бурей прогремел голос Дамрад. — Мне горько слышать, что дары, преподнесённые мной от всей души, ничего не значат для тебя. Что ж, топчи их ногами, бросай в толпу — вместе с моим сердцем, которому ты нанесла рану.       Владычица надвигалась на застывшую Темань, сверкая зимней стужей во взгляде. Откуда она взялась здесь?.. Впрочем, в обычаях Дамрад было приходить без приглашения: она любила эффектные появления. Пол закружился под ногами Темани, в груди разливалось мертвящее жжение, но она каким-то чудом устояла. Не поклонилась, даже не нагнула головы, словно в позвоночник ей вставили стальной штырь.       — Что ж, хорошо, — холодно молвила Дамрад. Слуги по её едва заметному кивку подобрали цветочный плащ и унесли. — Тебе не по нраву моя доброта — изволь, больше не буду тебе ею докучать. Ты получишь всё то, чего ты так упрямо добиваешься.       Если бы на голову Темани обрушилась крыша дома, она и то не почувствовала бы себя такой раздавленной. У неё будто вырвали душу и сердце, и к парадным воротам шагала лишь её пустая оболочка. «Это конец», — пела вьюга, трепля ей волосы и швыряя пригоршни снега в лицо.       Всю ночь она просидела у горящего камина, не в силах даже сделать глоток отвара. Сейчас бы кувшинчик хлебной воды... Впрочем, вероломную сущность хмеля она хорошо знала, ничем этот коварный «друг» не был способен ей помочь. Он умел только разрушать и подталкивать к краю пропасти.       Зимнее утро ничем не отличалось от ночи, вьюга всё так же свистела за окном. Раздался звонок: принесли почту. К Темани подлетел поднос с письмом. Еле живыми, плохо гнущимися пальцами она распечатала его... Это было уведомление об увольнении из «Столичного обозревателя». Темань с надтреснутым, горьким смехом бросила листок в огонь.       Пришедшая к завтраку Леглит, едва взглянув в её мраморно-безжизненное лицо, кинулась к ней с обеспокоенными расспросами.       — Я поссорилась с Дамрад, — растянув губы в жутковатую ухмылку, сказала Темань. — Теперь я безработная. Чувствую, это только начало! Начало конца.       Её смех прозвучал, как стальной скрежет механизма, опускающего на ночь оконные решётки. Леглит, присев у её колен и ласково сжав её одеревеневшие, холодные пальцы, молвила:       — Не беда. Ничего, ты найдёшь себе другое место.       Эти слова поддержки были сказаны от чистого сердца, но безнадёжно канули во вьюжную пустоту зимнего мрака. Усилием воли подняв с кресла оцепеневшее тело, Темань велела дому подавать завтрак: невзгоды невзгодами, но законов гостеприимства никто не отменял.       Несколько дней она провела затворницей, не предпринимая никаких шагов. Удивительно, но стихи вдруг полились рекой — надрывные, сильные, свободолюбивые, как большие птицы. Давно ей так не писалось. К этому времени у неё уже накопилось около полутора сотен стихотворений — как раз хватало на сборник. Гонорар с него невелик, но и то хлеб... Ясным морозным утром, приведя себя в порядок и щеголевато принарядившись, Темань отправилась в издательство, но уже через час вернулась домой. Швырнув рукопись на столик, она упала в кресло. В издательстве, владелица которого ещё недавно так радовалась, что ей удалось залучить Темань к себе, ей вдруг отказали. «Распоряжение сверху», — объяснили ей. «Сверху» — разумеется, от Дамрад.       Без надежды на удачу она попыталась сунуться со своим сборником в другие печатные дома, но и там её ждал точно такой же отказ.       — Что, что в моих стихах такого крамольного? — допытывалась Темань.       В ответ ей только разводили руками: распоряжение сверху.       Из чистого упрямства Темань попыталась отправить рукопись в издательства соседних городов, но с удивлением и холодным отчаянием узнала, что, оказывается, междугородняя корреспонденция для неё теперь под запретом, равно как и поездки за пределы столицы. Чувство, что её обложили со всех сторон, только усилилось, когда ей отказали в устройстве на работу в нескольких местах. Ни один новостной листок не желал брать её к себе. Отчаяние росло, каждый новый день нёс только очередные «нет». Темань даже вспомнила свой опыт чиновничьей службы, но и тут её ждала неудача. Оставалось только поражаться, какую работу проделали слуги Дамрад, разослав это треклятое распоряжение в такое количество учреждений. Впрочем, Владычице служил целый штат секретарей, письмоносцев и прочих помощников... И весь этот канцелярский аппарат рьяно работал, чтобы окружить закрытыми дверьми одну-единственную Темань.       Промыкавшись так всю зиму, она начала испытывать недостаток средств. Жизнь в столице была довольно дорогой, и откладывать «на чёрный день» получалось с трудом и помалу. Её собственные сбережения закончились, а трогать деньги Северги она не желала из принципа: если уж разводиться, так без долгов и имущественных тяжб. Занимать у знакомых она считала унизительным, а вот заложить кое-что из своих драгоценностей попыталась. Но Дамрад отрубила ей и эту ниточку для спасения: во всех ссудных конторах ей отказывались выдавать деньги под залог украшений. Экономить приходилось на всём, даже листья тэи заваривать по три-четыре раза. Но как ни старалась Темань растянуть свои запасы, настал день, когда дом объявил ей, что не может заказать еду, так как у госпожи недостаточно средств для оплаты. Сидя за пустым столом и потягивая слабенький отвар, Темань размышляла о жизни... Как прокормиться? Промышлять охотой? Северга это умела, а Темань, истинное дитя города, о добыче «живого» мяса имела самые смутные представления.       — Прости, мне нечем тебя попотчевать, — сказала она Леглит, зашедшей, как всегда, с утренним визитом. — Я на мели, даже еды купить не на что. На службу меня не принимают, печатные дома отказываются брать мои сочинения... Даже одного-единственного разнесчастного стишка нигде тиснуть не могу. Укатила бы в деревню к тётушке Бенеде, но я, похоже, теперь ещё и невыездная ко всему прочему... Сижу в Ингильтвене, как на привязи.       — Возмутительно! — воскликнула навья-зодчий. — Нет, это уже ни в какие рамки... Я сегодня же пойду на приём к Владычице и потребую прекращения этого издевательства над тобой!       — Ох, молю тебя, не надо! — У Темани от всколыхнувшейся тревоги сердце точно в ледяной омут кануло. — Ты и так едва не пострадала... Ещё не хватало тебе наживать неприятности из-за меня! Нет, нет, ни в коем случае не ходи, не смей просить за меня, не унижайся! Мало того, что это бесполезно, так ещё и может навлечь беду на тебя саму... Нет! Я запрещаю тебе это!       Леглит накрыла её тонкую, высохшую от нервных потрясений руку тёплой ладонью.       — Милая Темань, я должна хотя бы попытаться. А что касается... — Она тронула пустое блюдце и солонку. — Что касается пропитания, то позволь мне тебе помочь. С собой у меня сейчас денег немного, но на сегодняшний завтрак, обед и ужин для тебя хватит. А дальше — посмотрим.       Утреннюю трапезу Темань запивала обильными слезами, которые тёплыми ручьями струились по её щекам — от стыда, нежности и благодарности. На столе было всё, что она привыкла есть в начале дня: сырные лепёшечки, яйца всмятку, круглые булочки с маслом и мёдом и, конечно, душистый и крепкий отвар тэи со сливками... Даже свежие цветы из оранжереи благоухали в вазе, украшая столовую и вторгаясь в пасмурное умонастроение Темани беспечно-жизнерадостным, ярким пятном. Взглянув на свои любимые пирожные, коробку которых навья-зодчий тоже не забыла заказать, Темань вздохнула и покачала головой.       — Дорогая Леглит, это, право же, излишне... Я могу обойтись и без сладостей.       Та, глядя на неё спокойными, светлыми и ясными глазами, лишь улыбнулась и ласково вытерла её мокрые щёки.       — Мне просто хотелось немного порадовать и побаловать тебя. Ну что ты, милая... Не плачь! Кушай.       — Мне ужасно неловко, — пробормотала Темань, у которой, сказать по правде, со вчерашнего скудного обеда маковой росинки во рту не было. — Будем считать, что я взяла у тебя в долг. Когда смогу, отдам. Ещё не хватало, чтобы ты содержала меня...       Как она ни отговаривала Леглит, та всё же отправилась к Дамрад. Её не было всего день, но этот день показался Темани вечностью — хмурой, зимней и невыносимой. Тяжёлый полог туч обрушил на землю густой снегопад, который за какой-нибудь час замёл все первые признаки весны; Темань, наблюдая из окна за уборщиками улиц, разгребавшими заносы, завидовала им до щемящей тоски: у них была работа. Хоть иди и нанимайся чистить снег вместе с ними, честное слово... Тут уж не до гордости, когда есть нечего. Уцепившись за эту мысль, она закуталась в плащ, вышла из дома и спросила у первого встреченного ею работяги, как найти их главного. Тот сначала испугался, приняв Темань за проверяющее начальство, потом долго и путано объяснял. Кое-как Темань отыскала старшего и попросила:       — Пожалуйста, мне очень нужна работа. Возьмите меня чистить улицы!       Старший, крепкий парень с рыжей гривой и огромными руками, вытаращил глаза.       — Шутить изволишь, госпожа?       — Нет, — печально и устало вздохнула Темань. — Обстоятельства вынуждают меня.       — Госпожа, прости, но эта работа не для женщин, — сказал старший. — У тебя и ручки нежные, — он глянул на унизанные кольцами пальцы Темани, — и навыка нет, да и вообще... Неслыханное дело! Да я сам место потеряю, если узнают, что я благородной госпоже лопатой махать позволил!..       Леглит вернулась вечером несолоно хлебавши: прождав в огромной очереди, она не пробилась дальше секретаря в приёмной Дамрад. Стоило ей заикнуться о том, что она пришла поговорить о Темани, как ей тут же ответили: «Сударыня, Великая Госпожа распорядилась не беспокоить её по этому вопросу».       Темань не оставляла попыток обратить в деньги свои украшения. Особенно ей хотелось пустить в дело ненавистные подарки Дамрад... Взяв самое дорогое бриллиантовое ожерелье, она отправилась в ссудную контору. Там её попросили подождать на диванчике, а через некоторое время, гулко стуча каблуками сапогов по зелёным и белым клеткам мраморного пола, к ней подошли дюжие стражи порядка в чёрных мундирах.       — Госпожа, изволь пройти с нами.       — Но в чём дело? — Испугавшись, Темань еле поднялась на разом ослабевших ногах.       — У нас есть сведения, что ты пыталась сбыть краденые драгоценности, — ответили ей. — Будь добра пройти с нами для разбирательства.       — Краденые?! — Темань даже задохнулась, ловя ртом спёртый воздух конторы. — Кто вам это сказал, господа? Я не воровка, что за чушь! Эта вещь была мне подарена, но теперь я нахожусь в трудных обстоятельствах и вынуждена закладывать собственное имущество, вот и всё!       — Трудные обстоятельства случаются, всякое бывает, — задумчиво изрёк страж. — А вот твоё ли это имущество — в этом предстоит разобраться.       Её втиснули в повозку между двумя здоровенными служителями закона. На все её попытки возмущаться или что-то объяснить тяжёлые ручищи ложились ей на плечи и вдавливали её в сиденье:       — Разберёмся, сударыня.       В забранные решётками оконца на дверцах повозки было трудно что-либо разглядеть, но Темань узнавала места: кажется, её везли в крепость-тюрьму, похожую на ту, в которой провела свои последние дни её родительница. Когда её вывели из повозки в окружённом высокими каменными стенами внутреннем дворе, Темань опять попыталась ерепениться, но ей молча скрутили руки и поволокли по сумрачным, гулким коридорам.       Она очутилась в тесной одиночной камере с крошечным оконцем под потолком. Серый луч света, падая в него, озарял лежанку — вмурованный в кладку стены сетчатый стальной каркас с брошенным на него потёртым и сплющенным тюфяком. Тяжёлая дверь огромной толщины с грохотом закрылась, оставив ошарашенную, потрясённую Темань в полном одиночестве.       Часы ползли, сочась сквозь узкое оконце серой тоской, но никто даже не думал вызывать её на допрос. Её просто закрыли здесь и, как ей казалось, забыли. Вечерело, в камере сгущался мрак. В этом ужасном месте пространство давило каменной тяжестью на грудь, сжимало виски, и Темань металась от стены к стене, готовая грызть и скрести их ногтями. Мысли вертелись, захлёбываясь в бездне страха и тревоги. Устав расхаживать, Темань забралась на лежанку и поджала ноги. Как хотелось домой!.. Пусть дом следил за ней, пусть она мёрзла в нём, но там была мягкая кровать, купель с тёплой водой и душистой пеной, а также её рабочий кабинет с полным шкафом рукописей... Темань с тоской вспоминала свой архив, рвалась к родным, исписанным её рукой листам. Она отдала бы всё, чтобы оказаться за своим письменным столом. Здесь?.. Здесь у неё не было даже клочка бумаги.       Раздался грохот, и Темань вздрогнула. В двери открылся маленький проём, и в камеру кто-то втолкнул миску с дурно пахнущим холодным варевом, в которое был воткнут кусок вязкой, не пропечённой лепёшки. Следом — воду в железной кружке. Темань понюхала миску, сморщилась. Как называлось это блюдо и из чего его приготовили, было решительно невозможно разобрать. Больше всего оно походило на помои.       — Я не буду это есть! — крикнула она в пустоту.       Она выпила только воду. Нужду ей здесь предлагалось справлять в стоявшую в углу вонючую бадью.       Через какое-то время окошечко в двери опять открылось, и грубый голос потребовал отдать посуду.       — Послушайте, что происходит? — снова попыталась выразить своё возмущение Темань. — Я ничего не крала, почему меня держат здесь? Это незаконно! Вы собираетесь что-то прояснять в моём деле?       — Давай сюда посуду и не вякай, — был ответ.       Время не замерло — оно умерло, и его труп гнил в бадье для нечистот. День прошёл или десять — Темань уже не могла понять. Каменные стены дышали безумием. По ним ползали мерзкие насекомые, и Темань, почувствовав на себе щекотку лапок какого-то ползучего гада, завизжала, вскочила и принялась бешено отряхиваться. Она пыталась жаловаться, кричать, звать надзирателей — никто не отвечал. Когда внутрь пропихивали еду, она взывала к закону, к справедливости — тщетно. Охрана только приносила эту холодную бурду, а потом забирала посуду. Никто не собирался ей ничего объяснять. Пожар голода горел в животе, но гадкое содержимое миски есть было невозможно, а от полусырой лепёшки желудок Темани неприятно тяжелел, точно она наглоталась камней. Попробовав это подобие хлеба пару раз, больше она к нему не притрагивалась — существовала на одной воде.       Темань лежала, сжавшись калачиком, и не могла согреться. Её колотило. Неужели начинался этот проклятый озноб горя? Или, быть может, это просто в окошко тянуло холодным сырым воздухом? В камеру просунули еду, но она не двинулась с места; ею овладело тупое безразличие, тело словно одеревенело, отмерло, живым оставалось только сознание, да и то — какое-то спутанное, полусонное. Грубый голос потребовал отдать посуду, но она даже не пошевелилась.       Какие-то огромные, как горы, чёрные и мохнатые существа вошли к ней, склонились, разглядывали холодными жёлтыми глазами. Или это уже начинался бред? Их железные лапы тормошили её, тонкую, как тростинка, и тряпично-безвольную. Ни капли жизни не осталось в ней. Косматые горы вышли, их сменил кто-то стройный, в хорошо подогнанном по фигуре кафтане, с очень мягкими и чуткими руками.       — Что с ней, госпожа врач? Она больна?       — Нет, государыня. Просто очень чувствительна к холоду. Это нервное потрясение и голод, только и всего.       Её укутали в тёплое одеяло и куда-то понесли на руках.       — Всё, прекрасная Темань, всё закончилось, — щекотал ей ухо знакомый медово-ядовитый полушёпот, от гладко зачёсанных светлых волос спасительницы пахло благовониями. — Произошла чудовищная ошибка, но во всём уже разобрались. Те, по чьей вине это случилось, жестоко поплатятся, даю слово. Продрогла, бедняжка моя? Ну ничего, ничего, сейчас отогреешься...       Жёсткий тюфяк сменила пышная перина и пуховое одеяло. Темань утопала в тёплом сугробе постели: больше никаких насекомых, никакой сырости и холода, а вместо мерзких помоев в рот ей лился вкусный, горячий и крепкий мясной отвар, на поверхности которого плавали золотистые капельки жира. Белую чашку с этим отваром ей подносила рука, обрамлённая кружевной манжетой и рукавом строгого чёрного кафтана. Она же положила на подушку рядом с Теманью то самое ожерелье, из-за которого её схватили. Алмазы холодно мерцали, ясные, как зимние звёзды.       — Это принадлежит тебе, моя дорогая. Никто не смеет обвинять тебя в воровстве.       Роскошная спальня возвышалась над нею сводом лепного потолка, а у её постели сидела Дамрад. Дав Темани выпить несколько глотков мясного отвара, она заботливо поправила под её головой подушку.       — Существует ли на свете что-нибудь, что заставило бы тебя разжать твою удушающую хватку, государыня? — Губы Темани с трудом размыкались, язык еле ворочался, но от пронизывающего холода не осталось и следа. Тело нежилось в тёплой постели.       — Только побывав на самом дне, начинаешь ценить то, что имеешь, не так ли? — Искорки усмешки блеснули лишь в глазах Владычицы, а губы оставались суровыми. — Да, закрытые двери могут снова распахнуться для тебя. Всё: положение в обществе, должность, доход — может вернуться в одночасье. Тебе не придётся закладывать свои украшения и наниматься на чистку улиц. И Леглит не пострадает, хотя у нас есть за что привлечь её к ответу.       Темань встрепенулась, увидев в руках Дамрад чёрную папку, похожую на ту, что Вук приносил Рамут перед свадьбой. Слабая рука, выбравшись из-под тяжёлого одеяла, потянулась к ней.       — Здесь все доказательства, — улыбнулась Дамрад, листая бумаги. — Та проверка на самом деле ведь кое-что выявила, просто пока её итоги лежат у меня в ящике стола, под замком. Но, если хочешь, я могу это уничтожить.       — Что я должна для этого сделать? — Темань не узнавала собственный голос — безжизненный, устало-сухой.       — Это совсем не страшно, поверь. — Дамрад с ласковой улыбкой склонилась над ней, откинула прядку с её покрытого испариной лба. — Я очень хочу, чтобы ты стала матерью. Матерью ребёнка, в жилах которого будет течь моя кровь. Я не стану навязывать тебе мужа, не беспокойся. Парень просто подпишет договор, сделает своё дело, и больше ты его не увидишь. С первого дня беременности ты будешь получать денежное пособие, достаточное, чтобы обеспечивать твои нужды и нужды малыша — вплоть до совершеннолетия ребёнка.       — Зачем тебе это, государыня? — Темань неотрывно смотрела на папку, от содержимого которой зависела жизнь Леглит.       — Когда в тебе зародится маленькая новая жизнь, моя кровинка, моя крошка, — ладонь Дамрад скользнула под одеяло, на живот Темани, — ты станешь по-настоящему моей. Мне даже не придётся овладевать тобой. Ты можешь оставаться с Севергой... ну, или с Леглит, — добавила Владычица, насмешливо приподняв бровь. — Но при этом ты всё равно будешь принадлежать мне — незримо, но ощутимо. Это будет связь, которую уже ничем не разорвать.       Ладонь Владычицы скользила под одеялом — нежно, но настойчиво, по-хозяйски. Закрыв глаза, Темань лежала недвижимо. Да, она давно задумывалась о материнстве, взвешивала возможности, прикидывала так и эдак. Что ж, если это станет условием спасения Леглит — она без колебаний пойдёт на это.       — Этот парень, о котором ты говоришь — твой родственник, государыня? — Вслушиваясь в свой голос, Темань чувствовала его отзвуки в ещё слабом, но уже понемногу оживающем теле.       — Мой сын. — Дамрад поправила одеяло, склоняясь над Теманью не то заботливо, не то собственнически. — Он не доставит тебе неудобств. Не станет вторгаться ни в твою жизнь, ни в жизнь ребёнка, лишь даст своё семя для зачатия. — И, будто прочтя мысли и тревоги Темани, бархатисто, тепло мурлыкнула: — Ты полюбишь этого ребёнка, я знаю. А через него, через его кровь — в какой-то мере и меня. Звучит, быть может, странно, но смысл в этом есть. Наша с тобой кровь смешается в нём, и это, поверь мне, прекраснее и глубже любого соития. Это выше и ценнее, чем похоть, и крепче, чем плотская связь. Это — кровные узы. — И в заключение, приблизив губы к устам Темани, Дамрад дохнула чуть слышно: — Самая прекрасная женщина моего государства и мой любимый враг.       Старые шрамы бились на шее Темани тонким, весенним пульсом; олицетворяя собой волю к смерти, они, тем не менее, щекотали ей кожу током жизни. «Быть и дышать, — шептали они. — Творить и любить. Выплыть, взлететь, спастись и спасти. Жить и дать жизнь». С её губ сорвалось тихо:       — Я согласна.       — Вот и умница. — Дамрад, нагнувшись, невесомо коснулась губами её лба, потом встала, подошла к камину и бросила папку в трескучее, весёлое пламя. — Это была копия. Как только ты понесёшь дитя под сердцем, подлинник постигнет такая же участь, даю слово Владычицы. А теперь отдыхай и ни о чём не тревожься. Кушай, набирайся сил, выспись хорошенько. Как только ты оправишься, тебя доставят домой.       Сырой весенний воздух показался Темани мучительно-сладким, тонким, пьянящим, когда она спускалась по бесчисленным ступенькам дворца Владычицы. Белая холодная глыба, построенная матерью Северги, оставалась позади, и невидимые леденящие щупальца медленно сползали с плеч Темани с каждым шагом. Дамрад не провожала её, в чёрной повозке с гербом её никто не ждал, и Темань испытала облегчение. Впрочем, на сиденье она обнаружила мягкую игрушку — какую-то забавную пухлую птицу с алым бантиком и бубенчиком на шее. Конечно, это был подарок от Дамрад — с намёком на будущее материнство. Всю дорогу этот молчаливый попутчик таращил на Темань глупые пуговичные глаза, а ей мерещилось, что и он каким-то образом шпионит за нею.       Переступив порог дома, Темань плюхнулась в кресло у камина. Дрова вспыхнули сразу, как только она коснулась сиденья, а затем прилетел поднос с почтой. Распечатав записку от Леглит, Темань прочла её сквозь солёную дымку слёз. Навья-зодчий тревожилась, просила дать о себе весточку. Из «Столичного обозревателя» ей пришло уведомление о том, что её назначают на пост заместителя главного редактора. Конечно, без участия Дамрад такое удивительное повышение не могло обойтись. Третье письмо пришло из издательства: ранее отвергнутый сборник стихов там были готовы напечатать огромным тиражом.       Вроде бы — хорошие новости, но почему Темань чувствовала себя так гадко? Ещё недавно она, срывая с себя подарки Дамрад, дерзко утверждала: «Я — сама по себе!» А на самом деле была точно такой же марионеткой в руках Владычицы, как и все. Дамрад, посмеиваясь, дёргала за ниточки, и по ним, как по нервам, передавались её приказы. «Я это или уже не я? — думала Темань, разглядывая себя в зеркале. — Может, Дамрад вынула мою душу и вложила вместо неё сгусток этой холодной тьмы из своих глаз?» Её ждала купель с душистым мылом, ароматный отвар тэи и заветная, единственная в день чарочка хлебной воды. У неё по-прежнему был письменный стол и шкаф с рукописями — дорогое сердцу рабочее место. И мягкая постель, а не тот вонючий тюфяк. Всё это позволялось ей иметь по высочайшей милости Владычицы.       Леглит примчалась сразу, как только получила ответ.       — Как ты? — спрашивала она, сжимая руки Темани и вглядываясь ей в глаза. — Что случилось, где ты пропадала?       Всем сердцем Темань рвалась ответить на ласку, броситься в объятия, но это странное чувство внутренней подмены сковывало её. Кто мог сказать наверняка, осталась ли она собой? Леглит любила ту, прежнюю Темань, которая была до всего этого кошмара. От той Темани осталась только оболочка...       — Всё хорошо, — проронили неподатливые губы, а их обладательница не знала, чьи слова она говорила — свои или вложенные в её уста кем-то. — Теперь всё снова хорошо.       Тёплые ладони Леглит мягко скользнули по её щекам, внимательный взгляд читал незримые строчки на самом дне души.       — Если не хочешь, не говори. Но я всё чувствую и вижу.       — Я не знаю, Леглит... Не знаю, я сейчас с тобой говорю или не я. — Ледяная корочка безумия треснула, и ресницы Темани намокли от пробившегося наружу комка напряжённой растерянности.       — Ну конечно, ты! — Навья-зодчий ласково согревала её дыханием и тенью улыбки в глазах. — Кто же ещё?       Оставалось только вцепиться в неё судорожными объятиями. Леглит стала единственной твердыней в зыбком мире миражей, и Темань вжалась в неё, ища спасительную опору. Если даже в себе она сомневалась, то Леглит верила безоглядно.       В «Столичном обозревателе» её ждал собственный кабинет и кресло, которое раньше принадлежало госпоже Ирерии — мрачной, вечно злой и вредной, с острыми, постоянно скалившимися клыками и седой прядью в чёрных волосах. Её мало кто любил, но побаивались все. Пару раз даже случалось, что она доводила Темань до слёз своими придирками. За время отсутствия Темани в редакции произошли крутые перестановки: нагрянули посланники Дамрад с проверкой, и Ирерию уличили в злоупотреблениях полномочиями и присвоении денег. Госпожу главного редактора тоже сняли с должности, теперь её обязанности исполняла госпожа Аривельд, её вторая заместительница, а Темани предстояло занять место первой, отчего ей стало очень не по себе. И дело было не в том, что она опасалась не справиться с работой в новом качестве — всю эту кухню она знала хорошо; сердце холодело от той лёгкости, с которой Дамрад крутила и вертела судьбами своих подданных.       — Вот такая у нас тут чехарда творится, — сказала Аривельд, по-свойски плеснув себе и Темани в отвар тэи по глотку хлебной воды. — Если честно, мы боялись, что головы полетят с плеч... Но вроде до такого не дошло, обошлось увольнениями.       Была она медлительной, грузноватой, седеющей особой с морщинками у глаз от привычки задумчиво щуриться. Если на своей прежней должности она ещё справлялась с обязанностями, то роль руководителя издания, откровенно говоря, тянула слабовато. Большую часть своей работы она норовила спихнуть на заместительниц, а сама нередко надолго отлучалась по неким таинственным «делам». Иногда её целый день не было на месте. Попахивало от неё порой и хмельным, отвар тэи она пила только с изрядной долей хлебной воды; создавалось впечатление, что она впала в какую-то хандру. То ли на неё так подействовали проверки и перестановки, потрясшие мирок «Обозревателя», то ли она просто чувствовала себя не в своей тарелке в новой должности — как бы то ни было, отдуваться за неё частенько приходилось Темани и второй заместительнице, госпоже Хаград — светловолосой, с ярко-синими глазами и стремительной походкой. Сама Аривельд приходила, лишь чтобы поставить подпись там, где требовалось.       — А смысл надрываться? Всё в этом мире — преходящее, — вздыхала она. — Вот так работаешь, работаешь в поте лица, а Великой Госпоже возьмёт да и не понравится что-нибудь... И получаешь в лучшем случае пинка под зад, а в худшем — кончаешь жизнь на плахе. И никто ни твоих прежних заслуг не вспомнит, ни былого усердия...       Она скучала по своей бывшей начальнице и мечтала работать вместе с ней, куда бы ту судьба ни забросила.       — Старая я уже, — говаривала она порой. — Вот вы молодые, — Аривельд кивала на Темань и Хаград, — вы и работайте. А мне в отставку пора.       Однако на покой она почему-то пока не уходила и продолжала тянуть безрадостное и вялое существование в качестве главного редактора «Столичного обозревателя», являясь по сути формальной фигурой. Про неё говорили, что она, дескать, дожидается своего «пинка».       Таким образом, вместе с повышением на плечи Темани свалилось гораздо больше, чем ей полагалось по новым должностным обязанностям. Если Хаград отвечала за хозяйственную, техническую и денежную часть дела, то на Темани лежало всё остальное — собственно содержание каждого номера и управление всеми отделами. Это была руководящая работа, и писать самой ей теперь доводилось нечасто — в основном, приходилось следить за тем, что и как пишут подчинённые. А главное — чтобы написанное соответствовало взглядам госпожи учредителя, которым являлась градоначальница Ингильтвены. Глава столицы была ярой верноподданной Дамрад. Сущее безумие: Темани, ненавидевшей Дамрад всеми фибрами души, приходилось вести издание верным Владычице курсом... Особенно это касалось отдела политики. Потому-то Темань в своё время и ушла в колонку светской жизни: знала, что не сможет достаточно хорошо лизать зад правительнице Длани. А сейчас именно высокое качество этого подлизывания она и вынуждена была обеспечивать. Освещать события нейтрально и беспристрастно было нельзя: о Дамрад — только с придыханием, только с щенячьим восторгом и преданностью, считала учредительница, и главному редактору как наёмному работнику приходилось исполнять волю хозяйки. Теперь один завтрак в неделю у Темани проходил в доме Ингмагирд — а заодно и совещание по делам «Обозревателя».       Работа выматывала, выпивала Темань досуха, и на творчество не оставалось ни времени, ни сил. Возвращаясь поздно вечером домой и падая в кресло у камина, она сквозь зубы почти беззвучно цедила:       — Ненавижу... Как я всё это ненавижу...       Делать ненавистное её заставлял страх не за себя — за Леглит: Дамрад ещё не уничтожила подлинник той папки. Один неверный шаг — и чёрная повозка с гербом могла увезти навью-зодчего навсегда... Когда стало совсем тошно, решение уйти из «Обозревателя» созрело само, и Темань подала владелице издания прошение об отставке: Аривельд его подписывать отказалась, не желая терять в её лице такую добросовестную и покладистую заместительницу, согласную тащить на себе всю работу.       Ответа на прошение пришлось ожидать неделю. На очередном завтраке-совещании госпожа градоначальница вручила Темани ошеломительную бумагу за подписью Дамрад: снять Аривельд с поста главного редактора «Столичного обозревателя» и назначить на её место Темань.       — К настоящему времени нам стало совершенно ясно, что госпожа Аривельд не соответствует высоким требованиям и исполняет свои обязанности из рук вон плохо, — сказала глава столицы. — Нам прекрасно известно, кто у вас на самом деле работает. А Аривельд и вправду пора на отдых. Надо давать дорогу молодым.       Руки Темани упали на колени, налившись неподъёмной тяжестью.       — Но я просила освободить меня от должности, — глухо проронила она.       — Любезная Темань, помилуй, но ведь ты работаешь прекрасно! — воскликнула Ингмагирд. — Зачем нам с тобой расставаться? Поэтому мы приняли единственно справедливое решение — назначить тебя главным редактором, обязанности которого ты и так, по сути, исполняешь вместо отлынивающей Аривельд.       Давящий груз наваливался на плечи, сковывал дыхание, отнимал силы. Хотелось вскричать: «Да катитесь вы все!..» — но Темань только стиснула челюсти.       — Госпожа Ингмагирд, я в ближайшем будущем намереваюсь обзавестись потомством, — привела она последний довод. — Думаю, мне будет тяжело совмещать эту сложную и ответственную работу с материнством.       — Дорогая моя, я уже не первый десяток лет тружусь на сложной и ответственной работе, — невозмутимо возразила градоначальница. — Ты видела мою семью? Сколько у меня детей, помнишь? И ничего, всю жизнь как-то совмещала — не надорвалась.       — Осмелюсь заметить, госпожа Ингмагирд, что у нас с тобой немного разные положения, — тихо проговорила Темань. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы разговаривать учтиво и не треснуть кулаком по столу. — Твои мужья обеспечивают тебе надёжный тыл, а моя супруга большую часть времени отсутствует. Можно сказать, что я совсем одна.       Увы, госпожа градоначальница даже не думала входить в её положение.       — Ничего, выкрутишься, — сказала она. — Что тебе мешает нанять няню, в конце концов? Впрочем, почему я должна тебя учить? Ты, кажется, сама уже взрослая и должна понимать... В общем, иди и работай, голубушка. Нечего отлынивать.       «Всё равно уйду, — думала Темань, возвращаясь от Ингмагирд в редакцию. — Дождусь, когда Дамрад уничтожит ту папку — и сразу уйду». Впрочем, внутренний голос с горечью подсказывал, что Владычице ничто не мешало придумать другие способы принуждения.       Ужасно хотелось выговориться, выплеснуть наболевшее... В обеденный перерыв Темань отправила Леглит записку с приглашением на ужин. Оставив вместо себя Хаград, кое-как она освободилась на два часа пораньше — в девять вечера, а не в одиннадцать, как обычно. Она рассчитывала поужинать с Леглит, а потом на прогулке поговорить: привычка к сдержанности в стенах дома уже укоренилась в ней.       Навья-зодчий пришла точно в назначенное время — как всегда, ради встречи с Теманью одетая наряднее обычного, но цвет её щёк почти сливался с белизной воротничка. Видно было, что она едва держится на ногах. Взглянув в её угасшие глаза, Темань подавила готовый вырваться вздох: духу не хватало донимать её, измученную работой, своими жалобами... Вместо того чтобы отправится прямиком домой и завалиться спать, Леглит из последних сил приползла к ней. То есть, не в прямом смысле приползла, конечно: спину навья-зодчий держала прямо, и стук её каблуков по холодному полу звучал бодро, но чего ей это стоило, знала только она сама.       — Ты выглядишь усталой, дорогая моя, — с грустью вздохнула Темань, дотрагиваясь кончиками пальцев до её мертвенно-серой щеки.       Леглит на миг сомкнула тяжёлые веки и прижала её руку к своим губам.       — Пустяки, милая Темань... Ты же знаешь, твоё слово для меня равно приказу. Ты позвала меня — я здесь.       Не оставалось ничего иного, как только накормить её ужином и пригласить в гостевую спальню. Леглит бодрилась:       — Сон подождёт... Не ради ночлега же я пришла, в конце концов! Ты что-то хотела сказать мне... Я слушаю.       Темань с бесконечной нежностью скользнула рукой по её волосам, прильнула губами ко лбу.       — Тебе нужен отдых, Леглит... И немедленно. Ты же падаешь!       — Ничего подобного. Уж слушать я в состоянии. Что-то случилось?       Леглит пыталась сосредоточить мутный, затуманенный смертельной усталостью взгляд на лице Темани. Казалось, ещё миг — и она потеряет сознание.       — Нет, ничего особенного не случилось, — улыбнулась Темань. — Я просто хотела увидеться с тобой. Моё желание исполнилось, больше ничего мне не нужно. Ты со спокойной душой можешь отправляться отдыхать. — И добавила, ласково надавив на плечо Леглит: — Я настаиваю на этом. Это приказ.       — Повинуюсь, — пробормотала та.       Едва коснувшись головой подушки, она уснула, а Темань ещё долго сидела у камина напротив пустого второго кресла. Горечь давила на плечи, заставляя их сутуло никнуть, и Темани даже не требовалось зеркало, чтобы осознавать свою хрупкость. Исхудала, высохла она в последнее время — одна кожа, кости и нервы. На руках бугрилась сетка голубых вен, оплетая сухожилия, суставы запястий выпирали, кольца уже соскальзывали, болтались на пальцах. Есть почти не хотелось, в разгар рабочего дня она легко могла забыть об обеде, а утром обойтись одной чашкой отвара с молоком. К вечеру она так выматывалась, что голод стихал под грузом усталости.       — Послушай, тебя же скоро лёгким ветерком сдувать начнёт, — озабоченно замечала Хаград. — Нет, дорогая, это никуда не годится!       Она заказывала в редакцию плотный обед из трёх блюд и чуть ли не силой усаживала Темань за стол. Если бы не она, Темань совсем перестала бы есть.       И вот такой измождённой, отощавшей и нервной она предстала перед Дамрад, когда та наконец соизволила приступить к осуществлению их уговора о ребёнке. Выходя поздно вечером из редакции под проливной дождь, Темань вздрогнула: у крыльца её ждала знакомая повозка с гербом. Слуга-телохранитель в блестящем от влаги плаще с поднятым наголовьем распахнул перед нею дверцу — даже речи не могло быть о том, чтобы пройти мимо.       Дамрад ждала Темань в повозке не одна: рядом с ней сидел светловолосый красавец, как две капли воды похожий на неё. Завитая крупными локонами грива цвета белого золота падала на его широкие плечи; природа наградила его богатыми бровями светлого оттенка, но для пущей выразительности они были подкрашены тёмным карандашом, а лишние волоски во избежание «мохнатого» вида — заботливо выщипаны. При великолепно развитом, мускулистом теле зрелого мужчины глаза его светились неиспорченной юностью. При виде Темани он смутился и захлопал пушистыми ресницами.       — Здравствуй, прекрасная Темань, — чуть наклонив голову, молвила Дамрад. И, окинув её цепким взором, добавила: — Что-то вид у тебя не слишком цветущий, дорогая моя... Что с тобой? Тебе нездоровится?       — Я здорова, Великая Госпожа, — сухо ответила Темань. — Просто очень много работы.       — Пописывая свои статейки о светской жизни, настоящей работы ты даже не нюхала, — усмехнулась Владычица. — Госпожа Ингмагирд лестно о тебе отзывается. Уж прости, что мы с нею взвалили на тебя эту должность, но Аривельд в самом деле никуда не годилась. Ты выполняла её работу и справлялась недурно, так что вполне закономерно было поставить на её место тебя. Но, боюсь, ты действительно немного утомилась, что далеко не полезно для предстоящего зачатия... Вот что, голубушка: даю тебе месячный отпуск. Чтобы за этот месяц ты хорошенько отдохнула, поняла меня? И не забывай питаться как следует. Уж будь уверена, я за этим прослежу.       Сидя напротив Владычицы в леденящем луче её взгляда, Темань с удивлением чувствовала, что устала даже ненавидеть... И бояться тоже. Все чувства притупились, краски поблёкли, глаза как будто застилала никогда не рассеивающаяся серая дымка. Мягкий ход повозки почти не ощущался, Темань будто проваливалась в пустоту.       Повозка остановилась, и она очнулась, как от толчка в плечо.       — Вот ты и дома, дорогая, — сказала Дамрад. — Настоятельно советую тебе поужинать и лечь в постель. С завтрашнего дня ты в отпуске. Ни о чём не тревожься и просто отдыхай. Ти́рлейф, — обратилась она к светловолосому красавцу, — подай госпоже Темани руку.       Тот послушно исполнил распоряжение — выскочил и расторопно распахнул дверцу со стороны Темани.       — Позволь тебе помочь, госпожа, — сказал он.       Его молодой голос звучал приятно для слуха. Снова встретившись с его детски-чистым взглядом, Темань невольно улыбнулась, но не губами, а внутренне, сердцем. Тирлейф был и похож, и вместе с тем не похож на Дамрад, и она поняла, что его отличало: глаза. В них отсутствовал этот иномирный, убийственный холод, который излучал взор правительницы Длани.       Проснувшись утром, Темань ахнула: уже полдесятого! Ведь ей ещё час назад нужно было прибыть в редакцию...       — Дом, почему ты меня вовремя не разбудил? — вскричала она, садясь в постели и разминая пальцами веки. В глазах — сухость, точно песку насыпали...       «Госпожа, ты, должно быть, забыла: с сегодняшнего дня ты в отпуске. Поэтому рано вставать тебе не нужно».       Темань упала на подушку. Ночь промелькнула в круговороте нелепых и запутанных снов, из которых ей запомнилось только осеннее тоскливо-пронзительное чувство в груди — то ли крик, то ли стон, касавшийся волос прохладным дыханием. Это было чувство смутной потери, а вот чего или кого — Темань так и не смогла понять, но ещё долго пребывала в задумчиво-печальном расположении духа. Даже странно: сегодня не нужно было мчаться в эту треклятую редакцию, но она ловила себя на тревоге — как там всё идёт без неё? Справится ли Хаград, не пойдёт ли всё кувырком? Нет, не странно — смешно: до вчерашнего дня Темань ненавидела эту работу, а сейчас рвалась туда...       Впрочем, это чувство она испытывала совсем недолго, а потом всё слилось в один бесконечный выходной день. Некоторое время она по привычке просыпалась рано, но, вспомнив, что никуда бежать не нужно, закрывала глаза и с наслаждением утыкалась в подушку поуютнее. Окончательно она пробуждалась в десятом часу, а если случалось засидеться допоздна, то и в полдень. Душа и совесть требовали использовать эту кучу свободного времени для творчества, но, как назло, Темань не могла выдавить из себя ни строчки. Она целыми днями читала и гуляла в городском саду, а также возобновила встречи с Леглит, которые из-за напряжённой работы в новой должности приходилось отменять. Темань с наслаждением бросалась в объятия навьи-зодчего, пила её ласку, как чудотворное зелье, и чувствовала, что понемногу оживает. О предстоящем зачатии она Леглит рассказала, не уточнила только, чья кровь будет течь в жилах её будущего отпрыска.       На двадцать первый день отпуска пришёл Тирлейф. Не с пустыми руками: он принёс коробку любимых пирожных Темани и ещё одну мягкую игрушку — плюшевого птицеящера драмаука. На нём был скромный чёрный наряд и чёрный плащ до пят; если бы не густая вьющаяся грива цвета белого золота, выглядел бы он во всём этом мрачновато. Впрочем, для мужчин-навиев чёрный цвет в одежде считался основным.       — Я... Гм... Госпожа, я пришёл, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь, — запинаясь от смущения, сказал Тирлейф.       — Благодарю, хорошо, — ответила Темань.       Законы гостеприимства предписывали усадить его за стол и предложить чашку отвара тэи. Снова Темань ловила себя на внутренней, сердечной улыбке, когда смотрела в глаза молодого навия. Ширина его плеч и спины поражала, рост — ошеломлял, а выпуклые икры его сильных ног выгодно подчёркивались хорошо сшитыми блестящими сапогами. Забавно: вырос таким здоровенным, красивым зверюгой, а по глазам — ну чисто невинный младенец, и улыбка у него была ясная, детская. Губы — пухло-чувственные, на щеках — ямочки.       — Расскажи немного о себе, — попросила Темань, когда парень сел за стол и сделал осторожный глоток горячего отвара.       Тирлейфу было девятнадцать лет от роду. («Совсем ещё мальчишка», — подумалось Темани). Рождён он был не от законного мужа Владычицы, а от одного из её многочисленных наложников. Матушка не принимала участия в его воспитании и совсем не уделяла ему внимания, поэтому до пятнадцати лет им занимался только отец. Потом Великая Госпожа вдруг заметила, что сын удивительно похож на неё внешне, и проявила к нему интерес. Увы, внутреннего, душевного родства она с ним не нашла, и скоро её интерес угас. Впрочем, надлежащее образование Тирлейф получил; из всех наук ему более всего нравилась история, не чужд он был и изящной словесности — даже сам пописывал стихи. Рассказывая всё это, он со здоровым аппетитом уплетал лепёшечку за лепёшечкой, а потом вдруг, видимо, спохватился, не ест ли он в гостях неприлично много, и смущённо замер с набитым ртом. Все мысли были написаны на его бесхитростном, юношески-гладком и свежем лице. Это умилило Темань, и она не удержалась от добродушного смешка.       — Кушай на здоровье, — мягко сказала она.       Тирлейф прожевал и проглотил, а потом снова блеснул белоснежной, обезоруживающе-ясной улыбкой.       — Да, и ещё кое-что, сударыня, — застенчиво опуская пушистые метёлочки ресниц, вспомнил он. — Матушка... Вернее, Великая Госпожа велела у тебя спросить, готова ли ты.       К чему именно, он не уточнил, но сделал многозначительное ударение на этих словах и чуть кашлянул в кулак. Темань, снова задумчиво погружаясь в его безоблачные очи, обнаружила, что с любопытством щупала его твёрдое мускулистое плечо. Пожалуй, он славный парень, и ей не будет так уж неприятно, как она опасалась сначала. Чем дольше она разговаривала с ним, тем меньше сходства с Владычицей в нём видела. Сердце тепло ёкнуло от робкой нежности, с которой Тирлейф поймал её изучающую руку и прижал к своим мягким губам.       — Скажи ей, что я готова сдержать свою часть уговора, — молвила Темань.       — Хорошо, я передам слово в слово. — Парень, не задавая уточняющих вопросов, встал и поклонился. — Что ж, не буду отнимать у тебя время... Благодарю тебя за гостеприимство, уважаемая госпожа.       Остаток этого дня и весь следующий Темань провела в ожидании и неопределённых чувствах. Странно, но, глядя на Тирлейфа, она совсем не ощущала его родства с Дамрад, хотя он был её плоть и кровь. Даже удивительно, как такое чистое существо могло вырасти рядом с этим чудовищем... Пожалуй, то обстоятельство, что Владычица не воспитывала его сама, пошло парню только во благо: она не оставила на нём своего отпечатка, поистине губительного для юной души.       Ждать долго не пришлось: на закате дом возвестил о прибытии Её Величества Владычицы Дамрад и Тирлейфа.       — Наконец настал этот долгожданный день и час, — сказала правительница Длани, поприветствовав Темань. — Договор готов, осталось только подписать его и приступить к делу.       Она вручила Темани папку. Договор гласил, что Тирлейф предоставлял своё семя для зачатия, но при этом обязывался не вмешиваться в дальнейшую жизнь ребёнка и его матери. Темань расписалась; когда настала очередь Тирлейфа, он сел к столу и собрался было подмахнуть бумагу не глядя, но Дамрад хмыкнула:       — Прежде чем нарисовать свою закорючку, прочти, что ты подписываешь, дурень! Хотя бы для того, чтобы знать свои обязательства и не нарушать их.       Юноша пробежал взглядом по строчкам. Его губы дрогнули, он вскинул растерянные глаза на родительницу.       — То есть, я не смогу даже увидеть моего ребёнка, когда он родится?       — Не называй его своим ребёнком, — холодно ответила Дамрад, властно возвышаясь над сыном. — Он будет принадлежать только матери. Всё, что от тебя требуется — это дать своё семя. А что будет дальше — уже не твоё дело. Не вздумай докучать госпоже Темани, требовать встреч с ребёнком или каким-то иным способом навязываться им. Ты не будешь являться частью их семьи.       Казалось, Тирлейф готов был расплакаться. Его ясные глаза наполнились печалью, он заморгал, уставившись в договор, а его рука с пером зависла над бумагой, медля ставить подпись. Сердце Темани тронула пронзительная жалость: похоже, парень был искренне огорчён. Но Дамрад, не особенно заботясь о его чувствах, грубо и жёстко поторопила его:       — Подписывай же, болван! Нечего тут сопли разводить.       Тирлейф немного вздрогнул — Темани даже показалось, что он втянул голову в могучие плечи от резкого голоса Владычицы. Лазоревый свет в его глазах потускнел, лицо стало печально-замкнутым, губы сжались, а рука вывела подпись.       — То-то же, — сказала Дамрад, забирая договор и передавая его Темани. — Извини, дорогая... Он непроходимый тупица. Только на племя и годен.       — Прости, Великая Госпожа, но у меня сложилось несколько иное впечатление о твоём сыне, — сдержанно сказала Темань, всем сердцем желая вступиться за парня, который понуро сидел, сцепив на столе замком большие, сильные пальцы.       — Ну, если он тебе по нраву, это только пойдёт на пользу делу, — усмехнулась Дамрад. И, обращаясь к Тирлейфу, приказала: — Можешь приступать. Отправляйся с госпожой в опочивальню. — И добавила язвительно: — Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что делать?       Уголки рта юноши дёрнулись, но он смолчал в ответ на колкость. Темань, положив руку на его могучее плечо, сказала мягко:       — Ничего, дружок, всё хорошо. Идём.       Тирлейф поднялся и послушно последовал за нею. Закрыв дверь спальни, Темань улыбнулась и легонько сжала широкие запястья красавца. Её пальцы даже не смыкались вокруг них.       — Не верь тому, что говорит о тебе твоя матушка. Ты вовсе не болван и не тупица.       Губы Тирлейфа чуть дрогнули в ответной улыбке:       — Ты очень добра, госпожа.       Его руки поднялись, и Темань ощутила их тёплую тяжесть на своих плечах. Закрыв глаза, она прислушалась к ощущениям: как будто Северга прикасалась к ней... Её руки были такими же твёрдыми и сильными, но умели быть и ласковыми.       — Не бойся, госпожа, — защекотал ей ухо шёпот Тирлейфа. — Я не сделаю тебе больно... Ты так прекрасна! И так хрупка...       Он был просто огромен, Темань выглядела тонкой тростинкой рядом с ним. Она ещё не успела толком поправиться, но даже в своём прежнем телосложении вряд ли казалась бы ощутимо крепче. Тирлейф рассматривал её с почтительным восхищением, осторожно скользнул пальцами вверх по её шее, дотронулся до скул. Недавняя печаль в его глазах уступала место теплоте. Миг — и Темань перестала ощущать ногами пол, очутившись у него на руках. Опустив её на постель, он принялся бережно освобождать её от одежды. Сперва Темань вздрогнула от внутреннего сопротивления, но заставила себя расслабиться и откинулась на подушки. Тирлейф разделся сам: долго не копался, сразу сбросил с себя всё, открыв великолепное туловище с тугими мускулами.       Странно было ощущать телом незнакомое тепло — не Северги и не Леглит. Ноздри Темани дрогнули и расширились. Мужчины пахли резче, острее, но Тирлейф издавал еле уловимый, ненавязчивый запах молодой, здоровой кожи, чистых волос и терпко-травяной аромат благовонного масла: им были умащены его подмышки. Стоило ему прижаться к Темани, как он был уже готов к решительным действиям: в бедро ей упёрлось что-то твёрдое. Темань особого желания не чувствовала, но и не могла сказать, что ей противно... Впрочем, глаза она предпочитала держать закрытыми.       Также она предпочла представлять себе, что в неё вошёл жгут хмари — тем более, что ощущения были схожи.       — Я не буду долго докучать тебе, госпожа, — шепнул Тирлейф. — Прости меня... Извини, если причиняю неудобства.       Его гладкая щека прильнула к её лицу. Должно быть, он ещё ни разу не пользовался бритвой, а если и пользовался, то соскребал лишь мягкий и светлый пушок. Толчки усиливались, кровать поскрипывала; на миг открыв глаза, Темань обмерла... Сама Дамрад наваливалась на неё, жадно, похотливо дыша ей в лицо, и от этого зрелища Темань разом обмякла в предобморочной дурноте. Жужжание наполнило уши, перед глазами сомкнулась искрящаяся пелена, и телесные ощущения на миг исчезли. Когда морок отступил, всё уже закончилось: Тирлейф, щекоча лицо Темани мягким руном золотых волос, успокоительно гладил её пальцами по щекам, а в приоткрытую дверь ускользало длинное щупальце хмари... Хоть Дамрад и не было в спальне, но, похоже, опосредованно поучаствовать она всё же сумела.       Дрожа, Темань набросила шёлковый халат и завернулась в одеяло. Тирлейф с виноватым видом одевался; ей хотелось сказать ему, что он здесь ни при чём, но видение лица Дамрад, искажённого похотью, накрепко смыкало ей губы. А юноша, присев на край постели, осторожно и ласково приложил ладонь к её животу.       — Прости, малыш, что мне приходится отказываться от тебя, — молвил он с грустной нежностью. — Этого требует договор, который я подписал. Но никакие договоры, никакие бумаги и законы не смогут вырвать тебя из моего сердца и памяти.       С этими словами он склонился и тихонько, щекотно поцеловал живот Темани. Эта печальная, прощальная ласка тёплым толчком вывела её из гадливого оцепенения, которое сковало её при мысли о Владычице.       — Дурачок, — усмехнулась она устало. — Думаешь, там уже есть ребёночек? А если у нас не получилось?       Тот с уверенностью кивнул, улыбаясь.       — Он уже есть, госпожа. Я знаю, чувствую. Пусть я никогда не увижу его, но буду думать о нём, и моё сердце будет согреваться от мысли, что он есть на свете.       Слёзы подступали к горлу, но Темань сдержала их душевным усилием и скользнула пальцами по золотистым прядям Тирлейфа.       — И я буду вспоминать тебя, мой хороший. Ты славный. И совсем не похож на свою родительницу.       Парень, поклонившись на прощание, покинул спальню, а Темань сжалась в комочек на измятой постели. Вслушиваясь в себя, она пыталась почувствовать зарождение новой жизни, но пока ничего особенного не находила. Удалось ли ей зачать? Если нет, то всё это придётся повторять. Снова лицо Дамрад вынырнуло из тьмы закрытых век, и Темань содрогнулась. Владычица, не тронув её и пальцем, всё же ухитрилась проскользнуть в неё тонким хмаревым щупальцем, став причастной к этому соитию. Словно не Тирлейфа Темань приняла, а саму Дамрад... Которая стояла в дверях спальни, взирая на неё из-под полуприкрытых век томно, с бархатной тьмой в глазах и чуть тронувшей уголки губ улыбкой победительницы. Темань, словно огретая горячим ударом кнута, выпрямилась и запахнула на себе одеяло плотнее. Впрочем, какой теперь смысл кутать и прятать тело снаружи, если Владычица уже побывала гораздо, гораздо глубже?       — Через некоторое время тебя осмотрит врач, — сказала Дамрад. — Как только подтвердится беременность, я исполню свою часть нашего уговора.       Приблизившись к Темани бесшумной и мягкой поступью, она склонилась и приложилась губами к её руке.       Повторно проходить через всё это не пришлось: Тирлейф попал в цель с первого раза. Темань осматривала рыжеволосая Ульвен, подруга Рамут и её сестра по Обществу врачей.       — Поздравляю, госпожа Темань, — сказала она. — У тебя будет ребёнок. Настоятельно советую приходить ко мне на осмотр еженедельно.       — Я ничего не ощущаю, — пробормотала Темань. — Так и должно быть?       — Ещё рано для ощущений, — улыбнулась навья-врач. — Срок совсем маленький.       Вечером того же дня Темань получила посылку — плоский прямоугольный свёрток, перевязанный бечёвкой и опечатанный гербом Дамрад. Это была та самая папка... Из-под обёртки выскользнула записка:       «Исполняю наш уговор. Можешь уничтожить содержимое сама».       Темань лихорадочно листала страницы. Увы, почти половина текста была вымарана — закрашена чернилами, так что понять, в чём именно могли обвинить Леглит, не представлялось никакой возможности. Темань зарычала и рванула листы, комкая их и бросая в пламя камина. Могла ли она быть уверена, что у Дамрад не осталось ни одной копии? Горький опыт показывал, что Владычица держала свои обещания весьма своеобразно. Она говорила, что не притронется, не станет пытаться овладеть — что ж, руками Дамрад действительно не прикасалась... Но Темань теперь не могла отделаться от странного чувства, будто этого ребёнка ей сделала она.       Поверх дров колыхался и дышал пепел — всё, что осталось от содержимого папки. Клочок не сгоревшей бумаги дотлевал, становясь чёрным и хрупким. Вот и всё... Леглит никогда не узнает, чем Темань заплатила за её свободу, ни к чему ей знать. Главное, чтобы всё это не оказалось напрасным.       Утром пришло извещение о ежемесячном денежном пособии, Темани оставалось только прийти в столичное отделение государственного казначейства и получить его. Сумма была неплохая, равная её жалованью главного редактора.       Темань вернулась в редакцию. Опасалась она зря: за время её отпуска ничего страшного не случилось, всё работало как часы, Хаград справилась. Первым делом Темань укоротила свой рабочий день; теперь она приходила к десяти утра, а уходила ровно в пять вечера, в прочее время за неё оставались заместительницы. Сделала она это по совету Ульвен: та сказала, что теперь нужно беречься, больше отдыхать и ни в коем случае не вкалывать по двенадцать часов в сутки без выходных, как у Темани случалось прежде. Но выходило это не потому, что она так любила свою работу: просто в новой должности ей приходилось туго, особенно в первое время её преследовало ощущение нескончаемой, выматывающей круговерти. Ей казалось, что она ничего не успевает, голова просто пухла, мозг вскипал. Сейчас Темань немного освоилась и успокоилась; она знала, что под её началом трудятся отнюдь не бестолочи, и её задачей было лишь управлять их работой, а не делать всё за них. Хоть она и не откровенничала, но каким-то образом в редакции узнали об её «интересном положении», и на Темань посыпались поздравления, а заместительницы старались по возможности разгрузить её. Слагать с себя полномочия она раздумала: сидя дома в затянувшемся отпуске, она сходила с ума от безделья, а творчество намертво застопорилось.       В полученной от Ульвен книжечке с советами для беременных и молодых матерей говорилось, что в первой половине срока бывает вялость, сонливость и утомляемость, но ничего подобного Темань не испытывала. Напротив — у неё словно крылья выросли. Работоспособность подскочила до небес, и в те семь часов, которые она себе отвела, удавалось справиться со всем, что Темань прежде и за целый день не успевала. Откуда только что взялось... Такой неугомонной она себя даже не помнила. Спала она отлично, даже кошмары о Дамрад не мучили, а ела с удовольствием — за двоих: в животе словно поселился неугасимый огонёк, который вечно требовал топлива. Забыть о еде, как раньше, он ей не позволял, сразу напоминал о себе голодным жжением под ложечкой. Ей порой даже совестно становилось так великолепно себя чувствовать, внутренний голос нервно возмущался, упрекал её, убеждал, что она должна страдать, но... Как-то не страдалось. Или, быть может, она уже отмучилась, отстрадала своё, и ей просто надоело? Как бы то ни было, Темань гнала от себя мысли о том, чья кровь текла в жилах маленького существа у неё под сердцем. Плевать на Дамрад. Это её ребёнок и точка.       Ульвен говорила, что беременность протекает замечательно — лучше нельзя и вообразить. На девятом месяце Темань была цветущей, полной сил и способной свернуть горы. Ей нравилось своё отражение в зеркале — в кафтане с высокой талией и красивым шёлковым пояском под грудью. Завязывался он, точно бантик на подарочной коробке.       — Ты обворожительна, — с улыбкой говорила Леглит.       Отдыхая вечерами в кресле у камина, Темань поглаживала живот и с наворачивающимися на глаза тёплыми слезами благодарила малыша: она чувствовала, верила, что именно ему она была обязана этим удивительным самочувствием. Никогда прежде она не была такой спокойной и уверенной в себе. Статьи на политические темы перестали быть для неё источником мучения: если госпожа учредительница хотела придыхательного обожания Дамрад в каждой строчке — что ж, Темань его обеспечивала в избытке. Она находила удовольствие в том, что иногда вносила правки в статьи — незаметные, но добавляющие в хвалебные напыщенные фразы хитроумную иронию, насмешку и издёвку, которую было не под силу уловить заурядному уму. Темань с мстительным наслаждением упражнялась в опасной игре слов, точёных и изящных, но заключавших в себе изысканный, тончайший яд. И до того ловко всё было написано, что и не придерёшься. Госпожа Ингмагирд неизменно оставалась в восторге, и только Хаград понимающе приподнимала бровь, но молчала. Темань осознавала, что ходит по краю, по лезвию бритвы, но чувствовала в себе достаточную силу и мастерство, чтобы выйти сухой из воды. И выходила каждый раз, мысленно посмеиваясь над простодушными восторгами градоначальницы, хвалившей, по сути, крамолу, поданную в благолепной обёртке лести и хвалы.       Однажды, когда Темань неторопливо шла из редакции домой (она полюбила пешие прогулки), с нею поравнялась повозка с гербом. Из неё выскочил незнакомец в чёрном и преподнёс ей венок из белых цветов. Из распахнутой дверцы повозки послышался голос Дамрад, окатив Темань волной холода:       — Восхищаюсь твоей смелостью, самый обольстительный враг государства. Но хочу предупредить: ты играешь в опасную игру. Будь осторожнее. Я щажу тебя, только потому что ты носишь под сердцем мою плоть и кровь.       Из повозки показалась рука в чёрной шёлковой перчатке, окутанная кружевами. Раскрытая ладонь требовала от Темани подойти и вложить в неё свою, что та и сделала, ощутив лопатками морозное дуновение. Лёгкое прикосновение царственных губ — и повозка умчалась вперёд по улице, обдав Темань будоражащим веянием смертельной опасности.       Если госпожа Ингмагирд оказалась туповата, чтобы обнаружить коварную изнанку посвящённых её обожаемой Владычице выспренних оборотов, то главный адресат этих выпадов всё понял правильно. Темань продолжила путь домой; её поступь не сбилась, осанка не ссутулилась, а на губах проступала усмешка. Если тексты можно было отредактировать как угодно, то мысли, душа и сердце цензуре не поддавались.       Переступив порог дома, она остолбенела от неожиданности: в кресле у горящего камина сидела Северга и цедила маленькими глотками хлебную воду со льдом. Кувшинчик и блюдце с сырной закуской стояли на столике.       — Ты? — вырвалось у Темани. Сердце её глухо и сильно бухнуло, удар отдался эхом в висках.       Северга повернула к ней осунувшееся, смуглое лицо с жёстко сжатыми губами. Суровая сталь взгляда замерцала в свете камина.       — Я, — хмыкнула она. — А кого ещё ты ожидала здесь увидеть, крошка?       Как давно Темань не слышала этот голос — спокойный, чуть насмешливый, прохладный! Так давно, что уже успела отвыкнуть от странного, мучительного чувства, которое его звук поднимал в её груди. Оно было сродни отчаянию, тоске по чему-то недосягаемому, чего Темань, как ни старалась, так и не смогла заполучить.       — Просто ты так... внезапно вернулась, — пробормотала она, присаживаясь в кресло напротив.       — Ты, наверно, надеялась, что я сгину где-нибудь вдали от дома? — усмехнулась Северга. — Ну, извини уж, что не оправдала твоих надежд.       Знакомый яд в словах, знакомый лёд глаз, никогда не таявший даже при улыбке... И знакомый неутолимый голод, в котором Темань жила все эти годы. А Северга, окинув её долгим, внимательным взглядом, улыбнулась:       — У нас пополнение в семействе, как я погляжу... И кто же папаша?       — Это неважно, — проронила Темань, невольно прикрывая живот руками ограждающим, защитным движением. — Он подписал договор и больше не появится в нашей жизни.       — Вот оно что. Понятно.       Северга плеснула себе ещё хлебной воды, осушила чарку, кусочки льда звякнули внутри искрящегося хрусталя. Со стуком поставив сосуд на столик, она откинулась в кресле и уставилась на Темань сквозь прищур ресниц — то ли дремотный, то ли смеющийся.       — Тебе идёт животик. Ты с ним очаровательна.       Темань скривила губы. А ведь она уже почти думать забыла о Северге, окунувшись в работу и ожидание ребёнка, но один взгляд в её льдисто-язвительные, колкие глаза — и она опять очутилась в отправной точке. Там же, где и была со своими страданиями, ревностью, несбыточной мечтой быть любимой... И не кем-нибудь, а этой «неприятной во всех отношениях особой». Она полжизни была готова отдать за одно «люблю» с этих неумолимых, беспощадных губ, жестоких и твёрдых. Думала, что исцелилась от недуга по имени Северга, победила эту зависимость, но всё осталось на своём месте.       — Ты ужинала? — только и смогла она спросить, прочистив осипшее горло.       — В дороге перекусывала часов пять назад. Надо бы в купель залечь, отмокнуть, но что-то лень одолела. — Северга опрокинула ещё чарочку, занюхала сыром.       На ней была её видавшая виды стёганка, кожаные штаны и высокие форменные сапоги. Рубашка, конечно же, пропотевшая, воротничок грязный... Темань отмечала каждую мелочь жадно-цепким, изголодавшимся взглядом, и поймала себя на безумной мысли: ей хотелось вжаться в это гибкое, как хлыст, и твёрдое, как клинок, тело, пахнущее потом и долгой, трудной дорогой, вцепиться и не отпускать. Пусть опять самообман, пусть!.. Пусть мираж, выдумка, но ей до стона сквозь стиснутые зубы хотелось утонуть в объятиях Северги. Так обнимать не умел никто, кроме неё — крепко, властно, победоносно, с чуть насмешливой лаской и превосходством.       Северга всё-таки помылась и переоделась, и Темань велела дому подавать ужин. Супруга вышла к столу с ещё немного влажными волосами, в чистой рубашке с чёрным шейным платком и жилетке, поблёскивая голенищами уже очищенных от дорожной пыли сапогов.       — Ну, как у тебя дела, детка? Много книжек написала? — спросила она, садясь.       — Выпустила один сборник стихов. Как-то не до творчества в последнее время, работы много. — Темань тонкой струйкой цедила сливки в свою чашку, а Северга предпочитала отвар без добавок.       — Всё про светскую жизнь пишешь и по сборищам шастаешь? — Северга жадно отхватила клыкастым белым оскалом сразу половину пирожка с мясом.       — Нет, я теперь главный редактор нашего «Обозревателя». — Темань отвечала сдержанно, кратко, оставляя несказанным слишком многое — почти всё. Но то, что она безжалостно вычёркивала на словах, никуда не девалось из памяти — и отказы издательств, и безработица, и безденежье, и сырой мрак одиночной камеры. И сожжённый роман...       — Ого, вот так повышение! Ты у нас теперь важная птица, — усмехнулась Северга, жуя и прихлёбывая отвар.       Конечно, она могла усмехаться, не зная всего. Да если бы и знала, что с того? Все мытарства, перенесённые Теманью, казались пустячными по сравнению с её военной действительностью — каждодневным риском для жизни. Как знать, что ей на этом задании довелось пережить? Она осунулась, похудела; даже, как казалось Темани, постарела. Щёки немного ввалились, скулы выступали острее и жёстче, но глаза оставались всё теми же ледяными буравчиками, пристальными и не знающими ни страха, ни смущения.       — После ужина я обычно прогуливаюсь, — сказала Темань, допив последний глоток отвара. — Это полезно. Но если ты устала с дороги, можешь отдыхать, а я пройдусь, подышу воздухом.       — Сочту своим долгом сопровождать свою супругу на прогулке, — поднялась Северга, шутливо прищёлкнув каблуками. И добавила, распахнув окно и вдохнув сырой после дождя ветер: — Накинь что-нибудь тёплое, сладкая. Вечер прохладный.       Темань сомлела от прикосновения её рук, набросивших ей на плечи плащ. А может, Северга просто не умела говорить «люблю»? Вместо этого было «накинь что-нибудь тёплое». Разве заботятся о том, кто безразличен? Сердце снова начало сладко таять, но тут выскочила проклятая пошлая картинка: Северга и дочка тысячного. «Она вас не любит, ваш брак себя изжил, ей нужна я».       Да, недуг коварен. Всё, что Темань с таким трудом, с такой кровью сердца отвоевала, он снова забирал играючи, одним небрежным полуобъятием за плечи.       — Что примолкла, крошка? — Северга легонько прижала Темань к себе, шагая с нею по дорожке городского сада. — Обычно ты такая щебетунья... Устала? Может, присядем?       Темань сама не знала, чего ей хотелось — то ли сдаться, прильнуть, вернуть всё былое, то ли сделать шаг прочь и освободиться. Одно ей было ясно как день: много воды утекло, многое изменилось, в том числе и она сама. Дамрад, сама того не желая, сделала её сильнее — и притеснениями, и этим ребёнком. Существовало ли на свете что-нибудь, что испугало бы теперешнюю Темань? Вряд ли. Остался последний рывок — и она исцелится. Один шаг до свободы. Её уже не страшило одиночество, малыш дал ей силы и крылья, способные вынести её из самой беспросветной, глубокой и безнадёжной пропасти.       Все эти мысли промелькнули в её голове лишь за миг. Миг — и она улыбнулась, спокойная и твёрдая, знающая, что делать. Слова, образы, строчки завертелись, заставили её вздохнуть полной грудью, предчувствуя рождение стиха.       — Нет, я не устала, погуляем ещё, — молвила Темань безмятежно. Предчувствие хотелось длить, растягивать, смаковать, переплетая его с узором древесных крон, вдыхая его вместе с ветром и ощущая кожей его волнующий холодок.       По дороге домой Северга купила «Столичный обозреватель», словно бы желая оценить работу жены. Темань, ощущая жажду творчества, уединилась за письменным столом, а супруга устроилась в кресле с початым кувшинчиком хлебной воды и «Обозревателем». Наполнив чарку, она уткнулась в заполненные убористым текстом листы. Эта её самодостаточность всегда была непостижима для Темани. Северга хоть целый день могла провести в одиночестве, не страдая от этого; она могла молча пить, ничуть не нуждаясь в собутыльниках и собеседниках, общество самой себя её вполне устраивало. Вот и сейчас, отгородившись газетой, она исчезла для всего мира. И весь мир перестал существовать для неё.       Стихотворение состоялось. Темань долго перечитывала его, скользя взглядом по строчкам, взвешивая каждое слово — на месте ли, оправдано ли? Её наполняла приятная усталость и творческое удовлетворение. Велев дому приготовить тёплую купель и постель, она выпила чашку молока перед сном и съела несладкое печенье. Её немного беспокоил совместный сон с Севергой: хотелось держаться подальше от неё, чтобы недуг опять не взял своё, чтобы не поколебал такое выстраданное, осознанное, прожитое и продуманное решение... Впрочем, супруга уже спала — в кресле, накрывшись «Обозревателем» и свесив руку с подлокотника. Кувшинчик на столике опустел. Вздохнув, Темань отправилась в постель. Уснуть удалось не сразу: малышу вздумалось на ночь глядя побарахтаться. Ощущая толчки, она поглаживала живот и мурлыкала колыбельную.       Сквозь сон Темань почувствовала, как постель колыхнулась: это Северга забиралась на своё место. Её дыхание отдавало хлебной водой, а рука, обнимая, скользнула Темани на живот. Та попыталась выбраться из-под неё, но Северга властно сгребла жену и прижала к себе.       — Ты как будто боишься, что я могу причинить твоему драгоценному пузику вред, — усмехнулась она. — Успокойся ты... Не собираюсь я к тебе приставать. Отдыхай.       «Ну конечно, когда на стороне есть молодая девица с ямочками на щеках, к жене можно и не приставать», — мысленно съязвила Темань, но сон так необоримо склеивал веки, что всё становилось неважным и уходило за его тёплую пелену: и девицы, и ямочки.       У Северги был отпуск, но она всё равно поднялась в полпятого, этим разбудив и Темань. Вот постель качнулась: это навья, оттолкнувшись от подушки локтем, села. Затем — долгий, сладкий зевок и лёгкое клацанье сомкнувшихся зубов, трение сухих ладоней о покрытую шрамами кожу плеч, почёсывание, тихий хруст суставов. Небрежно-расслабленные, чуть шаркающие шаги по направлению к купальной комнате... Темань, за время отсутствия супруги уже порядком отвыкшая от всех этих звуков по утрам, некоторое время лежала лицом в подушку, чувствуя явные признаки недосыпа — тупую головную боль и слабость в теле. Поняв, что доспать свои положенные часы не получится, она досадливо плюнула и решила подниматься.       Северга, уже успевшая умыться и позавтракать, допивала отвар и дочитывала за столом купленный вчера «Обозреватель». При виде помятого и хмурого лица жены она усмехнулась:       — Не выспалась, детка? Прости, что разбудила. Ты же знаешь, я всегда встаю рано.       — Ладно, что уж теперь, — простонала Темань.       Принимать купель она не стала, ограничилась холодным умыванием, помогшим ей немного взбодриться. Когда она отняла от лица полотенце, щёки и нос немного покраснели. Темань велела дому снова подавать завтрак — отдельно для себя. Её слегка мутило, но она заставила себя поесть. Жуя под шорох переворачиваемых Севергой страниц, она думала о предстоящем дне. Как всегда, множество дел в редакции, несколько встреч в разных концах города, совещание... Привычная рабочая круговерть с одним лишь отличием — теперь Северга была дома.       Цедя остывающий отвар, Темань понимала, что совершенно не знает, о чём говорить с супругой. Стена молчания разделяла их, а череда невзгод, пережитых Теманью, прокладывала между ними пропасть. Вроде бы всё по-прежнему, и вместе с тем — иначе. Иной стала сама Темань, которой казалось, что прошла целая вечность с отъезда Северги. Вечность, густо наполненная событиями и драмами. Да, она была сейчас не выспавшаяся, хмурая, но всё равно гораздо более сильная — не чета прежней Темани, нервной, плаксивой, неуверенной, мечущейся между творчеством и выпивкой. Та, прежняя Темань при мысли о расставании со своим многолетним недугом по имени Северга впала бы в слёзы и затряслась бы от ужаса и отчаяния, а нынешняя сидела за столом и спокойно думала лишь о том, когда начать этот неприятный, но необходимый разговор — сейчас или вечером. Пожалуй, не стоило себя взвинчивать перед рабочим днём, и Темань решила отложить этот вопрос.       Молчание тяготило её, и до самого выхода из дома она просидела за письменным столом, перечитывая вчерашнее стихотворение, даже подправила его в паре мест. Северга всё ещё изучала «Обозреватель», намереваясь, по-видимому, прочесть его от первой строчки до последней. А там было что почитать: шестьдесят четыре полноформатных страницы, внутри — двенадцатистраничный вкладыш малого формата.       Обычно Темань выходила из дома в девять, но сегодня, разбуженная раньше привычного времени, почла за благо отбыть на работу в семь: от присутствия Северги ей становилось неуютно, и она попросту сбежала от этого неловкого молчания. Впрочем, неловко было ей, а Северга, казалось, не испытывала никаких неудобств.       — Я — на работу, — кратко попрощалась Темань. — Буду вечером.       — Угу, — промычала Северга, не отрываясь от чтения.       День прошёл, как и всегда, в хлопотах и разъездах. На совещании пришлось отчитать кое-кого, а после вытерпеть еженедельную встречу с градоначальницей и выслушать её мнение по поводу некоторых материалов последнего номера. Несколько раз, слушая и кивая, Темань ловила себя на зевоте, но успевала умело её скрыть — зевала с сомкнутыми губами. Недосып всё-таки сказывался. Но следовало воздать госпоже Ингмагирд должное: она проявила к Темани внимание и заботу в связи с её положением — усадила в мягкое и удобное кресло с подставочкой для ног и угостила очень вкусным и душистым отваром.       К вечеру в низу живота ощущалась тяжесть и покалывание. Пешком Темань решила не ходить — поехала домой в повозке. Севергу она застала дремлющей у горящего камина, на столике рядом мерцал хрустальный кувшинчик с хлебной водой — уже ополовиненный, а дочитанный и свёрнутый «Обозреватель» висел на спинке соседнего кресла. Темань не уставала удивляться способности супруги провести целый день в ничегонеделании: она бы уже давно взвыла от скуки, а Северга могла часами сидеть и молчать в оцепенении, просто уставившись в окно, в потолок или на огонь камина. Сегодня, впрочем, она развлекала себя чтением — уже какое-то разнообразие. Темань не стала её будить — стараясь ступать неслышно, прошла мимо неё в гардеробную, чтобы переодеться в домашнее.       Но Северга проснулась. Разминая затёкшие плечи, она прохаживалась вдоль окон и зевала не в пример Темани — во весь рот, не стесняясь.       — Мне нужно с тобой поговорить, — начала Темань, спустившись в гостиную.       — Может, сначала поужинаем, а разговоры — потом? — хмыкнула Северга. — Серьёзные беседы лучше вести на сытый желудок.       — Хорошо, — согласилась Темань. — Разговор и вправду предстоит серьёзный. И, возможно, не очень приятный.       — Ну, тогда тем более. — Северга и бровью не повела от этого предупреждения, взгляд её остался непроницаем, с уже привычной колючей искоркой в глубине.       Ужин прошёл в молчании. Темань ела мало и медленно, пытаясь продумать ход беседы, а Северга уплетала за обе щеки. На её месте Темань не была бы столь спокойной...       — Ну, что ты там хотела сказать? — отодвинув пустую тарелку и откинувшись на спинку стула, спросила супруга. — Впрочем, погоди: я плесну себе, так мне будет удобнее слушать.       Янтарная, крепко и резко пахнущая жидкость с бульканьем покидала кувшинчик, переливаясь в хрустальную чарку. Северга бросила щипчиками пару кубиков льда и отхлебнула добрую половину, даже не поморщившись.       — Северга, нам необходимо расстаться. Я прошу тебя о разводе.       Темани самой не верилось, что она говорит это, поджилки тряслись, низ живота тянуло. Наставшая после этих слов тишина показалась ей жуткой: она слышала стук собственного сердца. Она холодела, ожидая, что Северга придёт в ярость, но в лице супруги ничто не дрогнуло.       — Это с какого перепугу? — хмыкнула та.       Темань, собравшись с духом, выдала, словно в холодную воду прыгнула:       — Я долго думала и поняла, что ты никогда не любила меня. Вернее, я всегда чувствовала и знала это, но пыталась убедить себя в обратном. Настала пора прекратить себя обманывать. Я долго закрывала глаза на твою неверность, делала вид, что ничего не происходит... Ты же в своих походах позволяешь себе развлекаться, не так ли? Не будем отрицать, это всегда было и есть. А то, что я чувствовала к тебе, это... Это не любовь, это зависимость — и похуже, чем от выпивки. Я судорожно и отчаянно цеплялась за тебя, на тебе сошёлся клином свет, это было какое-то безумие... И неудивительно: я была неопытной девчонкой, когда ты очаровала меня и увезла из дома. Следует воздать тебе должное, ты честно предупредила, что с твоей стороны любовью и не пахнет, но я, юная дурочка, возомнила, что смогу добиться её от тебя... Завоевать. Как же я ошибалась! — Темань с горькой усмешкой звякнула чашкой по блюдцу. — И что в итоге? Я провела в этих мечтах годы — целую бездну лет! Я закрывала глаза на правду. Я сама придумала твою любовь и жила с этой выдумкой. Но знаешь... Я уже не та, что прежде. Много всего случилось, многое изменилось. Больше я не та глупая девочка.       Вскинувшаяся рука Северги потребовала тишины, и Темань смолкла, задыхаясь, будто кто-то перехватил и стиснул ей горло. Её грудь вздымалась, пальцы тряслись и плясали.       — Недостаток всех писателей — многословие, — сказала Северга, едко поблёскивая морозными искорками в глубине зрачков. — Дорогая, ты не пробовала обходиться десятью словами вместо сотни? Поверь, это возможно. Ну что ж... Коль ты заговорила о разводе, значит, пути отхода ты себе уже подготовила. Уже нашла мне замену, детка? И кто это?       Северга не кричала, не стучала кулаком по столу, просто уничтожала Темань спокойствием и этой холодной усмешкой. Её глаза дышали вьюгой.       — Впрочем, зачем я спрашиваю? Это же и так ясно. — Северга, устремив глаза вверх, обратилась к дому: — Домик! Скажи-ка мне, старина, кого госпожа Темань в моё отсутствие чаще всего принимала в гостях?       «По моим сведениям, чаще всего госпожу Темань посещала госпожа Леглит, — последовал бесстрастный и убийственно честный доклад. — Количество её посещений во время твоего отсутствия составляет двести сорок шесть раз».       Глаза Северги поблёскивали сквозь насмешливый прищур.       — Ну, что и требовалось доказать, — сказала она почти весело, вот только взгляд её оставался холодным. — Следует признать, Леглит тебе больше подходит, чем я. Но, если честно, зодчий — не самый лучший выбор. Насмотрелась я в детстве на свою матушку Воромь... Хорошего мало, поверь. Зодчий и семья — понятия едва ли совместимые. Они же живут своей работой... И умирают на ней. Так что... Не советую, детка. Не советую.       — Если мне потребуется твой совет, я сама его спрошу, — процедила Темань, с нарастающим беспокойством прислушиваясь к ощущениям в животе.       — Не хочешь меня слушать, упрямая девочка? А зря. — Северга улыбалась горьковато и беззлобно, глядя на Темань даже с какой-то грустью. — Ладно, как знаешь... Но в разводе надобности особой нет. Скоро будет новая большая война, которая, скорее всего, станет для меня последней. Так что недолго тебе осталось терпеть меня. Вдовой быть почётнее, нежели разведённой. Да и ни к чему тебе сейчас вся эта канитель... — Северга кивком показала на живот Темани. — Так что мой тебе ответ: давай оставим всё как есть. Получишь извещение о моей гибели — вот тогда и делай, что вздумается. Сходись с кем хочешь, это твоя жизнь, ты сама себе хозяйка.       Темань сидела, словно клинком к месту пригвождённая. Невидимый ледяной меч вошёл ей под рёбра, не давая дышать, а с неживых, бескровных губ сорвалось хрипло:       — Почему ты так уверена... что эта война последняя для тебя?       — Не знаю, — пожала плечами Северга. — Предчувствие, наверно. — И добавила с усмешкой: — Ты чего так побледнела? Не грусти, малышка. У всех нас есть свой час. Все мы смертны, рано или поздно конец настаёт. Я, пожалуй, даже слишком зажилась на свете для воина.       Темань, скованная скорбным холодом и окаменевшая, могла только беззвучно шевелить губами. Ни слова не слетало с них.       — Ладно, детка, я прогуляюсь... Может быть, выпью где-нибудь. — Северга поднялась из-за стола и щёлкнула пальцами. К ней тут же услужливо подлетела вешалка с кафтаном, плащом и шляпой. — Извини, тебе идти со мной не предлагаю по понятным причинам... Отдыхай. Скорее всего, вернусь поздно, так что не жди, ложись спать.       Слёзы покатились по щекам Темани не сразу. После ухода Северги она ещё посидела за столом с четверть часа, бессмысленно разглядывая свои разом озябшие пальцы, сложенные на коленях. Северга убила её своим ответом. Вся решительность и злость, твёрдость и сила вмиг ушли, как почва из-под ног, и Темань барахталась в холодной пустоте и страшном предчувствии потери. Да, она приняла решение расстаться с Севергой, но не так. Не так!..       Оцепенение сменилось беспокойством. Темань задыхалась, металась из комнаты в комнату, хваталась то за одну вещь, то за другую. Сердце и душа кричали, криком заполнилось всё пространство, а живот ныл всё тревожнее. Распахнув окно, она ловила ртом закатную прохладу и не могла надышаться.       Нет, никуда ей не деться от этого недуга, не победить его... Плеснув себе в лицо воды, Темань провела мокрыми пальцами по зеркалу в купальной комнате. Пять полосок пересекли отражение её несчастного, растерянного лица с полными слёз глазами. Пока Северга была далеко, она день за днём убивала, выворачивала наизнанку, высмеивала, обесценивала в собственных глазах свои чувства к ней, она почти разлюбила, почти презирала, почти остыла и успокоилась. Отмучилась. Вернее, думала, что отмучилась. Северга вернулась — и она опять до крика, до слёз, до дрожи в руках боялась её потерять.       «Ты никогда не забудешь меня, — говорило ей лицо Северги, вставая перед её мысленным взором. — Ты — моя до конца твоих дней».       Боль и тоска обступили её плотным, текучим коконом. Она ослепла и оглохла — даже не услышала тихого звона дома, означавшего, что кто-то вошёл. И не увидела, как дверь купальной комнаты открылась, а поэтому вздрогнула, ощутив тяжесть знакомых рук на своих плечах.       — Это кто у нас тут сырость разводит, а? — ласково защекотало ей ухо пахнущее хмельным дыхание Северги. — А кому вредно расстраиваться и плакать в его положении, м-м? Ну-ка, в постельку... Баиньки, живо.       Подхваченная Севергой на руки, Темань обняла её за шею — судорожно и цепко, боясь отпустить хоть на миг.       — Спать... Спать крепко и сладко. И ни о чём не думать, — шептала Северга, опуская её на уже приготовленную домом постель. — Выбросить всё из головы и отдыхать. Это приказ! Выполнять, рядовой!       — Северга... Умоляю тебя, не ходи на эту войну, — всхлипывала Темань. — Придумай что угодно, но только останься!       — Я кому сказала — спать! — шёпотом рявкнула та.       Нет, это не снилось Темани: в спальне и правда раздавались звуки жарких поцелуев. Не кто-то другой, а она сама тискала Севергу в объятиях и жадно, ненасытно тянулась к ней губами снова и снова. Та, посмеиваясь, сладко впивалась в них своими.       — Нет, детка, не дразни зверя, — оторвалась она наконец. — Я изрядно выпила и не держу себя в руках. Давай-ка, спи. Отставить слёзы и сопли, слышишь? Я никуда не ухожу. Я с тобой.       «Проиграла», — обречённо и сонно думала Темань, всхлипывая на её груди. Готовилась, настраивала себя, старалась выбросить из головы и вырвать из сердца — и сдалась. Недуг победил.       Проснулась она на рассвете от дикой боли. Северга посапывала рядом, и Темань в панике принялась расталкивать её.       — А?.. Что случилось? — продирая глаза, бормотала та.       — Похоже, началось, — простонала Темань.       — Что началось? — Северга, окончательно проснувшись, села.       — Мне кажется, я рожаю!       Северга вскочила с постели.       — Так, детка, сейчас мы тебя устроим... Всё будет как надо, не бойся!       Она устроила Темань так же, как когда-то Бенеду — в купели, подложив под ягодицы свёрнутые в несколько слоёв полотенца, а под спину — подушки.       — Вызывай Ульвен! Она наблюдала меня всю беременность! — отдуваясь, пропыхтела Темань. И сама крикнула дому: — Дом, отправь срочный вызов в Общество врачей... Пусть госпожа Ульвен прибудет как можно скорее! И держи входную дверь открытой, чтобы не терять время на разговоры...       «Слушаюсь, сударыня».       Боль нарастала, охватывая корсетом напряжения поясницу и живот. Единственной спасительной нитью для Темани стали ладони Северги, гладившие ей щёки и волосы.       — Держись, детка. Всё будет хорошо, родишь, никуда не денешься, — приговаривала та.       Слёзы текли по щекам, смешиваясь с крупными каплями пота. С каждой схваткой Темань пронизывала стрела ужаса.       — Меня сейчас порвёт, — пропищала она.       — Ну, ну, не раскисай, — посмеивалась Северга. — Я рассказывала тебе, как я рожала? Вот это был действительно караул... Все кости переломаны, смещены, срослись неправильно. Тётя Беня просто вырезала Рамут из меня. Жива осталась, как видишь... А у тебя всё хорошо, всё на месте. Вот и не куксись.       — Поцелуй меня, — всхлипнула Темань.       Губы Северги крепко впились, чуть не задушив её. Проиграла, но уже ничего не могла поделать... Даже девица с ямочками не отрезвляла, просто причиняла душевную боль вдобавок к телесной.       — Ты говорила, что с дочкой тысячного у тебя ничего нет, — стонала Темань. — Ты обманула меня...       — Да с какой стати я тебя обманула? Нашла о чём вспомнить! И время подходящее выбрала, нечего сказать! — фыркнула Северга.       — А с такой, что она приходила ко мне... И требовала, чтобы я тебя ей... отдала! — Последнее слово Темань еле выговорила от снова накатившей боли.       — Вот маленькая дрянь, — процедила Северга сквозь клыки. И быстро зачмокала Темань в волосы над лбом: — Детка, куколка моя, красавица... Ну неужто ты ей поверила? Она вешалась мне на шею, но я её тогда отшила: как-никак, дочурка начальника — чревато. Вот она, видно, и взбесилась. Она просто избалованная девчонка, привыкшая, что ей всё легко достаётся. Ну, я её слегка на место и поставила. А она вон что в отместку учудила, соплячка... Расстроила тебя. Наплела всякого вздора, а ты невесть что подумала, накрутила себя... Глупенькая моя.       — Так это правда? Ты не спала с ней? — Темань, цепляясь за плечи Северги, стискивала и морщила ткань её рубашки. — Умоляю, хотя бы в этот миг не лги мне... Хотя бы сейчас!       — Клянусь жизнью своей дочери, — серьёзно и тихо промолвила Северга.       Темань измученно выдохнула, уткнувшись в её плечо лбом. Ладонь супруги тепло скользила по её волосам, гладя её по голове, точно маленькую.       Ульвен ворвалась в дом рыжим вихрем, раскинула на столике возле купели мягкий чехол с инструментами.       — Так, что у нас тут? Раннее отхождение вод, вижу. Это ничего, ничего... Лучше было бы, конечно, чтобы госпожа Темань у нас в Обществе рожала, но перемещать её уже нельзя. Будем как-нибудь на месте выкручиваться.       Она озабоченно отметила, что роды идут слишком стремительно, велела Северге придерживать жену за плечи и отвлекать разговорами. Темань уже почти ничего не слышала и не понимала, схватки сливались в одну непрерывную боль, мокрое от слёз и пота лицо застыло в гримасе страдания. Горькое эхо витало над головой: «...скорее всего, станет для меня последней...», «...извещение о моей гибели...» И это выворачивало душу наизнанку, рвалось из груди волчьим воем.       — Не оставляй меня... Не уходи... Не покидай, — скрежетала она оскаленными зубами, мучительно запрокидывая голову. — Как я буду без тебя-а-а... — Слова вылились в страдальческий стон.       — Даже не мечтай о разводе, сладкая, — щекотали её выгнутую, беззащитно открытую шею губы Северги. — Чтобы я кому-то отдала мою женщину? Да ты с ума сошла!       — Я так хотела... услышать от тебя... хоть раз... что ты любишь меня... — Пальцы Темани вцепились в рубашку Северги, и ткань уже трещала.       — Из всех женщин в жёны я взяла тебя, глупышка, — бархатно щекотала ей губы живительная нежность. — Этого мало?       — Ты сделала это под давлением...       — Глупости, куколка. Ты знаешь, как я отношусь к требованиям твоего разлюбезного высшего света. Плевать я на них хотела. Меня невозможно заставить.       — Держи меня... Не отпускай... Я сейчас... умру.       — Даже не думай. Даже не мечтай обскакать меня в этом.       Темань подставляла бескровные, пересохшие губы под поцелуи. Что-то внутри шло не так, что-то рвалось, обморочный холод окутывал тело. Северга целовала её крепко, много раз подряд, а в распахнутых дверях купальной комнаты стояла Леглит — бледная, со сдвинутыми бровями, сжатыми губами и болью во взгляде — влажной, серебристой плёнкой боли. Темань и забыла, что велела дому впускать её без доклада... Та всё видела и слышала. И поняла, что Темань проиграла — не смогла изгнать Севергу из своего сердца. Развернувшись, навья-зодчий бесшумно исчезла, а горло Темани могло только стонать вслед. Северга обернулась по направлению её взгляда, но в дверях уже никого не было.       — Она теряет кровь очень быстро, — послышался голос Ульвен. — Боюсь, мы имеем разрыв матки. Будем завершать роды через разрез и ушивать разрыв. Госпожа Северга, помоги-ка... Подержи супругу вот так. Мне нужен доступ к её позвоночнику для спинномозгового обезболивания хмарью.       Пространство наполнилось белым сиянием, и Темань растворилась в нём со смертельным блаженством.       ...Она открыла глаза в спальне. В окна заглядывал шелестящий мрак, в кресле у постели клевала носом усталая, бледная Ульвен. От взгляда Темани она проснулась, будто бы почувствовав миг её пробуждения непостижимым чутьём врача.       — Ты заставила нас поволноваться, госпожа Темань, — улыбнулась она. — Но всё уже хорошо.       Следующей частью действительности, которая вернулась к Темани, стала боль. Живот лишь тупо ныл, и от той жуткой, уносящей сознание боли остались лишь слабые отголоски. Из-за тугой повязки было трудно дышать.       «Ребёнок! — стукнуло сердце, просыпаясь. — Мой малыш...»       И вернувшаяся действительность, словно читая её мысли, показала ей другой угол спальни: там в кресле сидела Северга, бережно прижимая к груди белый свёрток. Удивительно и странно было видеть её разгладившиеся, смягчившиеся черты, из которых вдруг пропала суровость. Чудо: лёд растаял, под опущенными ресницами таилось тепло. Взгляды встретились, и к горлу Темани подступило рыдание: за всю их совместную жизнь она не видела в глазах супруги столько задумчивой нежности.       — Ульвен пришлось здорово попотеть, спасая тебя, — сказала Северга. — Не пугай нас так больше, девочка.       Встав, она положила свёрток рядом с Теманью. А Ульвен сказала ласково, обращаясь к маленькому существу:       — Ну вот, матушка проснулась. Теперь всё будет славно.       На Темань смотрели несмышлёные голубые глазёнки. Действительность оживала, возвращая краски, звуки, чувства, и тёплая солёная влага застилала взгляд. Сердце дышало и разгоняло свой пульсирующий бег, наполнялось жизнью и теплом.       — Поздравляю, госпожа Темань. У тебя дочка.       Странное, горьковато-сладкое счастье окутало её, не пропуская внутрь никаких мыслей, не связанных с этим синеглазым чудом. Весь мир сосредоточился вокруг маленьких кулачков, пушистой головки, беспокойных ножек с пухленькими складками и ротика, который пускал пузыри, чмокал и просил кушать. Всё крошечное тельце маленькой навьи покрывал золотистый пушок, особенно много его было на заострённых ушках. Зашла в гости Хаград, принесла цветы и письменное поздравление от всей редакции; Темань, одной рукой качая кроху, другой составила и подписала приказ о собственном отпуске. Хаград было уже не впервой оставаться за главного редактора, так что Темань не беспокоилась за дела.       Двое суток она провела в постели, пока заживали сшитые разрезы. Горьковатое счастье дарила ей улыбка Северги, от которой сердце вздрагивало, а уголки глаз щипало. Слёзы, казалось, пересохли, и всякий раз при этой улыбке Темань ощущала грустноватый трепет. Когда она прижимала дочку к груди, а Северга присаживалась рядом, обняв её за плечи, ей верилось, что они наконец-то стали семьёй. Хрупкое и зыбкое, как отражение на воде, чувство... Эфемерное, как сон, но Темань мучительно наслаждалась каждым его мигом, отодвинув на задворки памяти страшное слово «война» и маячивший впереди призрак потери. Она пребывала в растерянности: все советы из книжечки для мам либо вылетели из головы, либо она не знала, как применить их на деле к своему пушисто-золотистому чуду. Северга пришла на помощь: она не читала никаких книжных советов, а просто брала и делала — как когда-то с Рамут. В её руках малышка мгновенно успокаивалась, особенно когда та, укачивая её, всматривалась в детские глазёнки своим льдисто-пристальным взглядом. От него и взрослым-то становилось не по себе, а крошечная Онирис и вовсе цепенела. Но Темань почему-то верила, что не от страха.       Горьковатое счастье было коротким: через пять дней, когда Темань оправилась и уже могла прогуливаться с дочкой на руках по дому, Северга сказала:       — Мне к Рамут надо бы съездить, внучек повидать.       Темань ощутила сердцем сиротливый холодок, расставание шагнуло из-за угла грозным воином в чёрных доспехах. Северга, будто уловив её чувства, усмехнулась уголком рта и дотронулась до её щеки.       — Нынче у меня большой отпуск. Из Верхней Геницы снова домой заеду, так что ещё увидимся. Не грусти, сладкая. — К улыбке присоединился второй уголок рта, колкий ледок во взгляде растаял, когда она перевела глаза на Онирис, прижавшуюся к материнской груди. — Впрочем, грустить и скучать тебе будет некогда. Уж она-то об этом позаботится.       Оставшись дома вдвоём с Онирис, Темань погрузилась в круговерть хлопот. И это было похлеще, чем первые дни в новой должности! Поначалу она совершенно не понимала, чего дочка требовала своим криком, и бегала на приём к Ульвен чуть ли не каждый день.       — Ну почему она плачет? — недоумевала она. — Вроде бы я только что её покормила, пелёнки сухие... Что ещё нужно?       — Не беспокойся, — с улыбкой отвечала навья-врач, которая сама была уже опытной мамой двух дочерей. — Ты научишься понимать и чувствовать её. И различать малейшие оттенки её голоса. И даже читать мысли! Всё придёт, не тревожься.       — Она хотя бы здорова? — обеспокоенно спрашивала Темань.       — Совершенно, — заверила её Ульвен. — Если она кричит, это ещё не обязательно значит, что у неё что-то болит. Иногда — просто потому что она соскучилась по матушке и хочет на ручки.       От крика дочки нервы Темани вибрировали и ныли, как от смычка. Была в нём какая-то особая пронзительная нота, которая лишала покоя, будоражила и заставляла лихорадочно искать причину недовольства. Онирис оказалась «ручным» ребёнком — в колыбельке засыпать ни за что не хотела, и приходилось её укачивать в объятиях. Признаком удовольствия у неё было щенячье урчание и поскуливание; от этого звука сердце Темани падало в тёплый омут тихой радости и облегчения. Онирис нравилось, когда ей чесали животик — при этом она забавно дрыгала ножкой, а её глазки с огромными пушистыми ресницами превращались в две искрящиеся счастьем щёлочки.       Однажды вечером, когда Темань искупала, покормила и убаюкала дочку, собираясь осторожно уложить её, спящую, в колыбельку и позволить себе немного отдыха, дом доложил о приходе гостей. Делал он это теперь в два раза тише, чтобы не потревожить сон малышки.       «Её величество Владычица Дамрад!»       Сердце Темани обледенело от знакомого вкрадчиво-ядовитого голоса:       — Здравствуй, моя дорогая. Я пришла узнать, как вы с крошкой себя чувствуете, а также кое-что привезла вам.       Следом за Владычицей слуги внесли в дом коробки. Оставив их в гостиной, они бесшумно выскользнули, а Дамрад протянула руки к внучке:       — Ты моя сладкая радость! Иди ко мне...       Все недавние усилия Темани по успокоению дочки вмиг пошли прахом: едва оказавшись на руках у Владычицы, Онирис расплакалась.       — Ну-ну, что такое? — слащаво мурлыкала та, покачивая внучку и заглядывая в её искажённое криком личико. — Что случилось?       — Она боится незнакомых, Великая Госпожа, — сказала Темань. — Дай её мне.       Дамрад не пришлось просить дважды: золотистая струйка, вырвавшаяся из-под рубашки Онирис, оставила на её чёрном кафтане мокрое пятнышко. В силу юного возраста девочка ещё не умела носить маску и скрывать чувства за учтивыми словами, а потому выражала своё отношение со всей возможной искренностью и прямотой. И это, в силу той же юности, было ей вполне простительно. Внутренне Темань торжествующе хохотала, а вслух принялась с жаром извиняться:       — Ох, прости, государыня! Как неловко вышло...       — Ничего, ничего... С маленькими детками всякое случается. — Улыбка Владычицы стала искусственной, а к мёду в её голосе примешивалась кислинка. — Девочка здорова, я надеюсь?       — Полностью, Великая Госпожа, — ответила Темань. — Очень хорошо кушает и прибавляет в весе.       Владычица, к её облегчению, не задержалась надолго. Когда её повозка грозной чёрной тенью растворилась в сумерках, Темань заглянула в коробки. Там обнаружилось множество детских вещей: одежда и обувь разных размеров, игрушки, книги, даже кроватка на вырост, с балдахином и набором кружевного постельного белья — всё роскошное, самое лучшее, достойное младенца монарших кровей, коим, впрочем, Онирис вполне являлась.       Полностью занятая малышкой, Темань не посещала великосветских приёмов, даже мысли о Леглит отошли в тень. А навья-зодчий между тем не наведывалась с визитами и не присылала записок. Даже поздравления с рождением дочки от неё не пришло. Темань смутно догадывалась о причинах её молчания, и догадки эти отдавались в груди печальным эхом. Она решила написать Леглит сама; как правило, ответ приходил в течение одного-двух дней, но тут прошло уже пять — навья-зодчий безмолвствовала. Холодея от беспокойства, Темань решила наведаться к ней лично. Она выслала вперёд себя записку-предупреждение, что будет завтра в девять вечера; Онирис она взяла с собой, не решаясь оставить её одну. Её встретила закрытая дверь и сообщение, что Леглит нет дома. Опечаленная и растерянная, Темань уехала. В крышу повозки барабанил унылый дождик, будто вбивая в душу маленькие гвоздики, малышка в одеяльце спала у неё на руках, а сердце висело в груди холодным, мрачным грузом...       Если бы не заботы о дочке, властно подчинявшие себе весь её быт и не оставлявшие ей времени для хандры, она бы извелась от грусти и тревоги. Порой перед её мысленным взором вставали глаза Леглит — посуровевшие, пронзительные, с этой блестящей плёнкой боли... «Неужели конец?» — эту мысль Темань, хмурясь, гнала прочь, не верила в неё, оправдывая Леглит занятостью и обнадёживая себя этим. Прижимая к груди родной тёплый комочек, она забывала на время о тоске, глазёнки дочки сияли ей путеводными маяками, грели и радовали, улыбка сама расцветала на губах при виде милого личика Онирис, её крошечных ручек и ножек, животика, пухлых складочек... Пусть бы все отвернулись от Темани, все забыли, все предали — она бы не повела и бровью, ведь самое главное её сокровище оставалось с ней. Да, когда-нибудь Онирис вырастет, отделится от неё и станет жить своей жизнью, но это случится ещё так нескоро! А пока Темань дремала, положив крошку рядом с собой на постель и окутав её оберегающими объятиями.       Возвратившись однажды с Онирис с послеобеденной прогулки, она застала Севергу дома. Та, как всегда, сидела в кресле у камина, вытянув ноги к огню и цедя хлебную воду со льдом. Снова призрак потери раскинул над Теманью холодные крылья, и она, прижимая к себе дочку, опустилась в соседнее кресло.       — Ну, как? Увиделась с Рамут и внучками? — не найдя, что ещё сказать, проронила она.       Северга кивнула, бросив в рот просвечивающий ломтик сыра.       — Я ненадолго. Завтра отбываю. Очередное задание.       Вид у неё был сурово-хмурый, озабоченный, замкнутый, под бровями пролегла неизгладимая, тяжёлая тень ночного мрака. Не зная, как к ней подступиться, о чём говорить, Темань тоже погрузилась в растерянное, горькое молчание. Малышка тем временем пискнула, закряхтела, заворочалась у неё на руках, и Северга, услышав её голосок, расправила насупленные брови. Взгляд её посветлел, даже что-то вроде улыбки проступило на жёстких губах.       — Как вы тут?       — Всё хорошо, — обрадовавшись этой улыбке, как яркому лучику сквозь тучи, ответила Темань.       Она принялась рассказывать об их с Онирис житье-бытье, не упуская ни одной мелочи: всё казалось важным, интересным. Дочка стала центром мироздания, Темань даже о творчестве не вспоминала, а работа маячила где-то в туманной дали... Надо хотя бы «Обозреватель» в руки брать, чтобы совсем не выпасть из жизни, отметила она про себя.       Северга похлопала себя по колену и раскрыла объятия:       — Идите ко мне, малышки.       Одной рукой прижав к себе Темань, а другой — Онирис, она немного помолчала; отблески пламени плясали во тьме её зрачков задумчиво и устало.       — Детка, я составила завещание, — сказала она наконец. — Дом и основная часть моих сбережений отойдёт тебе. Рамут я оставляю совсем немного, но, думаю, она не будет в обиде. Она — сильная девочка, вся в меня, в жизни не пропадёт. К тому же врач всегда при деле. А тебе с Онирис деньги нужнее.       Каменный холод снова сковал сердце. Вцепившись в Севергу и уткнувшись лбом в её висок, Темань сдавленно простонала:       — Прошу тебя, если можешь, не ходи на эту войну...       — Я не имею права отказываться, сладкая. Куда пошлют, туда и иду. — Сухие губы Северги легонько чмокнули её, защекотав тёплым дыханием.       — Но можно ведь подать прошение об отставке. — Темань жадно, с болью всматривалась в суровые, резкие черты супруги, нежно приглаживая пальцами тёмные мрачноватые брови. Найдя в левой серебристый волосок, поцеловала в него.       — Да кто меня отпустит? — качнула головой Северга. — Война не за горами. Сама подумай, какие сейчас могут быть отставки? Напротив, численность войска только увеличивается, набирают и обучают новых воинов. Нет, крошка, в отставку — это вряд ли.       Из-за малышки они даже поначалу не могли толком остаться наедине в супружеской постели. Онирис долго не успокаивалась, капризно и требовательно хныкала, хотя всё вроде было в порядке: сытая, сухая, чистая и в тепле. Что, казалось бы, ещё нужно?       — Видно, она ревнует меня к тебе, — усмехнулась Темань, укачивая дочку на руках и вороша пальцами золотой пушок на её головке. — Маленькая собственница!       — Ничего, у меня мигом успокоится, — хмыкнула Северга.       Она взяла Онирис на руки и долго смотрела ей в глаза, потом уложила в колыбельку и продолжала зачаровывать её взглядом. Хныканье и скулёж стихли, и вскоре ресницы девочки сомкнулись: она спала.       — Удивительно, — прошептала Темань, склоняясь над дочкой. — Как ты это делаешь?       — Думаю, и у тебя получится, если будешь упражняться. — Руки Северги скользнули и сомкнулись объятиями вокруг её талии.       Темань с головой кинулась в исступлённо-сладкую близость. Она пила ласки жадно, со слезами, словно стараясь надышаться Севергой впрок, раздвигала рамки ночи далеко во тьму, чтобы та взяла верх над жалобным, тоскливым призраком утраты, затаившимся в каждом углу.       — Какая ты ненасытная сегодня, детка, — шепнула Северга с усмешкой. — Ты собралась выжать из меня все соки?       — Молчи, — дохнула ей в губы Темань, скользя пальцами по рисунку её шрамов. — Целуй...       Один поцелуй вытекал из другого нескончаемой цепочкой. Воспользовавшись кратким мигом расслабления супруги, Темань оседлала её и велела жгуту хмари стать вдвое толще и твёрже. Это произошло так быстро, что та даже не успела воспротивиться. Обычно главенствовала в их паре неизменно Северга, потому что «не родилась ещё та сучка, что будет на мне сверху», но сегодня она то ли замешкалась, то ли задумалась. Миг — и Темань уже придавила её страстной наездницей, исступлённо насаживаясь на жгут хмари и словно бы желая, чтоб он пронзил её до самой глотки.       — Ах ты, негодница, — глухо прорычала Северга сквозь клыкастый оскал. — Ну, погоди, я тебе за это отплачу...       Месть свою она вскоре осуществила, перевернув Темань на живот и войдя в неё сразу двумя орудиями — хмарью и пальцами, как в их первую брачную ночь. Темань приглушала крик, зажав зубами подушку и закогтив простыню, а на её коже оставались красные пятнышки от укусов Северги.       На сон осталось совсем мало времени: Северга уезжала рано утром. Пробуждение было тяжёлым: от недосыпа Темань трясло, как с похмелья, а плач требовавшей к себе внимания Онирис смычком ездил по натянутым, встрёпанным нервам. Прежде Темань после подъёма велела бы дому приготовить купель, а сейчас она первым делом помчалась в детскую: дочка намочила пелёнки и проголодалась. Руки дрожали, голова гудела, но Северге уже было некогда ей помочь: она собиралась в дорогу.       Прибыла повозка. Темань не могла прервать кормление Онирис, и Северга сама подошла к ней, чтобы проститься — затянутая в мундир, снова с отягощёнными хмурой тенью бровями и каменно сжатыми губами.       — Счастливо оставаться, детка... Береги дочурку, чтоб у вас всё было хорошо. — Навья-воин склонилась, легонько обняв Темань за плечи, и поцеловала в щёку.       У Темани вырвался всхлип. В груди стало невыносимо тесно, но рыдание когтями впилось в рёбра и не уменьшало своего давления на сердце, не давало облегчения. Ослабевшими руками она из последних сил старалась удержать Онирис.       — Так, отставить сырость, — нахмурилась Северга. — Не раскисать.       Она опять склонилась и крепко поцеловала Темань — второй раз уже в губы, заглянула в личико малышки и, не оглядываясь, вышла из дома. День с самого утра затянулся сумрачной дождливой пеленой, и единственным живительным источником тепла для помертвевшей от тоски Темани стала дочка. Только ради неё она дышала и двигалась, ради неё билось её сердце, а плечи выдерживали, не ломались под холодным грузом грядущей потери. Ради Онирис она не расплакалась, а показала враждебный оскал незримому гостю — одиночеству, которое расселось в кресле у камина, заняв место Северги.       Она солгала бы, если бы сказала, что совсем не нуждалась в поддержке. Денег хватало, но ей до крика, до воя сквозь стиснутые клыки было нужно родное плечо кого-нибудь близкого, понимающего, верного... Увы, Леглит совсем пропала — не заходила в гости и не давала о себе никаких весточек, и Темань решилась снова заглянуть к ней. Дочку она, как и в прошлый раз, взяла с собой.       Ей удалось застать Леглит дома: та, сбросив кафтан и оставшись в рубашке с жилеткой и шейным платком, пила отвар тэи.       — Здравствуй, Леглит, — сказала Темань, пытаясь в глазах навьи-зодчего прочесть её мысли и причины этого молчания. — Мы давно не виделись, ты не отвечаешь на мои послания... Я уже начала беспокоиться.       — Беспокоиться не о чем, я в полном порядке. — Леглит, допив отвар, поставила чашку на покрытый белой скатертью круглый столик. — Поздравляю тебя с пополнением в семействе.       В её голосе перезванивались льдинки, она была повёрнута к Темани не лицом, а замкнутой, серьёзно-суровой маской — чужой, непроницаемой, без единой капельки тепла.       — Прости, я была загружена работой, — сказала она, и от её слов веяло холодом, который разливался в груди Темани. — И, боюсь, в ближайшее время легче не станет.       — А если правду? — Голос Темани горько дрогнул, нутро обратилось в ледяную глыбу отчаяния. — Ведь не в работе дело, не так ли?       Леглит помолчала немного, стоя у тёмного окна со скрещенными на груди руками. Жилетка шелковисто облегала её изящную спину, подчёркивая полную достоинства осанку, а шейный платок пышным траурным бантом чернел под подбородком.       — Я много думала и пришла к мысли, что всё же зря бросилась в пучину чувств, — проговорила она наконец, и каждое её слово гулким прощальным эхом отдавалось в холодеющей душе Темани. — Правы наставницы, говоря, что чувства только вносят разлад и отнимают время и силы у работы. Прости, я вынуждена прекратить наши встречи.       — Я по-прежнему не слышу в твоих словах правды, Леглит. — Руки снова слабели, а тяжесть одиночества давила на плечи Темани — вся невыносимая тяжесть тёмного, беспросветного неба, в котором не горело ни одной приветливой звезды.       Навья-зодчий развернулась к ней лицом. Её глаза мерцали холодно, как зимняя ночь.       — Хорошо, если ты настаиваешь на правде, я скажу её. Мне больно, Темань. Во мне теплилась безумная надежда, что ты, быть может, когда-нибудь сможешь полюбить меня, но то была лишь несбыточная мечта. Посмотрим правде в глаза: ты не любишь меня и никогда не полюбишь, как ни старайся. Мне никогда не занять место твоей супруги в твоём сердце... Мне вообще нет места в нём. Оно целиком принадлежит Северге. Я радовалась малому — каждой крупице твоего внимания, каждому твоему взгляду, а когда ты впустила меня в свои объятия, счастью моему не было предела. Я была опьянена. Но горькое протрезвление настало, и я больше не могу... прости, не считаю правильным продолжать наши отношения. Довольствоваться твоей дружбой после того, как мы были близки — тоже выше моих сил. Это слишком горько и больно. Мне легче отказаться от тебя совсем и прервать наше общение.       Собрав последние капли сил в кулак, Темань прижимала к себе дочку. Только её сердечко и давало жизненное тепло её остывающему, уставшему, измученному и загнанному сердцу.       — Северга — моя болезнь, — глухо, безжизненно шевельнулись её губы. — Я пыталась исцелиться... Изгнать её. У меня почти получилось! Не хватило какой-то капельки воли... — Кривая, измождённая усмешка растянула уголки рта Темани. — Я бы смогла снова попытаться... Кто знает, быть может, и получилось бы, но теперь, без тебя, у меня нет шансов. — Горький ком правды, которую она решила похоронить в себе, поднялся и прорвался: — Ты знаешь, чей это ребёнок? Это внучка Дамрад. Её рождение взамен на твою свободу — вот чего она потребовала от меня. Та проверка что-то обнаружила — какие-то твои нарушения... И чтобы уничтожить ту проклятую папку, я согласилась. Дамрад сдержала слово. Всё, что они на тебя накопали, сгорело и предано забвению. Не волнуйся, ты мне ничем не обязана, я люблю мою дочку и счастлива, что она есть у меня. Это не жертва с моей стороны, а приобретение. Ты можешь спокойно жить и работать. Без меня.       На последних двух словах губы Темани жёстко сжались — почти как у Северги. Горечь надорвала в ней что-то, голос осип, речь вырывалась отрывисто и глухо. Говорят, женщина способна простить всё, кроме пренебрежения... Кроме отказа от неё. Все доводы и причины Леглит Темань приняла в усталую бездну своего одиночества — уважительные, чтобы понять их умом, но недостаточные, чтобы по-женски простить сердцем.       — Когда меня вычёркивают и выбрасывают из своей жизни — я поступаю так же, — проронила она. — Что ж, госпожа Леглит, пусть будет по-вашему. Больше вы не желанный гость в моём доме. Пусть вашей работе ничто не мешает, желаю вам успехов на вашем поприще.       Развернувшись, она направилась по ступенькам вниз, к повозке. Тело совсем онемело в холодном мороке слабости, и, должно быть, на ногах она держалась благодаря какому-то чуду, не иначе. Наверно, это чудо она держала в объятиях.       — Темань! — услышала она за спиной.       В голосе Леглит растаял лёд, теперь он виновато и умоляюще дрожал, но слишком поздно: позади Темани будто упал тяжёлый занавес, отгородивший её от навьи-зодчего. Как безжалостный меч палача, он отрубил и часть её души, и следом за повозкой тянулся кровавый след.       Онирис не давала ей плакать: стоило Темани свернуться калачиком на постели, чтобы дать волю своему отчаянию, как раздавался громкий голосок малышки. Темань спешила к ней, кормила или меняла пелёнки, играла, купала и убаюкивала, и солёный ком в горле за этими хлопотами незаметно таял. Дочка затихала, но ровно до следующего раза, когда Темань вознамеривалась расклеиться и всплакнуть. Однажды она не смогла удержаться даже при дочке: всхлипывала, переодевая её, и роняла слезинки на детскую подушечку в колыбельке. Онирис заревела в голос и не желала успокаиваться, пока глаза Темани оставались мокрыми.       — Прости, моя радость... Ты не хочешь, чтобы матушка плакала? Всё, она больше не будет, — всхлипнула та, прижимая малышку к себе и зарываясь пальцами в начинавший кучерявиться пушок на её головке.       Глубокими вздохами она уняла слёзы и с улыбкой заглянула в глаза крошки, нежно потёрлась кончиком носа о её носик. Девочка утихла, словно по волшебству, и не осталось сомнений, что таким единственно доступным для неё способом она вынуждала матушку успокаиваться.       Иногда в гости наведывалась Хаград. В первый раз она пришла через день после прощального разговора с Леглит, и Темани пришлось глубоко запрятать боль и напустить на себя вид счастливой мамочки, у которой голова кругом идёт от забот о своей крохе. Это оказалось не так сложно, потому что было, по сути, правдой. Со своей заместительницей Темань всласть разговаривала о работе; покупать «Обозреватель» ей не приходилось, Хаград сама всякий раз приносила готовый, свежеотпечатанный экземпляр. Часто она советовалась с Теманью по рабочим вопросам; можно сказать, что Темань продолжала руководить «Обозревателем» — из отпуска. Отношения у неё с Хаград из чисто служебных понемногу перерастали в тёплые и дружеские. Во всём, что касалось работы, у них установилось редчайшее взаимопонимание: не то что с полуслова — с полумысли и полувзгляда. В семейных и родительских делах Хаград также прекрасно понимала её, сама будучи матерью двенадцатилетних близнецов, мальчика и девочки.       В первые месяцы жизни Онирис даже речи не могло идти о выходе Темани на работу. Она не представляла себе, как оставить малышку на попечении присмотрщика за детьми; на эту работу часто нанимались юноши из небогатых семейств, проходя перед этим обучение в школе для нянь. Туда отбирали навиев со склонностью к воспитанию детей и мягким нравом, наподобие Тирлейфа. Сами молодые навии расценивали эту работу как неплохую возможность познакомиться с обеспеченной госпожой и впоследствии стать её вторым-третьим супругом. И уж особым везением для них было подцепить не обременённую семьёй подругу или родственницу своей нанимательницы. Излишне говорить, что в няньки шли по большей части пригожие собой молодые ребята. Хаград предупредила Темань об этом, со смехом рассказав, как ей строил глазки один такой смазливый нянь, которого она наняла в помощь своему супругу, когда вышла после родов на работу: с двойней хлопот было немало. Хаград не собиралась обзаводиться вторым мужем, и тогда паренёк переключился на её младшую сестру, которая в то время ещё ходила в холостячках и часто бывала у Хаград в гостях.       — Уж как он с ней любезничал, как стремился показать ей себя во всей красе и лучших качествах! Когда она приходила, как рьяно он тут же принимался нянчиться с моими отпрысками! Дескать, видишь, как я с детишками управляюсь? Буду, мол, тебе хорошим мужем и замечательным отцом твоих малышей.       — И как? — хмыкнула Темань. — Клюнула твоя сестрица?       — Не устояла, — рассмеялась Хаград. — Теперь у меня уже племяшки подрастают, младшему — годик, старшей — пять. Так что смотри, осторожнее с этими присмотрщиками! Очарует тебя какой-нибудь красавчик-прохвост! Эти ребята все с... гм, далеко идущими планами.       Назначенного Владычицей пособия хватало на все нужды с лихвой, но, понимая, что не сможет вечно сидеть дома с ребёнком, Темань всё-таки задумывалась о найме помощника. Она даже заглянула в одну такую контору — просто присмотреться, разузнать, что и как. Руководительница сего предприятия тут же познакомила её с несколькими кандидатами — очень приятными, изящными и гибкими юношами с безупречными манерами, не говоря уж о внешности. Впрочем, взгляд у этих ребят был цепкий, смотрели они на Темань с малышкой на руках прямо-таки как на лакомый кусочек — ей даже не по себе стало. Или ей после рассказов Хаград это мерещилось? Как бы то ни было, вышла она из конторы вся в сомнениях, так пока никого и не наняв.       А между тем поход Дамрад на Явь начался — об этом Темань узнала из «Обозревателя». Шла переброска многочисленных войск Владычицы через проход между мирами; впрочем, достаточное количество воинов оставалось дома — для обороны рубежей созданной Дамрад огромной империи. Этой войне предстояло стать по своему размаху не сравнимой ни с одним из предыдущих походов Владычицы, а целью его полагалось завоевание обширных земель для переселения навиев из их трещавшего по швам мира. Тревога и тоска лишали Темань сна, мысли летели вслед за Севергой — далеко, в чужие края; она долго стояла перед белой каменной волчицей в храме, беззвучно моля её хранить супругу везде, куда бы её ни занесла эта война — вопреки всем предчувствиям и предсказаниям.       «Спаси и сохрани её, мать Маруша... Верни её живую домой», — летела её сердечная просьба в затянутую тучами небесную даль.       Задумчиво шагая по городскому саду с Онирис на руках, она вдруг услышала взволнованный оклик:       — Госпожа Темань!       По другую сторону высокой кованой ограды, вцепившись в стрельчатые прутья, стоял Тирлейф — в мундире и с причёской воина: его золотая грива была стянута в пучок тонких косиц, схваченный сзади чёрной лентой, и подбрита по бокам головы. Темань даже не сразу узнала его в этом воинственном облике.       — Тирлейф! Ты ли это, дружок? — И она приблизилась к молодому навию, хмурясь от тягостного чувства.       — Прости, госпожа, что нарушаю условия договора! — Юноша не сводил напряжённого взгляда со свёртка на руках у Темани, стараясь разглядеть крошечное, утопающее в кружевах личико. — Я не удержался и отыскал тебя, прошу меня простить. Меня отправляют на войну... Не знаю, вернусь ли я живым. Мне хотелось хотя бы раз, хоть одним глазком посмотреть на малютку!.. Если ты позволишь, конечно...       — Кто посылает тебя? Твоя матушка? — В груди Темани снова поднимался жгучий ком ненависти, от которого даже дышать было тяжко.       — Да, это распоряжение Великой Госпожи. — Рука Тирлейфа просунулась сквозь прутья ограды, робко протянувшись к одеяльцу. — Кто это? Сын или дочка?       — Дочка. — Темань, подойдя совсем близко, сама просунула руку сквозь прутья и коснулась немного колючего виска юноши. — Ты не для войны был рождён, это не твой путь... Какое же зверство — посылать тебя туда!       Теперь Тирлейф рассмотрел личико малышки, и его пухло-чувственные, налитые молодыми соками губы дрогнули в улыбке.       — Как её зовут?       — Онирис, — с горькой хрипотцой проронила Темань.       Она направилась к воротам, чтобы обойти преграду, а Тирлейф по ту сторону не отставал ни на шаг, не сводя с ребёнка полных тёплого лазоревого света глаз. Его рука скользила по прутьям. Так они и шли, пока забор не кончился.       — Хочешь подержать? — улыбнулась Темань, совсем не думая о договоре. Он лежал где-то среди прочих бумаг, подписанный ими обоими, но для неё его сила была так же ничтожна, как сорванный с ветки жёлтый лист.       Тирлейф протянул было к малышке руки, но оробел.       — Прости, госпожа, это нарушение обязательств, которые я подписал...       — Да к драмаукам договор! — вздохнула Темань. — Возьми.       Тирлейф, поколебавшись пару мгновений, принял в объятия свёрток и бережно прижал его к груди. Улыбка не сходила с его простодушного лица.       — Какая красавица... Вся в тебя, госпожа.       — В ней и от тебя немало, — улыбнулась Темань. — Давай прогуляемся в саду, если у тебя есть время.       — Увы, я должен идти, госпожа, — погрустнев, молвил Тирлейф. — Я вырвался совсем ненадолго, надо спешить, а то накажут за опоздание... — И, осторожно поцеловав Онирис в кругленькую щёчку, прошептал: — Я буду думать о тебе, моя крошка. Расти красавицей и умницей.       Возвращая малышку Темани, он как будто с кровью отрывал её от сердца: пушистые ресницы печально вздрогнули, губы горько сжались. Нахлобучив форменную треуголку, он почтительно поклонился и устремился прочь широкими, быстрыми шагами — только полы его чёрного плаща покачивались, чуть приподнятые ножнами сабли.       В тот же день Темань получила письмо от Леглит.              «Драгоценная г-жа Темань! («Моей милой» не смею тебя звать: ты уже более не моя).       Пишу тебе эти строки, дабы засвидетельствовать моё почтение и сообщить об отбытии из Нави. Моя наставница г-жа Олириэн вместе с прочими зодчими отправляется в Явь на поселение и предложила мне присоединиться к ним. Я, поразмыслив, приняла её предложение. С тех пор как я имела несчастье навлечь на себя твою немилость, ты для меня потеряна навеки. Таким образом, здесь меня более ничто не держит, а на новом месте у нас, без сомнения, будет немало работы по возведению жилья для наших соотечественников-переселенцев. Оставаться в Нави или перебираться в Явь — решать тебе, но я не советовала бы делать это прямо сейчас: поначалу там может быть небезопасно в связи с военными действиями. Когда обстановка станет более или менее спокойной, можно будет подумать и о переезде. Я же еду вне зависимости от обстановки по соображениям своего долга. Желаю тебе и твоей дочурке всего наилучшего.       Засим остаюсь преданной тебе всем сердцем вопреки расстояниям и разлукам. Леглит».              — Только ты у меня и осталась, моя радость, — сдавленно и горько вздохнула Темань, прижимая к себе тёплое тельце дочки. Та цеплялась ручками за её серьги и тянула, но Темань даже не чувствовала боли в мочках ушей. — Ты, Онирис, только ты одна, единственная. Моё главное сокровище. Ты для меня — больше, чем что-либо на свете.       На следующее утро дом доложил о приходе гостя — некого мужчины, представившегося Кагердом. Темань, только что поднявшаяся с постели и наскоро умывшаяся, занималась дочкой, а потому не могла немедленно выйти к посетителю.       — Дом, впусти этого господина и попроси его немного подождать в гостиной, — сказала она. — Предложи ему чашечку отвара и завтрак — сырные лепёшечки, ореховое печенье, яйца всмятку, булочки с маслом и мёд. Я скоро буду.       «Слушаюсь, госпожа».       Покормив Онирис, она переложила её из колыбельки на огороженную перильцами площадку, полную мягких игрушек. Малышка уже ползала и хватала всё, что попадалось ей под руку. Места в этом вольерчике для её игр было достаточно, а перелезания через высокие перильца Темань не опасалась: Онирис ещё не умела пользоваться хмарью в качестве ступенек и мостиков. Убедившись, что дочка занята игрушками и может некоторое время побыть одна, Темань спустилась к раннему гостю.       Тот сидел за столом и маленькими глотками прихлёбывал отвар, но к угощению не притрагивался. При появлении Темани он встал на ноги.       — Доброго утра тебе, госпожа. Прости, что беспокою тебя в столь ранний час...       Одет был гость в чёрный кафтан, из-под которого белел воротничок рубашки с небольшими и скромными кружевами. Покрой самый простой, но ткани хорошие, недешёвые: судя по всему, утренний визитёр умел одеваться и обладал недурным вкусом. Уж в чём в чём, а в этом Темань разбиралась. Светлая, с тёплым рыжеватым отливом волнистая грива спускалась ему до самого пояса и поражала своей густотой. На кончиках заплетённых в косицы передних прядей поблёскивали подвески-зажимы с голубыми топазами — как раз под цвет прозрачных, прохладных глаз незнакомца. Возраст? Темань определила бы его как зрелый: гость был отнюдь не стар, статен и широкоплеч, с густыми бровями вразлёт и тонким носом с чуткими ноздрями. Губы уже начинали утрачивать юношескую пухлость и сочность, но рот его ещё носил признаки былой чувственности. На щеках и подбородке он позволял себе однодневную щетину, которая золотилась едва заметной дымкой.       — Моё имя — Кагерд. Не требуется ли тебе помощник для присмотра за ребёнком?       Темань озадаченно нахмурилась. На юношей из той конторы по подбору нянек гость не походил: он был существенно старше их, да и слащавостью его внешность не отличалась. Хорошее, мужественное лицо с пристально-пронзительными, честными, совсем не хищными глазами... Одет отменно, подвески на косицах недешёвые, опять же: топазы великолепные, чистейшей воды. Перстни на холеных пальцах. Няньки таких не носили, не по карману этим молодым навиям были драгоценные украшения.       — Что-то мне подсказывает, что ты — не присмотрщик за детьми, — молвила Темань, чуть двинув бровью.       Кагерд улыбнулся, отчего его приятное, открытое лицо стало ещё привлекательнее.       — Ты проницательна, госпожа. Да, ты права, я не из этих ребят. Но я знаю, что у тебя есть малышка, и хотел бы взять на себя часть забот о ней, дабы ты в скорейшем времени могла вернуться к работе.       — Позволь, но откуда ты знаешь об этом и почему именно мне ты предлагаешь свою помощь? Мы разве знакомы? — недоумевала Темань.       — Извини, госпожа, я не представился полностью, — молвил Кагерд. — Я — отец Тирлейфа, а значит, твоя девочка мне некоторым образом не чужая.       Так вот откуда эта простая изысканность и вкус, дорогие украшения... Тирлейф упоминал, что его отец — один из наложников Дамрад.       — Это Владычица послала тебя? — с некоторым напряжением спросила Темань.       — Нет, я с недавнего времени отпущен ею на все четыре стороны, — спокойно и просто ответил Кагерд. — Великая Госпожа расщедрилась на приличное приданое, чтобы я мог прийти в дом возможной супруги не с пустыми руками. Не беспокойся, в мужья тебе я не набиваюсь, — добавил он с усмешкой. — Просто хочу сказать, что обузой я не стану, и тебе не придётся кормить меня на средства из своего кармана. Всё, чего я хочу — это быть рядом с крошкой, с родной кровинкой моего сына. Никакой платы мне за это не нужно.       Разговаривал он приветливо и мягко, с чуть приметным намёком на улыбку в уголках губ, но в глубине его светлых глаз таилась печаль. Было совершенно очевидно, в кого Тирлейф такой славный парень. И откуда печаль, Темань тоже догадывалась...       — Прошу тебя, присаживайся, — пригласила она гостя. — И не стесняйся разделить со мной завтрак. Я должна немного подумать...       — Благодарю, сударыня, — поклонился Кагерд.       Сев на своё место, он взял с блюда сырную лепёшечку, а Темань подлила ему в чашку ещё отвара и предложила сливки. Кагерд учтиво отказался: он пил без добавок.       О чём думала Темань, вынимая ложечкой из крупного яйца вкусный текучий желток и поедая его вприкуску с булочкой с маслом? Ей думалось, что судьба всё же не так безжалостна и способна не только отнимать. Она отняла у неё книгу, но подарила дочку. Забрала Леглит, но сдружила с Хаград. Самая невыносимая потеря ещё не состоялась, но уже рвала ей душу своей близостью и возможностью. Каждый день, открывая глаза, она молила Марушу о том, чтобы не сбылись предчувствия, гвоздями вбивала в призрак утраты твёрдое «нет, этого не будет». Теперь ей хотелось, чтобы и на сердце Кагерда никогда не легла кровоточащая рана.       Она подвела его к огороженной площадке, где Онирис трепала и жевала плюшевого птицеящера. Вынув малышку вместе с игрушкой, она передала её Кагерду, и в его больших тёплых руках девочка не испугалась — даже не пикнула, только уставилась с любопытством в лицо незнакомца. Печаль растаяла в топазовой синеве его глаз, улыбка расцвела широко и белозубо.       — Ах ты, радость моя родная... Как на Тирлейфа похожа!       Кагерд обращался с ребёнком умело, ласково, и Онирис не боялась его, хотя обычно настороженно относилась к незнакомым. Часто приходившую в гости Хаград она принимала в круг друзей постепенно, понемногу, а Кагерда почти мгновенно признала своим, будто чуяла родную кровь. Когда на её личике засияла улыбка от уха до уха, у Темани не осталось сомнений.       — Что ж, думаю, ты можешь остаться, — сказала она. — Буду очень признательна тебе за помощь. Тирлейф пришёлся мне по душе, и я рада познакомиться с его отцом.       — Я счастлив, госпожа, — чуть поклонился Кагерд, бережно и нежно прижимая к широкой груди внучку. Онирис просто утопала в его могучих объятиях, тянулась к его гриве, норовя уцепиться и дёрнуть за косицы.       — Береги волосы, она хватается за всё, что не приколочено, — засмеялась Темань.       Ей вдруг стало легче, как будто незримое крепкое плечо послужило ей опорой. Оставшись одна, она вынуждена была искать и черпать силы внутри себя — сквозь стиснутые зубы и загнанные вглубь груди невыплаканные слёзы. Она и сейчас брала силы из своей души, но теперь чувствовала, что их стало больше.       На следующее утро Кагерд поднялся в несусветную рань и сразу же приступил к своим обязанностям. Он был уже гладко выбрит и слегка припудрен, с убранными в косу волосами и в другом костюме — чёрно-синем с белой рубашкой и белоснежным шейным платком. Он не подкрашивал бровей и глаз, светлой пудрой пользовался весьма умеренно. Последняя могла подчеркнуть щетину, поэтому и была пущена в ход бритва.       Поселившись в доме, Кагерд почти всё своё время посвящал Онирис, чем существенно облегчал жизнь Темани. В его заботливых руках малышка не капризничала и легко переносила прорезывание зубов. Вскоре Темань вернулась к работе. Грудное молоко она сцеживала, чтобы Кагерд мог кормить девочку из рожка в её отсутствие.       Темань понемногу вновь втягивалась в рабочую колею. Благодаря подробным отчётам Хаград она оставалась в курсе всех дел, которые заместительница вела, к слову, образцово. Возвращалась вечером домой Темань с тёплой радостью на сердце: там её ждала соскучившаяся дочка. Поначалу Онирис тосковала и плакала, подолгу не видя матушку, и вечером не слезала с её рук, но, подрастая, понемногу привыкла. Темань чуть увеличила продолжительность своего рабочего дня: уходила она уже не в пять вечера, а в семь, но приходила по утрам по-прежнему в десять, не будучи большой любительницей раннего подъёма. Ночные кормления взял на себя Кагерд, и теперь она отсыпалась, выкарабкиваясь из-под плющившей её незримой каменной плиты — накопившейся усталости. Теперь она могла позволить себе роскошь спать всю ночь, а по утрам и вечерам возилась с дочкой с гораздо большим удовольствием и новыми силами. Ей всё ещё было не до творчества: всё свободное от работы время она посвящала Онирис, которая, проводя все дни с дедом, вечером встречала матушку так, словно та вернулась по меньшей мере из кругосветного путешествия.       — Вот и я, — объявляла Темань, вешая плащ и шляпу на вешалку.       Вскоре появлялся Кагерд с Онирис на руках. Да, стоило возвращаться домой, чтобы видеть сияющие глазки и чувствовать объятия детских ручек... Вся усталость рабочего дня таяла.       — Хоть кто-то рад меня видеть, — с усмешкой вздыхала Темань.       — Ещё как рад, госпожа, — с задумчивым теплом во взгляде заверял Кагерд. — Мы ждём матушку, как праздника!       Наигравшись, Онирис засыпала в объятиях Темани у камина. Невидимому гостю, одиночеству, стало нечего делать в соседнем кресле: на него никто не обращал внимания.       Кагерд всегда был учтив и приветлив, одет опрятно, с иголочки. Содержал он себя сам, в ежедневные бытовые расходы вносил свои средства, так что Темань не могла сказать, что он жил нахлебником в доме.       — Расскажи, как ты попал к Дамрад? — однажды спросила она, жестом приглашая его занять место у камина. — Вы с ней совсем разные... Неизмеримо далёкие.       Малышка посапывала, положив золотистую головку ей на плечо, огонь уютно потрескивал, а за окнами медленно падали крупные хлопья снега. Кагерд опустился в кресло и взял предложенную чашку отвара.       — Я приехал из маленького окраинного городка в столицу, чтобы заниматься науками — прежде всего, историей, — поведал тот. — Великая Госпожа увидела меня в главной городской библиотеке. Она заговорила со мной, я рассказал о себе. Владычица сказала, что хотела бы нанять меня в качестве учителя истории для её дочерей. Так я попал к ней во дворец... Вскоре стало ясно, что государыня имеет на меня виды. Впрочем, в супруги она меня брать не собиралась, предпочитала просто время от времени проводить со мной ночь. Потом родился Тирлейф. Владычица кормила его чуть более недели и отдала мне... Пришлось вскармливать его молоком домашнего скота. Сыном она совсем не интересовалась, для неё были важнее дочери от законных мужей — наследницы. Я воспитывал его сам, как умел. Сам обучал наукам, привил любовь к истории и изящной словесности. Тирлейф рос в осознании того, что он для своей матушки мало что значит... Если бы не проступавшее всё сильнее год от года внешнее сходство, она так и не обратила бы на него внимания. Впрочем, даже познакомившись с ним поближе, Великая Госпожа не почувствовала к нему особой привязанности. По её словам, он мало к чему пригоден.       Его губы скривились, в глазах проступил колкий блеск. Видно, он хотел сказать что-то ещё, но зажал готовые вырваться слова за зубами.       — Давай-ка прогуляемся на свежем воздухе, — поднимаясь с дочкой на руках с кресла, шепнула Темань. — Онирис лучше спать будет.       Вскоре они шли под тихим снегопадом по пустым дорожкам городского сада. Укутанная в тёплое одеяло Онирис спала у Кагерда в объятиях.       — Скажи мне, что ты думаешь о Дамрад? — спросила Темань. Глаза Кагерда настороженно блеснули, и она усмехнулась: — Не опасайся. Со мной ты можешь говорить начистоту. Я сама, знаешь ли, не на хорошем счету у Владычицы... Я враг государства.       — Ты — враг? Но почему? — недоумевающе нахмурился Кагерд.       — Да вот довелось мне одну книжку написать... Она не понравилась Дамрад, и с тех пор я считаюсь опасной — способной сеять смуту в умах через своё творчество. Слишком много думаю для безропотного винтика в государственном механизме. — Темань хмыкнула, горько скривив рот.       Некоторое время слышался только скрип шагов по снежному покрывалу. Наконец Кагерд промолвил:       — У Дамрад внутри — пустота. Бездонная дыра, которую ничем нельзя заполнить. Она пожирает всё новые и новые души, подчиняет себе новые земли, играет властью, как своей любимой игрушкой. Она живёт ради власти. Это её единственная страсть... Дамрад была нелюбимой дочерью у своей родительницы. Матушка её ни во что не ставила, считала ни на что не пригодной — такой же, каким Дамрад теперь считает моего сына. Всю свою юность будущая повелительница Длани пыталась доказать матери, что она более достойна её благосклонности, чем прочие дети. Увы, тщетно. А тем временем приближённые Владычицы Брендгильд затеяли государственный переворот. Они хотели уничтожить её и её главных наследниц, чтобы посадить на престол Дамрад. Дамрад же, окончательно отчаявшись завоевать любовь своей матушки, возненавидела её и возжелала занять её место. В ходе смуты Брендгильд и её старших дочерей заточили в темницу и заставили отречься от престола в пользу Дамрад. Бунтовщики полагали, что Дамрад станет их послушной марионеткой и будет выполнять их волю, но жестоко ошиблись. Взойдя на престол, молодая Владычица первым делом уничтожила тех, кто её на этот престол и посадил. Одного за другим она казнила заговорщиков, а взамен их окружила себя верными слугами, которых сама подобрала. Мать и сестёр она тоже велела казнить, но по-тихому, не делая из этого шума. Никто до сих пор не знает, где их могилы — если таковые вообще существуют. Ну а дальше... Дальше Дамрад только увеличивала своё могущество, захватывая земли и покоряя народы. Забавно, но закономерно: сама придя к власти путём переворота, больше всего она боится заговоров против себя, потому-то и держит огромную сыскную службу, призванную вынюхивать малейшие признаки бунта.       Снежинки падали на его плечи, цеплялись за пушистую каёмку из перьев на полях его шляпы, а малышка безмятежно спала, прильнув щёчкой к его сильной груди. Помолчав, он заключил:       — Душа Дамрад не может излучать тепло, свет и любовь, она пуста. Она способна только поглощать — ненасытно и бесконечно. Это бездна, пожирающая новых и новых подданных. Когда я был учителем её дочерей, я пытался не только преподавать им историю. Я старался их как-то изменить, привнести что-то светлое в их сердца, но увы — они уже успели стать такими же, как их мать. Моему сыну повезло, что Владычица не обращала на него внимания: она стремится превратить всех и вся в собственное подобие или заставить жить по её правилам.       — Да уж, — с задумчивой усмешкой проронила Темань. — Как ты до сих пор не стал врагом государства, как и я — остаётся только удивляться. Наша Владычица не любит думающих. Она предпочитает туповатых и исполнительных.       — Приходится быть осторожным, — двинул бровью Кагерд. — Нося маску туповатой исполнительности.       — Соблюдай особую осторожность в стенах дома, — многозначительно молвила Темань, считая своим долгом предостеречь его, как когда-то её саму предупредила Леглит. — У них есть уши.       — Благодарю, госпожа, я знаю, — кивнул тот, и это знание горьковато отразилось в топазовой глубине его глаз.       А между тем вместе с первыми шагами Онирис открыла в себе звериную ипостась. Вернувшись однажды вечером домой, Темань чуть не была сбита с ног пушистым вихрем с мокрым языком. Упав в кресло, она могла лишь со смехом заслоняться от этого всюду достающего, слюнявого недоразумения, стремившегося облизать её с головы до ног. Восторженно сияя щенячьими несмышлёными глазами, тявкая и подпрыгивая на крепеньких мохнатых лапах, волчонок пытался заскочить к Темани на колени.       — Мы научились перекидываться, — добродушно сообщил Кагерд, подхватив юную непоседу под пушистое пузо и отстранив от обалдевшей, задыхавшейся от смеха Темани. — Онирис, детка, ну разве можно запрыгивать на матушку с лапами? Будь почтительнее.       Но Темань сама раскрыла объятия навстречу своему родному зверёнышу, чесала и гладила его густой мех и целовала в смешную, совсем щенячью мордашку.       — Умница, радость моя, — изливала она своё переполненное нежностью сердце на дочку. — Какая ты у нас красавица! Ах вы, ушки-лапоньки-хвостик! — И она покрывала жаркими поцелуями любовно перечисленные части тела, а Онирис-волчонок норовила лизнуть её в ответ в самые губы.       Девочке так понравилось звериное обличье, что она целыми днями скакала в нём по комнатам, добавляя заботливому Кагерду хлопот. Чтобы избежать дома беспорядка и разрушений, он стал брать Онирис за город, чтобы там, на природе, она вволю набегалась и напрыгалась.       Донесения из Яви шли сперва регулярно, и каждую неделю на первой полосе «Обозревателя» печатались новости о ходе войны. Войско Дамрад одерживало победу за победой; Воронецкое княжество сдалось почти без боя, сопротивление оказывали лишь отдельные города. Затем в дело вступило секретное оружие Владычицы — Павшая Рать, поднятая силой волшбы со дна Мёртвых топей. Белые горы, зажатые в тиски с востока и запада, должны были вот-вот пасть... Но внезапно донесения прекратились. Вскоре стало известно, что проход между мирами закрыт.       Это вызвало бурю волнения. Означало ли закрытие прохода, что Дамрад с войском и переселенцами просто бросила остальных своих подданных? Дабы прекратить панику, младшая дочь Владычицы, Свигнева, обратилась к жителям Длани со страниц новостных листков:       — Я прошу вас сохранять спокойствие и не строить догадок. Закрытия прохода потребовали обстоятельства, возникшие в ходе войны. Великая Госпожа не могла нас бросить, об этом и речи не может быть! По всей вероятности, проход был закрыт для предотвращения вторжения иномирных войск в Навь. Не нужно волноваться и бояться за нашу Владычицу и находящуюся вместе с ней дочь Санду: путь для возвращения домой у них есть. Между Явью и Навью имеется ещё один, древний проход, который сейчас запечатан, но может быть открыт в любое время при необходимости. Поэтому я призываю всех просто набраться терпения и ждать. Я более чем уверена, что всё будет хорошо.       Это обращение первым выпустил «Столичный обозреватель», а следом слово в слово перепечатали и другие издания. Слова Свигневы успокоили навиев лишь отчасти, тревожные разговоры всё равно шли, домыслы строились, и отсутствие донесений из Яви лишь нагнетало обстановку тягостного ожидания.       Свигнева оказалась права лишь в одном: именно из второго, древнего прохода потянулось обратно в Навь изрядно потрёпанное и основательно поредевшее воинство Дамрад. Возвращалось оно с вестями о поражении. И поражение это обошлось Длани дорогой ценой: самой правительнице уже не суждено было вернуться домой, она пожертвовала собой, запечатывая следом за войском проход между мирами. Погибла в Яви и Санда. Возвращавшиеся остатки войска несли в столицу всё, что сохранилось от них: парадную саблю и жезл Владычицы, а также белогорскую стрелу с запёкшейся кровью её дочери на наконечнике... Свигнева объявила по всей Длани траур, после которого ей предстояло восшествие на престол. На целый месяц были повсеместно запрещены светские приёмы увеселительного свойства, а всем жителям империи Дамрад предписывалось в течение названного времени носить одежду только чёрного цвета и избегать смеха. Смех в общественном месте до истечения срока траура карался денежным штрафом и публичной поркой плетьми.       «Штраф и порка за смех... Какой бред. Будущая правительница изо всех сил старается не отставать в своих указах от матушки», — подумала Темань про себя, прочтя распоряжение, высланное ей канцелярией Владычицы для обнародования в «Обозревателе». И вздрогнула: не сказала ли она это вслух?.. Нет, стены её рабочего кабинета в редакции не услышали крамолы с её уст.       Ей предстояло целый месяц из номера в номер печатать в память о Дамрад восхваляющие её статьи: так распорядилась убитая горем владелица издания, госпожа Ингмагирд. Первую статью, написанную собственноручно, она уже вручила Темани и распорядилась напечатать. Сильно изменять текст она не велела — так, подправить самую малость. Читая, Темань морщилась: с превознесением Владычицы и скорбным надрывом градоначальница хватила лишнего... Очень лишнего. Но Темань была обязана разместить это на первой полосе.       Она носила маску скорби, но испытывала облегчение. Ни капли не жалея о Дамрад, она вынуждена была поддерживать этот траур и на страницах «Обозревателя», и на своём лице, и в одежде. Всё, чего она ждала сейчас — это возвращение Северги. Призрак потери чёрной птицей раскинулся над ней, своим криком заставляя душу леденеть, но Темань надеялась из последних сил. Ведь она так просила Марушу сохранить супругу, так молилась белой волчице!.. Богиня не могла не внять её мольбам — таким жарким, таким исступлённым, шедшим из глубины её поверженного в прах, сдавшегося на милость недуга сердца...       Вечером вернувшись домой, она была радостно встречена дочкой. Какие запреты, какие штрафы, помилуйте! Если это золотоволосое чудо хотело смеяться, оно смеялось — просто оттого, что матушка пришла домой и сейчас будет с ним играть.       «Поступила почта, госпожа», — объявил дом.       Прижав к себе и расцеловав Онирис, Темань временно передала её в объятия Кагерда.       — Погоди чуточку, радость моя... Матушке надо прочитать почту, выпить чашечку горячего отвара, а потом она с тобой поиграет, — сказала она ласково, устало опускаясь в кресло.       Конверт был мятый, запятнанный, со следами грязных пальцев... От него веяло воздухом другого мира, битвами, кровью и смертью.              «Уважаемая г-жа Темань!       Обращаюсь к тебе по поручению Её Величества Владычицы Дамрад. С прискорбием сообщаю, что твоя супруга, пятисотенный офицер войска Её Величества г-жа Северга, погибла в Яви. Так как смерть её не была связана с выполнением боевой задачи, денежная выплата в данном случае не производится в соответствии с законом «О выплатах членам семьи воина». Однако по личному распоряжению Великой Госпожи тебе будет перечислено единовременное пособие в размере годового жалованья пятисотенного офицера г-жи Северги. Также с сожалением вынуждена уведомить, что её останки возвращению на родину не подлежат. Приношу глубочайшие соболезнования в связи с утратой.       Личный помощник-письмоводитель Её Величества,       г-жа Одилейв».       Листок выпал из помертвевших, скованных могильным холодом пальцев. Только не кричать, не выть, не пугать Онирис. Пусть откричит, отплачет эта боль молча, за стиснутыми зубами, пусть вопьются когти в ладони, пусть в кресле напротив навеки воссядет этот невидимый гость с чёрными провалами глазниц.       — Госпожа Темань, что-то случилось?       Это Кагерд обеспокоенно склонился к ней. С её губ не могло сорваться ни звука, все силы разом вытекли, оставив только хрупкий, словно вытесанный из льда остов.       — Ты позволишь? — Не дождавшись ответа, Кагерд вопросительно дотронулся до письма.       Темань не запрещала ему взять его, и он пробежал глазами по строчкам. Его рука сдержанно и учтиво, но тепло опустилась ей на плечо, и Темань была ему благодарна за то, что он не произносил слов соболезнования — ненужных, нелепых, раздражающих. Если бы он что-то сказал, она бы швырнула в него подносом. На последнем, к слову, лежало ещё одно послание в знакомом узеньком конверте. Бумажка, после предъявления которой Темани должны были выплатить в казначействе деньги... Сколько она получала бумажек в таких конвертиках? По ним можно было сосчитать ранения Северги. За каждое ранение — от месячного до трёхмесячного жалованья, в зависимости от тяжести. Смерть оценили в годовое.       Письмо легло обратно на поднос, бережно сложенное Кагердом. Последний привет от Дамрад... Не личный, через секретаря. Даже будучи раздавленной своим самым страшным поражением, Владычица вспомнила о Темани — наверно, когда отдавала последние распоряжения...       «Смерть её не была связана с выполнением боевой задачи». Теперь уже не узнать, как именно погибла Северга, но сердце Темани и не желало этого знать. Оно уже не кричало, а тихо стонало, замирая.       Полумёртвая, разбитая вдребезги, она ни о чём не думала, едва дышала. Всё остановилось в ней: кровь, мысли, чувства, желания, жизнь. Вдруг — топот маленьких ног, и на колени к ней вскарабкалась Онирис. Сама почувствовала или Кагерд ей подсказал побежать и успокоить матушку? Дочкины пальчики что-то вытирали с холодных щёк Темани, и душа оживала — постепенно, толчками, вместе с глухими рыданиями, вырывавшимися из груди. Мягкие, лёгонькие объятия детских ручек — и тёплые слёзы покатились градом. Тугая, тяжёлая безжизненность под рёбрами отпускала её, уходила, и становилось легче — до мурашек, до исступлённо-сладких судорог. Онирис по-своему, по-детски утешала, что-то лепеча, и Темань, прижав её к себе с отчаянной нежностью, согревалась и таяла... Сердцу было ради кого биться, выдержать, победить эту боль, выжить.       — Всё, родная, я уже не плачу, — шептала Темань, вороша пальцами золотые кудряшки дочки.       Малышка уже видела десятый сон, а Темань, распахнув шкаф, всё перебирала одежду Северги. Хоть дом отстирывал все вещи начисто и перекладывал их мешочками с сухими благовониями, но ей мерещился запах супруги. Больше Северга не наденет эти рубашки, эти жилетки, кафтаны и штаны... Что с ними делать? Избавиться? Или пусть лежат и хранят её дух? Соскользнув по дверце шкафа, Темань осела на ковёр с зажатыми в кулаке кружевами рукава. Северги больше не было, но недуг оставался. Он крепко держал сердце, которое обливалось слезами от одной мысли... Выбросить? Нет, невозможно! Темань сгребла сразу несколько рубашек и прижала к себе комком.       Безумие стучало в висках: нет, этого не могло случиться. Скоро Северга приедет и скажет: «Ну, вот и всё, крошка. Отвоевала я своё. Теперь можно и в отставку». Завтра Темань вернётся домой с работы, а супруга будет сидеть у камина, потягивая хлебную воду и закусывая сыром. Сумасшедшая вера во всё это пружинисто подняла её на ноги, заставив на миг захлебнуться воздухом... Письмо секретаря Дамрад, бумажка на получение денег? Всего лишь очередной сон — один из многих, после которых Темань пробуждалась в слезах, но пасмурный свет нового дня нёс ей надежду, что не случится, не сбудется...       Случилось, сбылось. Дом положил перед Теманью перевязанный чёрной ленточкой свиток.       «Завещание госпожи Северги. Ознакомься, госпожа Темань».       Строчки плыли в пелене слёз.       — Я не могу это читать, домик. — Темань села на край кровати, прижав к себе подушку, которая, как ей казалось, тоже пахла Севергой.       «Госпожа Темань, остались кое-какие условности. Прикажешь исполнить их сейчас или, быть может, позднее?»       — Какие условности, домик? — Да... Даже сквозь чистую, пахнувшую свежестью наволочку Темань улавливала этот запах. Он въелся накрепко.       «Необходимо изменить тебе положение с Жильца на Хозяйку. Это не займёт много времени. Изменение положения необходимо, чтобы ты получила всю полноту управления своим жилищем».       — Хорошо, домик, давай сделаем всё сейчас. — Темань отложила подушку — источник памяти, источник недуга по имени Северга.       «Как скажешь, госпожа. Пожалуйста, приложи свою ладонь к любой стене и не убирай её некоторое время, пока я вношу изменения».       Темань поднялась и положила ладонь на стену спальни.       — Так?       «Совершенно верно. Начинаю внесение изменений. Опознание: госпожа Темань, положение — Жилец. Изменение: повышение положения до Хозяйки. Основание для изменения: завещание госпожи Северги. Внимание, идёт повышение положения. Госпожа, не убирай руку. Идёт повышение положения... Изменения успешно внесены. Опознание: госпожа Темань, положение — Хозяйка. Ограничение прав управления домом снято. Объём прав: полный. Добро пожаловать, госпожа Темань. Повышение положения завершено. Можешь убрать руку».       Ладонь соскользнула с холодной стены, Темань вернулась к подушке и комку рубашек на кровати. «Как это жестоко, Северга, — думала она. — Умереть и оставить меня по-прежнему больной тобою. Пройдёт ли когда-нибудь этот недуг? Разожмётся ли хватка на горле? Или моё сердце до конца жизни будет носить вдовий траур?»       «Ты что-нибудь желаешь, госпожа?»       — Да, пожалуй, я хотела бы прилечь и отдохнуть... Наполни купель и приготовь постель.       Так привычно: купель и постель. Только Северги ни в той, ни в другой уже не будет... Дикость этой мысли прозвенела льдом в жилах, накрыв Темань безысходностью и холодной жутью, от которой ей снова стало трудно дышать. Она зажмурилась, цепляясь за воздух и впиваясь скрюченными пальцами в покрывало на кровати.       «Будет сделано, госпожа. Что-то ещё?»       Темань выдохнула. Она пыталась вытолкнуть с выдохом это невыносимое сиротство из груди. Ничего, утром она встанет и снова прижмёт дочку к себе. Только ручкам Онирис было под силу прогнать эту лишающую дыхания тоску. Нужно только потерпеть ночь, а утро принесёт облегчение.       — Домик, меня всегда занимал вопрос: а чьим голосом ты говоришь?       «Голос принадлежит моей создательнице и первой Хозяйке, госпоже Вороми. Высота его звучания была изменена по мужскому образцу».       — То есть, получается, что ты — женщина? — усмехнулась Темань. — А Северга называла тебя «дружище» и «старик».       «Я одушевлённый, но у меня нет пола, госпожа. Это только голос. Ты можешь называть меня так, как привыкла. У тебя есть ещё какие-то пожелания?»       Привычный озноб окутал Темань своими незримыми объятиями, и она поёжилась.       — Домик, а ты не мог бы стать чуточку теплее? Я почему-то всегда мёрзну здесь, особенно ночью.       «Да, госпожа, это возможно. Уровень теплосохранения напрямую связан с личными особенностями владельца. Госпоже Вороми была важна прохлада, особенно во время сна. Госпожа Северга не сочла нужным ничего менять, поэтому значение уровня теплосохранения оставалось по умолчанию даже при усилении отопления. Сейчас оно будет подогнано под твои особенности, госпожа Темань. Мне жаль, что тебе приходилось мёрзнуть. Теперь всё изменится».       Озноб отступал, рубашки снова ровной стопкой улеглись в шкафу, и дверцы закрылись, пряча отголоски памяти.       — Это хорошо, — кожей чувствуя, как воздух прогревается, вздохнула Темань. — Да, я теплолюбивая.       «Купель готова, госпожа».       — Благодарю, домик.       «Всегда рад служить».       — Да, и ещё, — добавила Темань, уже забираясь в объятия тёплой, душистой пены. — Это унизительное ограничение на выдачу мне хмельных напитков снимается. Я и без этого могу держать себя в руках.       Под сердцем поселилась острая, настойчивая иголочка. Если на работе, при дочке и Кагерде Темань успешно загоняла слёзы вглубь, то наедине с собой не плакать было трудно. Недуг по имени Северга превратился в боль по имени Северга, которая была вечно с ней, как неотступная тень — рядом с сердцем, всегда готовая подбрасывать образы из памяти. По утрам Темань не всегда могла сразу принять новую действительность — без Северги в ней. В первые мгновения после пробуждения неизбежное и свершившееся отступало за дымку сна, а порой сквозь дрёму ей мерещился лёгкий, как прохладный ветерок, поцелуй... Она вздрагивала от звука шагов, сердце вопреки всем правдам и смертям ждало Севергу, но то оказывался Кагерд, и Темань, очнувшись от грёз, погружалась в холодный омут действительности.       Ну, а на работе приходилось работать, задвигая боль в дальний ящик стола. Истинные причины поражения Дамрад всячески замалчивались, у высших военных чинов нельзя было раздобыть никаких сведений. Но двум особо изворотливым и настойчивым сотрудникам «Обозревателя» всё же удалось подкараулить в кабаке одного тысячного. Напившись вдрызг, он разболтал им, что причин поражения было две: рассеивание покрова туч и роковая ошибка с оружием из твёрдой хмари.       — Эта четвёрка... Четверо сильных или как их там! Они закрыли проход между мирами, и после этого тучи рассеялись. Небесное светило Яви слишком яркое для наших глаз, и днём сражаться стало решительно невозможно. Но это ещё полбеды. Самая главная беда — то, что наше новое оружие нас подвело. Оно растаяло, как только проход закрылся! А ведь твёрдая хмарь прошла все испытания, она не должна была себя так повести... Её даже оставляли под лучами Солнца Яви — и ничего подобного не происходило! А вот растаяла и всё... Всё войско было снабжено именно этим новым оружием, старого взяли с собой совсем немного. Вот это-то нас и погубило. Я им кричал... Я всем им талдычил, что надо брать больше! Но разве меня кто-то послушал?! Так и напишите в своей статейке, что я, тысячный офицер Альдор, предупреждал господ главных военачальников! Я им так и говорил: новшества новшествами, но подстраховаться никогда не помешает. Испытания испытаниями, но как себя покажет оружие впоследствии в настоящем деле — этого никто предсказать наверняка не сможет. А мне велели заткнуться и выполнять приказ.       Пьяному до слёз и соплей тысячному было уже всё равно, что с ним сделают за этот рассказ. Он только что подал в отставку и «праздновал» сие событие в кабаке.       Темань решилась выпустить об этом небольшую заметку в рубрике «Мнение»: печатать на основании слов пьяного офицера основательную статью было как-то несерьёзно. Но, как известно, хмель нередко даёт дорогу правде, и вскоре она в этом убедилась. В редакцию пришли два господина в чёрном и вежливо попросили в следующем номере напечатать опровержение и извиниться перед читателями за введение их в заблуждение непроверенными сведениями. Похоже, Свигнева отчаянно старалась заставить всех себя бояться, как боялись её матушки, но у неё это получалось пока не очень хорошо. Её немного опасались, но лишь потому что не знали, чего от неё ожидать: до сих пор она держалась в тени Дамрад. Но, как Темань помнила из рассказа Кагерда, та в юности тоже была никому не известной нелюбимой дочерью своей родительницы. Однако в последующие несколько дней в других новостных листках появились похожие заметки, а «Зеркало событий» пошло дальше всех и разместило довольно большую разоблачительную статью — разумеется, клеймящую недальновидных военачальников, а Дамрад всячески превозносящую и изображающую её жертвой их непростительной ошибки. Эта изворотливость и спасла «Зеркало» от неприятных последствий.       — Вот хитрецы, а?! — хмыкнула Темань, читая эту нашумевшую статью за обеденной чашкой отвара с Хаград. — Ловко выкрутились!       — Полагаю, своей цели достигли и они, и мы, — рассудительно молвила заместительница, отхлёбывая отвар вприкуску с любимым всей редакцией ореховым печеньем, запасы коего приходилось пополнять весьма часто. — Если отбросить риторику, все эти уловки и громкие слова, взглянув на изложенные сведения трезво и пораскинув своими мозгами, всё предельно ясно. Разумному — достаточно.       Тому, кто умел «пораскинуть своими мозгами», было понятно, что Дамрад пала жертвой не столько ошибки своих военачальников, сколько собственной самоуверенности. Но кто осмелился бы написать так? Свигнева — не Дамрад, но она старалась, как могла, поддерживать её образ, а созданный её матушкой огромный механизм для удушения вольнодумства в зародыше всё ещё работал. Получив нагоняй от госпожи Ингмагирд за ту заметку — но не за сам факт её публикации, а за то, что подана она была не так искусно, как похожая статья в «Зеркале», Темань ехала домой. Отягощённые душевной усталостью плечи поникли и ссутулились, а где-то по сумрачным закоулкам плыла мысль, что сегодня ей было некогда думать о Северге и своей боли, хотя в последнее время все только и говорили, только и писали, что об этой неудачной войне. На работе Темань каждый день «варилась» в этом, а война и Северга были для неё всегда прочно связаны. Как тут избежишь боли? Но днём, в суете, иголочка под сердцем притуплялась, а вечером снова впивалась остриём, и глаза щекотала солёно-едкая, пронзительная близость слёз. Впрочем, вечером её спасало родное, золотоволосое лекарство по имени Онирис, только дочурка и вносила смысл в возвращение домой — без неё Темань дневала и ночевала бы на работе, только бы не окунаться опять в раздирающее душу эхо своего неисцелимого недуга. Думая о крошке, которая ждала её дома и всегда радостно встречала, она согревалась душой и сердцем, и горько опущенные уголки её губ невольно поднимались в грустновато-ласковой улыбке.       До встречи с дочкой оставалось всего несколько шагов. Дом открыл ей ворота ограды, и Темань ступила на плитки дорожки, которая вела к крыльцу, когда вдруг за спиной послышалось:       — Сударыня...       Голос коснулся её слуха и души мягко — знакомое касание, от которого внутри ёкнуло: не сон ли? Нет, не сон. За прутьями ограды, как и тогда, в городском саду, стоял Тирлейф в мундире. Война оставила на нём свои отметины: отсутствие правого глаза скрывала чёрная повязка, а левую щёку от уголка рта до уха пересекал грубый шрам.       — Ну, хоть тебя эта война не унесла, — сорвалось с губ Темани.       Несколько мгновений она смотрела на него с затянутой тёплыми слезами улыбкой. Тихая радость занялась ласковой зарёй на беспросветно тёмном небе, заполняя Темань. Боль утрат никуда не делась, но на мгновение стала слабее.       — Здравствуй, дружок. — Она приблизилась к ограде, через прутья дотронулась до здоровой щеки Тирлейфа; шершавая ткань повязки попала ей под большой палец.       — Прости, госпожа, я опять нарушаю условия договора, — сказал тот. — Но мне поручено передать тебе письмо от одной госпожи, которую ты знаешь.       Те же пухло-чувственные губы, та же лазоревая синь уцелевшего глаза, но лицо — уже не детское, покорёженное войной. Исковеркана ли душа? Только время покажет. Темань сама открыла ворота и впустила Тирлейфа. Хотелось крепко его обнять, вцепиться, согреть тем теплом, что осталось на дне её души, но она отчего-то не решилась, ограничившись тем, что приветливо взяла юношу под руку и провела в дом.       Кагерд и Онирис, как всегда, вышли ей навстречу. Малышка, завидев огромного незнакомца с чёрной повязкой и шрамом, до Темани не добежала — замерла на полпути, а потом робко спряталась позади Кагерда. Последний тоже на мгновение застыл с дрогнувшими губами и влажным блеском в глазах. Тирлейф, сняв треуголку, улыбнулся:       — Здравствуй, батюшка.       Отец и сын крепко обнялись, из-под зажмуренных век Кагерда просочилась и скатилась по щеке слеза. Темань подхватила оробевшую Онирис на руки; та испуганно уставилась на Тирлейфа во все глаза, но не плакала. Когда тот наконец перевёл на неё взгляд, малышка спрятала личико, уткнувшись Темани в шею и вцепившись в неё ручками. Тирлейф был сдержан, скованный договором, но пожирал девочку взором. Темань сама передала дочку ему — не могла иначе, повинуясь порыву сердца.       — Возьми её, — сказала она. — Забудь о той бумажке, которую ты подписал.       Онирис, вытаращив в ужасе глаза, пискнула и захныкала, но оправившийся от волнения Кагерд успокоительно зашептал ей:       — Не бойся, детка, всё хорошо... Мы с тобой. Видишь? Матушка здесь и я тоже. А это твой батюшка Тирлейф.       Настала очередь Тирлейфа волноваться, таять и дрожать губами. Оставив сдержанность, он жарко расцеловал личико Онирис, а та отворачивалась: видно, её пугала чёрная повязка.       — Крошка моя... Кровинка, — шептал он между поцелуями. — Не бойся, родная, я тебя не обижу... Я очень тебя люблю. Я был на войне очень далеко отсюда, но ты всегда была в моём сердце. Я думал о тебе каждый день... Каждый.              «Дорогая г-жа Темань!       Пишу тебе из-под Зимграда, столицы Воронецкой земли, что лежит в Яви. Мне посчастливилось встретить этого юношу, Тирлейфа, и я не могла не воспользоваться случаем и не передать тебе весточку — если тебе, конечно, ещё есть дело до меня. Я жива и здорова, у меня всё благополучно. Война Владычицей проиграна, но я считаю это справедливым исходом для всех. Около трёх тысяч наших соотечественников приняли решение остаться в Яви, в их числе — моя наставница г-жа Олириэн и я. У нас очень много работы по восстановлению разрушений, и мы приложим все возможные усилия, чтобы загладить тот ущерб, который эта война нанесла жителям Яви. Остатки войск Дамрад отступают по направлению к второму, древнему проходу, что лежит за Мёртвыми топями, и к тому времени, когда моё письмо дойдёт до тебя, он, скорее всего, будет тоже закрыт, и всякое сообщение между Навью и Явью прекратится. Это означает, что мы будем отрезаны от родины навсегда, и я уже более никогда не увижу тебя, дорогая Темань. Если бы я могла, я бы вырвала тебя из своего сердца, но это невозможно. Оно останется верным тебе до конца моих дней.       Кстати, Рамут тоже здесь. Я видела, как она самоотверженно спасала жителей разрушенного Зимграда из-под завалов и лечила их, безукоризненно исполняя свой долг врача.       Кланяюсь тебе. Всей душой желаю тебе счастья, покоя и благополучия. Ты всегда останешься в моих мыслях. Леглит».

*

      На столе перед Теманью лежало новое приглашение во дворец Белая Скала, и снова — по поводу её книги. Той самой, рукопись которой она позволила поглотить пламени камина, но теперь восстановила из черновиков и по ходу дела существенно переработала, после чего отправила в издательство.       Её вызывала к себе новая владелица «Обозревателя» и издательства, княжна Розгард, и на сей раз Темань ждала встречи отнюдь не с ужасом.       В обновлённом, гладком, как зеркало, куполе неба сияла ослепительная Макша, и не было больше жутковатой воронки, уродовавшей его, как шрам. Но обошлось это обновление жителям Нави ценой огромного ужаса и потрясения с последовавшим беспорядком во власти...

...

      День, когда воронка в небе начала вращаться быстрее, словно бы стремясь всосать в себя и вывернуть весь мир наизнанку, Темань вспоминала с содроганием. Кошмар застал её в редакции. Свет вдруг померк, и все ощутили дрожь пола под ногами. За окнами бесновался невиданной силы ветер, от которого деревья в городском саду ломало и выворачивало с корнем, а тех, кто оказался в этот миг на улице, подхватывал и отрывал от земли безумный вихрь.       — Всем оставаться на местах! Не выходить из здания! — распорядилась Темань, похолодевшая от ужаса, но старавшаяся своим примером успокоить сотрудников и не допустить паники.       Миг — и тяжёлые железные ставни на всех окнах опустились, в противном случае ветром повышибало бы стёкла. Темань могла думать только об Онирис, оставшейся дома с Кагердом... Она молилась, чтобы дом успел таким же образом защитить окна, а дочка и её дед не были сейчас на прогулке.       Стены и пол дрожали, слышался стальной скрежет еле выдерживавших напор ветра ставней. Темань зашла к Хаград: та сидела в кресле с бледным, но спокойным лицом и потягивала маленькими глотками хлебную воду.       — Ну, вот и всё, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Похоже, Нави приходит конец. Не выдержала старушка.       Её жутковатое спокойствие окатило Темань мертвящим холодом. Конец... Собственная смерть её не так страшила, она несла облегчение от боли по имени Северга, но Онирис ещё только начинала жить. Только бы они с Кагердом были дома... Только бы дом защитил их. Замирающим комочком билась эта безумная надежда в груди Темани, рвалась из сковывающей клетки понимания: если мир гибнет, в доме не спастись.       Лучи слепящей вспышки прорезались сквозь тонкие щели ставней, тряска и ветер прекратились так же внезапно, как начались. Сердце стучало, мурашки окутывали тело. Темань и Хаград смотрели друг на друга, ожидая смерти; Темань протянула руку, и заместительница сжала её. Ничего не происходило: воздух не улетучивался и не превращался в огонь, здание не трещало по швам и не рассыпалось по кирпичикам, просто в щели струился свет.       — Мы ещё живы или уже умерли? — пробормотала Темань.       — Пока не очень понятно, — отозвалась Хаград.       Они долго не решались открыть окна. Снова отправившись в обход по редакции, Темань обнаружила её опустевшей, будто все сотрудники испарились в буквальном смысле.       — Эй, есть кто живой? — звала она, испуганная этой картиной запустения ничуть не меньше, чем недавним ветром и тряской.       Сначала никто не отзывался, но вскоре она поняла, в чём дело. Струхнувший народ понемногу вылезал из-под столов и из шкафов, а половина из них, как выяснилось, пряталась в подвале.       — Госпожа главный редактор, что это было? — посыпались вопросы. — Что делать?       — Не высовываться на улицу, — только и могла ответить Темань. — Без моего приказа ничего не предпринимать! И не покидать здание до тех пор, пока мы не убедимся, что снаружи безопасно.       Легко сказать — убедиться! Ещё бы знать, как это сделать, если при приближении к окружённым светящимися щелями ставням Темань начинало потряхивать от страха. Что это за свет? Не обратит ли он их в горстку пепла? Но как-то выяснить обстановку было необходимо, и Хаград решилась осторожно приоткрыть одно из окон. Внутрь остро хлынуло сияние такой слепящей силы, что они с Теманью тут же захлопнули ставни. Как будто не одна Макша, а целых десять небесных светил обрушивали на город густо-белый поток своих лучей...       — Что же там творится? — пробормотала Темань, прижавшись спиной к прохладной стене.       Главный вопрос, который их волновал — что с родными? Живы ли они? Каждый рвался домой, но как выйти из здания в эту ослепительную неизвестность?       — Госпожа Темань!       Примчался Тирлейф. Выйдя в отставку, он выучился на наборщика и теперь работал в печатне, которая располагалась в пристройке. Чтобы попасть из неё в редакцию, нужно было пройти по коридору без окон.       — Госпожа Темань, что это? — волновался парень. — Что там, снаружи? Надо скорее домой... Там же отец и Онирис!       — Я тоже за них беспокоюсь, дружок, — сжав его могучие плечи, сказала Темань. — Но что происходит на улице, я не знаю. Вроде всё стихло, но свет слишком яркий.       Поселив Тирлейфа под крышей своего дома вместе с его отцом и дочкой, она пока не знала, как быть с ним дальше. Взять в мужья? Темань испытывала к юноше лишь тёплое родительское чувство без тени телесного влечения. Всё равно что вступить в брак с собственным сыном... Кагерда в качестве супруга она тоже не рассматривала. В её душе всё ещё не стихла боль по имени Северга, никто не мог с нею сравниться, и мало-помалу Темань свыкалась с мыслью, что больше ни с кем не свяжет свою судьбу. Главным смыслом, главным достоянием в её жизни стала Онирис. Так и жили отец и дед её малышки в её доме — то ли члены семьи, то ли друзья, то ли хорошие соседи... Так она к ним и относилась — как к отцу и деду своей дочки. Наверно, они всё же стали для неё семьёй.       Тирлейфа невозможно было удержать, он рвался к Онирис и Кагерду. Из здания он вопреки приказу Темани всё-таки выскочил, но тут же вернулся, держась за свой единственный глаз. Судя по всему, дышать снаружи было можно, но свет ослеплял. Побывав на крыльце всего пару мгновений, кое-что Тирлейф всё-таки успел разглядеть.       — Небо! — потрясённо бормотал он, с горем пополам проморгавшись. — Такое... чистое, светлое. Голубое... Воронки больше нет. А Макша... Она светит в сотню раз ярче!       Выйти на улицу можно было только завязав глаза тонкой тканью чёрного шейного платка: предметы сквозь неё виднелись достаточно, чтобы не натыкаться на них, а задерживала она больше половины этого безумно яркого света. Не только яркого, но и жаркого: тело обнимали струи сухого, горячего воздуха.       — Друзья мои, завяжите глаза шейными платками и расходитесь по домам, — сказала Темань сотрудникам. — Я понимаю, как вы все встревожены и напуганы, как беспокоитесь о своих родных. Сейчас расходитесь, а вечером, после захода Макши, я попрошу вас всё-таки собраться в редакции. Может, к этому времени нам удастся выяснить, что произошло и как нам всем вести себя дальше. Запомните, работу нам с вами бросать нельзя ни при каких обстоятельствах. Наш долг — рассказывать читателям о происходящем. Номер должен выйти в срок, и в нём должно быть спокойное освещение событий и внятное их объяснение. Какой бы хаос ни творился вокруг, «Обозреватель» обязан выходить, как обычно! Это успокоит людей. Если новостные листки выходят — значит, всё в порядке, мир не рушится.       С этим напутствием Темань распустила всех по домам, раздав и задания по разведке и выяснению обстановки:       — Семьи навестить, но сведения — кровь из носу, а добыть! К вечеру жду от вас готовые материалы. Не знаю, как вы это сделаете, но завтрашний номер должен выйти. Встретимся после заката.       С шейными платками на глазах они с Тирлейфом добрались до дома. Пришлось идти пешком: Извозный Двор не работал. Изрядно потрёпанный ураганом город выглядел, как после опустошительной войны: каменные здания устояли, но многие остались без крыш. Городской сад со сломанными и вывороченными с корнем деревьями представлял собой ужасное зрелище. Всюду лежали раненые — те, кого ветер застиг на улице, подхватил и расшвырял. К ним уже спешили врачи из Общества — тоже с повязками из шейных платков на глазах. Они выполняли свой долг бесстрашно, невзирая на слепящий свет и жару.       Первое, на что обратила внимание Темань, едва войдя в ворота ограды — это наглухо законопаченные ставнями окна.       — Молодец, домик, догадался, — пробормотала она с некоторым облегчением.       К счастью, Кагерд с Онирис были дома, живые и здоровые, но порядком напуганные — впрочем, как и все. Темань сгребла дочку в объятия и упала в кресло, прижав к себе, а Тирлейф обнял отца.       — Всё хорошо, батюшка... Главное — мы все целы.       Что же произошло? «Обозреватель» одним из первых напечатал обращение жриц столичного храма Маруши.              «Не бойтесь, жители Нави. То, что произошло, называется Великий Переход, который был предсказан ещё очень давно, века назад. Равновесие силы, сдерживавшей небесную воронку, было нарушено, вследствие чего наш мир едва не погиб. Но в эти тяжёлые мгновения, которые могли стать для всех нас последними, случилось чудо: Верховная жрица Махруд, пребывавшая в многовековом покое в храме Чёрная Гора, пробудилась от своего сна. Могучим лучом Марушиной силы она закрыла воронку, и наше небо стало таким, каким оно было когда-то очень давно. И наше дневное светило, Макша, пробилось наконец к нам своим истинным светом.       Что Великий Переход будет означать для нас? Отныне мы вступаем в новую эру — эру любви. Мы находимся на заре зарождения нового народа — народа светлых навиев, подготовка к появлению которого постепенно шла уже не один век. Душа нашей богини Маруши, став всепроникающей, окутывающей всё и вся хмарью, впитывала любовь из всех миров, всех уголков Вселенной, дабы исцелить Навь и поднять её на новый уровень. Откройте свои души и впустите подарок нашей богини! Только те из нас, кто признает любовь главной движущей силой и божеством Вселенной, смогут выжить в этом новом мире — мире, наполненном Светом. Тех же, кто отвергает любовь, этот Свет погубит, тем самым очистив мир от них.       Не нужно страшиться, нужно принять Переход как великий дар Маруши, стремящейся сделать сотворённый ею мир лучше. Пусть страх покинет ваши души, и да наполнятся они любовью. Будьте готовыми к смутам, неразберихе и волнениям и не страшитесь их; смутное время не продлится вечно. Оно нужно, чтобы отсеять тех, кому не место среди нового поколения навиев. Да пребудет с вами любовь!»              После захода Макши взошло другое светило, которого Навь не видела уже много веков. Древние летописи приводили его имя — на старонавьем языке оно звалось Миррева, что означало «ночной свет». На новый лад оно должно было произноситься и писаться как Мерева. Свет от него был намного слабее, чем от прежней, тусклой Макши, и имел нежно-розоватый оттенок. Макша сияла невыносимо ярко, поэтому всем пришлось перейти на ночной образ жизни, а днём отдыхать с закрытыми ставнями. Примечательно, что тонкий слой хмари, покрывший все растения, предохранял их от ожогов, и они первыми приспособились к новым условиям. Сгустки хмари, приложенные к глазам, также спасали их от повреждения, но сам свет не приглушали, поэтому тем, кому всё же требовалось выйти на улицу днём, приходилось носить повязки из полупрозрачной чёрной ткани. Но даже сквозь неё яркие лучи Макши кололи глаза, поэтому повязки оказались худо-бедно пригодным, но всё же не безупречным средством, да и видно сквозь ткань было плохо. Стекольные мастерские начали выпускать щитки для глаз из цветных стёкол — круглые, соединённые на переносице перемычкой оправы. Цветное стекло хоть и приглушало свет, но всё же недостаточно для чувствительных глаз навиев. Со своей задачей такие очки справлялись плохо, но это не помешало им стать новым видом украшений и войти в моду. Жрицы призывали понемногу приучаться к свету Макши, выходя из дома на рассвете или на закате.       Неимоверно яркое светило — ещё полбеды, но вскоре среди навиев начал распространяться недуг, который поражал сперва рассудок, а потом и тело. Сумасшествие выражалось приступами страха и бешенства и длилось около месяца, а в течение следующего месяца тело просто иссыхало, превращаясь в живой скелет. Умирал больной от истощения. Как ни бились врачи, спасения от этой хвори они найти не могли. Жрицы неустанно, терпеливо объясняли происходящее:       — Великий Переход отсеивает тех, кто отверг любовь, кто оказался неспособен к ней. Ничем таким больным помочь нельзя, они обречены.       Настали тяжёлые времена. У Темани в редакции заболело пятеро сотрудников, также захворала сама владелица «Обозревателя», госпожа Ингмагирд. Бразды правления перешли к её супруге, но ненадолго: вскоре и её скосил недуг. Место учредительницы поочерёдно занимали дочери умершей градоначальницы, одна за другой последовав за родительницами... Лишь самая младшая дочь выжила, оставшись наследницей родительского имущества. С «Обозревателем» она не пожелала возиться и просто продала его госпоже Эйнерд, богатой владелице сети столичных харчевен, занимавшейся поставками еды в дома жителей Ингильтвены. Как Темань сама не сошла с ума, пока творилась вся эта чехарда с переходом издания из рук в руки — это и для неё осталось загадкой. У «Обозревателя» начались перебои со всем, что только возможно: с бумагой, краской для печати и, конечно, с деньгами. Номера стали выходить не еженедельно, а реже: сперва раз в две недели, а потом и раз в месяц. Лишь когда «Обозреватель» перешёл к состоятельной Эйнерд, обладавшей хорошей деловой и хозяйственной хваткой, перебои закончились, а сотрудники снова стали регулярно получать жалованье.       Но худшее было впереди. Страшный недуг обнаружился и у молодой Владычицы Свигневы, недавно сменившей свою родительницу Дамрад на престоле. Как только стало понятно, что она не жилец, началась борьба за власть: у руля государства пожелали встать правительницы удельных княжеств, входивших в состав Длани. Многие из них состояли с Дамрад в родстве, а потому претендовали на престол небезосновательно. Они стягивали к Ингильтвене свои войска, и всем верным Свигневе полкам пришлось подняться на защиту столицы от посягательств. Бои шли неделями, кровь лилась реками, в городе начались перебои с пищей: претендентки на престол Длани хотели взять Ингильтвену измором, перекрывая пути снабжения. Жители растягивали старые запасы, как могли. Было введено строгое распределение: столько-то снеди на одно домохозяйство — и не более того. Темань, Тирлейф и Кагерд обделяли себя во всём, чтобы Онирис не почувствовала тяжести лишений.       В эти нелёгкие времена Темань не покидала свой редакторский пост ни на день. Выход «Обозревателя» в его обычном виде был временно приостановлен, вместо пухлой газеты теперь печатались ежедневные четырёхстраничные выпуски малого формата с самыми свежими новостями. Известия подавались коротко и сжато: бумагу жёстко экономили. Сотрудники нередко рисковали жизнью, добывая сведения.       Недуг не щадил никого, в том числе и самих властолюбивых правительниц, решивших воцариться в столице. Когда заболели сразу две из них, стало полегче: их войска вынуждены были отступить, и с севера открылись пути сообщения. В город начало поступать съестное. Но тут Свигнева после долгих мучений скончалась, и те из удельных княгинь, кого смертельная хворь пока миловала, засуетились и полезли на столицу с удвоенным рвением. Верные Свигневе войска сражались на последнем издыхании, пока не пришло подкрепление от княгини Седвейг.       Темань возвращалась из редакции пешком: Извозный Двор сейчас работал только пять часов в сутки, и она не успела до его закрытия. Так уж вышло, что рабочий день (а точнее сказать, ночь) Темани теперь не поддавался ограничениям. Работала она на износ, но при этом мало ела, отдавая большую часть своего пайка дочке, и в итоге вся одежда болталась на ней. Если бы не туго затянутый поясной шнурок, брюки сваливались бы с неё на ходу. Её пошатывало от слабости: от скудного завтрака в желудке не осталось и воспоминаний, а в обед она лишь выпила чашку жиденького отвара тэи с сухариком.       Она падала от усталости, мечтая поскорее рухнуть в постель часа на три: больше ей редко удавалось отдохнуть. Не только из-за работы, но и от изнуряющей нервной бессонницы, лишавшей её покоя — не лежалось ей, тревога пружинкой подбрасывала её, звала куда-то бежать... Ни тело, ни душа уже не выдерживали такого ритма, нередки стали обмороки и повысилась зябкость. Озноб стал её привычным состоянием, руки и ноги никогда не согревались. Сейчас ступни немного потеплели от быстрой ходьбы, но из моросящего сырого сумрака на неё надвигался какой-то многоголосый, многоногий гул. Чудовище с тысячей рук и клинков заполнило собой всю улицу.       — Да здравствует госпожа Сиймур! — рычало оно.       Значит, войска княгини Сиймур ворвались в город... Темань, точно гонимая ветром былинка, успела только вжаться в ограду спиной, чтобы этот вопящий поток не смёл её, как лавина. А наперерез ему мчался другой поток, и они схлестнулись друг с другом. Лязг клинков, рёв и брызги крови, срубленные головы и развороченные ударом меча тела... Очутившись посреди уличного боя, Темань кралась вдоль ограды куда глаза глядят — лишь бы подальше от кровавого месива, а животный ужас выворачивал её и без того пустой желудок.       — Ээээарррр!..       На неё с диким воплем мчался воин, занося для удара меч, и Темань окаменела: всё... Но в налитый яростью глаз вонзилась стрела, и воин упал, не добежав до неё нескольких шагов. Скользя спиной по кованым прутьям забора, Темань сползла на корточки; сердце загнанно билось где-то в горле. «Онирис, Онирис», — стучало оно. Только бы не оставить дочку сиротой.       — Сударыня!       Свежим ветром прилетел этот молодой, звонкий голос, перекрывая гвалт и лязг битвы. Кто-то подхватил Темань на руки и понёс бегом. Дверца повозки, сиденье, какая-то синеглазая госпожа со строгим и пристальным взглядом, затянутая в чиновничий кафтан с золотыми наплечниками.       — Трогай!       Повозка помчалась, унося их от опасности. Бережно обнимая одной рукой Темань за плечи, а другой сжимая её пальцы, молодая спасительница приговаривала:       — Всё хорошо, не бойся. Ты в безопасности.       Синеглазая незнакомка сказала девушке:       — Розгард, ты рисковала жизнью.       — Я не могла иначе, матушка, — отозвалась та.       На губах Темань ощутила вкус вина с пряностями; пролившись в пустой желудок, оно обдало его приятным жжением. Розгард убрала фляжку и улыбнулась — будто лучик сверкнул сквозь тучи, согрев сердце Темани.       — Ну вот, всё в порядке. Не нужно бояться.       Красивые, тёмные и пушистые брови, большие и чистые, небесно-льдистые глаза, ровный ряд зубов с остренькими клыками, бархат ресниц... Лицо спасительницы сияло молодой свежестью и силой, внушая безотчётное доверие. Устало прильнув к её плечу, Темань расслабилась в её объятиях. Она почему-то знала: пока эти руки обнимают её, с ней ничего не может случиться. Дурнота накатывала на неё жужжащим мороком, грозя вот-вот лишить сознания, и Розгард, чувствуя слабость Темани, поддерживала её ещё крепче и заботливее. Сила её рук не могла сравниться с непобедимой сталью Северги, но обхват их был твёрдым и уверенным, успокаивающим.       Синеглазая незнакомка в наплечниках оказалась княгиней Седвейг, троюродной сестрой Дамрад, а Розгард приходилась ей дочерью. Княгиня привела в Ингильтвену свои войска, чтобы защитить город от набегов и снять с него осаду.       — Кого мы имели честь спасти? — спросила она, снимая чёрную шляпу с белым оперением с гладко зачёсанных тёмных волос.       — Я Темань, главный редактор «Столичного обозревателя».       — Очень приятно познакомиться, госпожа Темань, — чуть кивнула Седвейг. — А то, что ты главный редактор новостного листка — это весьма удачное для нас стечение обстоятельств. Вскоре нам потребуется обнародовать кое-какие известия. Мы можем сделать это через «Обозреватель»?       — Разумеется, госпожа, буду рада вам служить, — сказала Темань.       «Жива», — стучало сердце, оттаивая от смертельного ужаса уличного боя. И Онирис не останется сироткой... Онирис!       — Госпожа! — воскликнула Темань, спохватившись. — Я направлялась домой, у меня там маленькая дочка. Нельзя ли отвезти меня туда?       — Да, разумеется. Однако сейчас в городе начнутся бои, будет небезопасно. Предлагаю твоей семье на время укрыться во дворце Белая Скала.       Темань начала было из вежливости отказываться, но Седвейг настояла, а улыбка её дочери снова ласковым лучом скользнула по сердцу. Тирлейфу и Кагерду не требовалось много времени, чтобы собраться, а сонную Онирис Темань закутала в одеяло и вынесла к повозке на руках.       Княгиня прибыла в Ингильтвену не просто так: к ней обратилось временное правительство советниц Свигневы, когда та ещё лежала на смертном одре, отсчитывая свои последние дни в удушающих когтях недуга. В обмен на помощь в защите столицы советницы соглашались признать первостепенное право Седвейг на престол Длани. Переговоры велись уже давно и наконец увенчались успехом.       Седвейг располагала самым многочисленным и сильным войском среди всех удельных правительниц, и её помощь пришлась очень кстати. Жители спасённой столицы с радостью признали её Владычицей, а мятежных княгинь, рвавшихся к власти, осталось всего двое: остальных покосил недуг. На стороне Седвейг были сосредоточены гораздо большие силы, и смутьянкам пришлось склонить перед ней голову.       Темань не раз встречалась с синеглазой княгиней: та избрала «Столичный обозреватель» своим главным рупором и часто размещала в нём свои заявления и обращения. Новая Владычица не внушала страх, от неё веяло спокойной уверенностью, царственным достоинством и строгой, но обаятельной властью, которой хотелось подчиняться с радостью. Вскоре она перекупила «Обозреватель» у Эйнерд для своей дочери, и встречи Темани с улыбчивой ясноглазой княжной стали чаще. Впрочем, сторонний наблюдатель заметил бы, что деятельная и энергичная Розгард была, в целом, скорее серьёзна, а улыбка на её лице расцветала только в присутствии Темани.       Розгард не ходила — она будто стремительно и легко летала, не касаясь ногами пола. Благовониями она не пользовалась, её всегда окружало только лёгкое, ненавязчивое облачко свежести и чистоты, в котором Темань улавливала отголоски аромата своего любимого мыла. Тёмные, шелковисто блестящие волосы Розгард носила убранными в гладкую строгую причёску, но изредка позволяла себе отпустить на плечи и спину несколько завитых прядей. Помогая матери в государственных делах, она занималась её связями с общественностью. Наследница престола ведала новостными листками и книжными издательствами, а также вопросами образования. Она оказалась не так юна, как Темань подумала поначалу: такое впечатление на неё произвела сияющая молодостью улыбка Розгард. Княжна была ровесницей Леглит. Темань всё чаще ловила себя на том, что от одной мысли о ней её губы радостно вздрагивали, а каждой их встречи она ждала с теплом в груди... Тут было над чем задуматься.       Седвейг потребовалось несколько лет, чтобы навести порядок в своих владениях. Недобрые языки предсказывали распад империи Дамрад, но этого не случилось. Новая Владычица не строила воинственных планов, с соседями уживалась мирно, налаживая деловые связи. В Яви осталась её воспитанница Гледлид, жившая некогда в её доме на правах дочери.       Понемногу навии вернулись к дневному образу жизни. Их огромная живучесть и способность к быстрому восстановлению проявилась и в том, что их глаза перестроились под яркий свет. Произошло это не мгновенно, потребовалось время, но в конце концов они смогли оценить красоту лазоревого небосвода, не искажённого воронкой, очарование страстно-багровых закатов и чистоту нежно-розовых рассветов. Изменился и облик земель: таяли ледники, моря поглотили часть суши, и прибрежные жители переселялись из затопленных городов сотнями тысяч.        ...       ...Розгард ожидала Темань в дворцовой библиотеке — так же, как когда-то Дамрад. И повод был тот же самый — рукопись книги под названием «Небо свободы». Когда-то это её выстраданное детище называлось «Плачь и молчи», но после возрождения из пепла и переработки многое изменилось. Нашли в книге отражение и недавние события.       Княжна сидела за столом, откинувшись на спинку кресла и увлечённо читая рукопись. Сегодня она отошла от обычной строгости в прическе: её волосы были уложены пышной короной из атласных завитков, несколько прядей падали тугими пружинками ей на плечи. Заметив Темань, она блеснула своей чарующей улыбкой, и та ощутила щекочущую беспомощность в сердце и слабость в коленях.       — Здравствуй, — проговорила Розгард приветливо и многозначительно, окутывая Темань пристально-ласковым, внимательным взглядом.       Это приветствие без добавления учтивого обращения «госпожа Темань» прозвучало по-особому, согревая душу тёплым дыханием и волнуя искорками затаённой нежности в зрачках.       — И тебе здравия, многоуважаемая княжна, — проронила Темань, ощутив бархатное касание этого голоса и взгляда сердцем. — Вижу, у тебя моя рукопись... Что-то не так?..       Ещё жила в ней память о той роковой беседе, ставшей началом множества невзгод, и тревожный холодок всколыхнулся в ней. Уж очень похоже было всё: и место встречи, и повод. Только наделённая властью собеседница — другая.       — Ну отчего же сразу «не так»? — Розгард вышла из-за стола и остановилась перед Теманью — рослая, с длинными и стройными ногами, красиво подчёркнутыми голенищами щеголеватых сверкающих сапогов. И, заглянув Темани в глаза с глубокой и неравнодушной серьёзностью, заметила: — Ты как будто напряглась... Почему?       — Да так... Вспомнился один разговор, который начался при точно таких же обстоятельствах и имел для меня не очень приятные последствия, — покривила Темань губы в невесёлой усмешке. — Впрочем, это дело прошлое.       — Тебе нечего опасаться. — Розгард дотронулась до запястья Темани и тут же отняла руку, как будто пожалев о своём слишком горячем порыве. — Могу я узнать, что это был за разговор и о каких неприятных последствиях идёт речь?       Темань вкратце поведала о своих злоключениях, связанных с этой многострадальной книгой. Умолчала она только о домогательствах Дамрад: при воспоминании об этом к горлу подступал гадкий комок. Розгард выслушала, сурово сдвинув брови.       — Печально слышать об этом, — молвила она наконец. — Нет, дорогая Темань, ничего не бойся. Все препятствия для твоего творчества остались в прошлом, я не допущу в отношении тебя никаких притеснений. И пригласила я тебя вовсе не для того, чтобы ругать твою книгу или заставлять тебя что-то менять в ней — напротив, я хотела выразить тебе самое глубокое восхищение. Эта вещь более чем достойна выйти в свет и иметь как можно больше читателей.       Она произнесла это с таким искренним и горячим чувством, что уголки глаз Темани кольнула предательская влага. Горло солоновато сжалось, взволнованное дыхание вырвалось из-под её власти. Темань изо всех сил попыталась совладать с рвущимся из груди всхлипом, но не смогла.       — О нет... Ну что ты! — тихо и огорчённо проговорила Розгард. — Я расстроила тебя? Прости...       Она усадила Темань на своё место и велела дворцу подать воды. После нескольких глотков та справилась с собой, смахнула слёзы и улыбнулась.       — Нет, уважаемая княжна, я не расстроена... Я очень тронута. Благодарю тебя за добрые слова.       Через месяц она держала «Небо свободы» в руках — в прекрасной обложке и на самой лучшей бумаге. Кагерд занимался науками и преподавал историю, Тирлейф из наборщиков выбился в корректоры, а потом возглавил печатню «Столичного обозревателя». Оба были безгранично преданы Онирис, и в отношении Темани к ним ничего не изменилось: они стали ей родными. Боль по имени Северга ещё напоминала о себе временами, и Темань не связывала себя узами брака, не в силах преодолеть усталость сердца.

* * *

      Не успела Бенеда одеть свою долгожданную дочурку Збирдрид, стучавшую зубами после купания, как на берегу Одрейна показалась вдова Северги с дочкой. Темань, приехав в летний отпуск с Онирис, привезла с собой и Тирлейфа с Кагердом. Бенеда бы и рада припрячь их к работе, да толку от этих парней по хозяйству было мало, поэтому они прохлаждались в доме костоправки на правах гостей. Рыжий красавец Кагерд — какой-то учёный, а его сынок, с чёрной повязкой и шрамом — тоже чистенький, руками трудиться не приученный. Одним словом, городские неженки. Но Тирлейфа Бенеда жалела: на войне парень побывал, там и глаза лишился. Выжить там, где он был, дорогого стоило.       — Как водичка? — спросила Темань, заслоняя глаза козырьком ладони от ярких лучей Макши и ставя на траву корзинку со снедью.       — Это Одрейн, голубушка, сама знаешь, — хмыкнула Бенеда. — Холодная в нём вода. Какой же ей ещё быть-то... Ну, не такая студёная, как в прежние времена, но всё ж не тёпленькая, хоть Макша и пригревает нынче — будь здоров...       А Темань предложила своей дочурке:       — Хочешь искупаться?       Онирис, золотоволосая и синеглазая, чуть постарше Збиры, запросилась в воду. Но где ж ей, городской девочке, с сильным течением сладить! Для них с Теманью пришлось подыскать тихую заводь. Плавали они тоже чуднó — переодевшись в купальные наряды, состоявшие из коротких штанов с рюшечками и рубашек. Накупавшись всласть и развесив на кустах плавательную одёжу для просушки, они принялись за припасы из корзинки.       — Проголодались? — усмехнулась Бенеда. — Верно оно, конечно... Как поплаваешь — голод-то разыгрывается!       — Ещё какой, тётя Беня! — блеснула в улыбке белыми зубами Темань, впиваясь в булку с холодным мясом.       О том, что Северга сложила голову в Яви, а Рамут осталась в том мире насовсем, Бенеда узнала из её рассказа. Легли эти новости на её сердце горьким грузом, но суровые глаза костоправки остались сухими. Только вздыхала и кряхтела она в постели, перед тем как отойти ко сну после трудового дня. Всё же надеялась она, что Рамут ещё, быть может, вернётся, но теперь, когда оба прохода между мирами закрылись, последняя надежда угасла остывающим угольком.       — Тётя Беня! Госпожа Темань!       Это мчался к ним соседский парнишка, Элехар — пострелёнок с чёрной, всклокоченной и вечно спутанной копной волос, падавшей ему на глаза. У него вошло в привычку сдувать пряди с носа, когда они ему мешали. Оттопыривал нижнюю губу и — «фрр!» Как-то по-лошадиному у него это получалось. Из-под прядей поблёскивали небольшие и широко расставленные светло-карие глаза, хитрые и озорные.       — Чего прибежал, как ошпаренный? Чего там стряслось? — строго спросила костоправка.       Отдышавшись, парнишка поведал, что Темань разыскивает какая-то важная госпожа, приехавшая на повозке с гербом. Ну а он, значит, побежал вперёд, дабы скорее донести эту весть и предупредить. Темань сразу изменилась в лице, смутилась вроде, а потом дала Элехару монетку за старания. А тот и рад:       — Ух, благодарю покорнейше, госпожа хорошая!       Вскоре показалась и сама повозка — светло-серая с серебристыми накладными узорами и бахромой. Из неё выскочила на траву молодая, красивая и синеглазая госпожа в сверкающих сапогах и кафтане с двумя рядами пуговиц, какие носили обычно государственные чиновницы. Судя по богатым наплечникам, пост она занимала не по годам высокий. При виде Темани госпожа вся разулыбалась и сняла шляпу, блеснув шёлком гладко зачёсанных тёмных волос. Она ласково поздоровалась с Онирис, и та ей ответила хорошо разученным светским поклоном — совсем как взрослая. Видимо, девочка неплохо знала эту госпожу. Улыбка её Бенеде понравилась — хорошая, светлая, искренняя. А Темань ещё пуще смутилась, но держалась церемонно.       — Здравствуй, уважаемая княжна. Не ожидала тебя здесь увидеть.       Молодая незнакомка оказалась наследницей престола Длани — вот откуда были такие наплечники. Смотрела она на Темань распахнутыми, горящими глазами. Бенеда усмехнулась про себя: как пить дать, влюблена.       — Мне сообщили, что ты уехала в Верхнюю Геницу, дорогая Темань... Чуть ли не на всё лето. А у меня к тебе важный разговор, который не терпит таких долгих отлагательств... Вернее, один вопрос. А это, должно быть, госпожа Бенеда? — Княжна Розгард перевела свой синеглазый взор на костоправку.       — Она самая, сударыня, — поклонилась знахарка.       — Рада с тобой познакомиться, — кивнула княжна. — Собственно, отчасти мой вопрос и к тебе. Темань рассказывала о тебе много хорошего и говорила, что ты ей как вторая матушка.       — Кхм, — крякнула Бенеда. — Не то чтобы я взяла эту голубушку к себе в дочки, но... Некоторым образом она мне не чужая. — И усмехнулась, проницательно прищурившись: — Уж не свататься ли ты приехала, твоё многоуважаемое высочество?..       Теперь настала очередь Темани хмыкать и крякать, а княжна улыбнулась и ответила подкупающе просто и прямо:       — Ты не ошиблась, госпожа Бенеда. Я люблю Темань и хочу, чтобы она стала моей супругой. И прошу у тебя её руки.       Темань явно нуждалась в опоре: она пошатывалась, а её рука искала что-то в воздухе. Лицо у неё сделалось — хоть стой, хоть падай. Будто её палкой по маковке огрели. Бенеда рассмеялась:       — Ну, так женитесь себе на здоровье, мне-то что!.. — И спохватилась, взглянув на шатающуюся Темань: — А избранницу-то ты уже спросила, хочет ли она? Уж больно она... гм... удивлённая.       Тут и Розгард заметила состояние Темани. Обеспокоенно кинувшись к ней, она подхватила её под руку.       — Дорогая моя!..       — Мне надо... пройтись, — пробормотала та с широко распахнутыми, застывшими глазами.       — Прогуляйтесь, побеседуйте, — ухмыльнулась костоправка. — Вон, хоть по берегу речки. Места у нас тут красивые, в самый раз для... кхм.       Она чуть не отпустила пошловатую шуточку, но при детях сдержалась. Розгард увела Темань, поддерживая её так бережно, будто та была сделана из хрусталя, а Бенеда сказала девочкам:       — Ну, чего рты пораскрывали? Муха залетит! Давайте, приканчивайте, что у нас в корзинках осталось. Ешьте как следует, до ужина ещё далеко!       Ждать пришлось довольно долго. Когда парочка вернулась, Темань была вся зарёванная — аж нос покраснел. Не понять, то ли «да» она сказала, то ли «нет», но хмельные от счастья глаза Розгард говорили красноречивее слов.       — Родственничков-то своих куда денешь? — полюбопытствовала Бенеда, имея в виду Тирлейфа и Кагерда.       Темань заморгала мокрыми ресницами и спрятала лицо на плече у княжны, а та ответила вместо неё:       — Конечно, отец и дедушка Онирис останутся при девочке. Даже речи не может быть о том, чтобы разлучить их. Милая, ну что ты... — Розгард подняла лицо Темани за подбородок и ласково заглянула в её заплаканные глаза. — Всё будет прекрасно, обещаю тебе.       Крякнув, Бенеда обратилась к дочке:       — Так, Збира... Твои ножки порезвее наших — беги-ка вперёд нас домой и скажи Дуннгару, чтоб ужин готовили праздничный. Столы пусть во дворе ставят.       Збирдрид как ветром сдуло, а Онирис Бенеда велела собирать их с матушкой одёжку, что сохла на кустах, да не забыть корзинки из-под снеди.       Ужин вышел знатный, даже соседи заглянули на дымок жарившихся под открытым небом мясных туш. Бенеда, недурно побаловав себя горячительным, подобрела и отяжелела от уютного хмелька. Темань на крепкое не налегала, весь ужин цедила лишь пару чарочек; она сидела рядом с княжной с задумчивым, грустновато-мягким отсветом заката в глазах и тихо, умиротворённо и ласково с нею переговаривалась. Счастлива ли была она? Бенеда не бралась ответить для себя на этот вопрос, но знала, что её путь к этому дню выдался долгим и непростым.       Синева сгущалась, закат дотлевал багровой полоской, в воздухе над столами ещё витал призрак дыма с ароматом копчёностей, а окна усадьбы зажглись уютным жёлтым светом. Бенеде вспомнились Северга и Рамут, и её взгляд затянулся влажной пеленой. Эти места впитали их дух, и костоправке очень их обеих не хватало. Но в её мыслях и сердце они были здесь, вместе со всеми за столом... И Бенеда, налив себе чарку, выпила за них, не чокаясь ни с кем.