Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2. Больше, чем что-либо на свете

      Повозка мчалась по весенней распутице, но бездорожье носильщикам не было помехой: слой хмари делал их бег быстрым и плавным, а ноги не пачкались. Земля освобождалась из-под ледяной корки; блестящие ручьи, вязкая грязь, мутная талая вода — всё как всегда. Тревожный дух весны свежим дыханием касался лба Рамут, высунувшейся из оконца, и сушил её мокрые от слёз ресницы.       Повозка была удобной — для женщин с детьми. В детской кроватке спала младшая дочка, Минушь, а Драгона, сидя на постели, прильнула к окошку, как заворожённая. Её даже занимать и развлекать в пути ничем не приходилось: виды за окном были для неё лучшим развлечением. Как прилипла — так и не отрывалась всю дорогу от прямоугольного застеклённого отверстия над спальным местом. Едва просыпалась — и сразу к окошку, чтобы посмотреть, где они ехали сейчас. Виды, впрочем, были довольно однообразные, весенне-слякотные, но для Драгоны это не делало их менее интересными.       — Мам, смотри! Деревья! Деревья! — восклицала она время от времени. — А вон кустики! Речка!       Деревья — вроде бы такие же, как в общественном городском саду и вместе с тем — совсем не такие. И кусты другие, и небо совершенно иное, огромное и широкое. И снег — тающий, превратившийся в смёрзшуюся корку. И Макша — удивительно яркая! Такая яркая, что свербело в носу чихательной щекоткой — будто жучок в ноздрю заполз. Или, может быть, яркой она казалась просто оттого, что зимой — долго, целую вечность — она пряталась за тучами, а тут вдруг выглянула и как давай топить этот надоевший снег! Светило было таким же, как всегда, просто Драгона по нему соскучилась. И с удовольствием чихала. Для её коротенькой жизни зима казалась чем-то нескончаемым, давящим и громадным, как глыбы городских домов. Но теперь ей, похоже, пришёл конец.       Рамут ехала с дочками в Верхнюю Геницу. То и дело на её глаза наворачивалась мучительная пелена слёз при мысли о муже... Ах, если бы матушка была здесь! Но Северга находилась на каком-то опасном разведывательном задании в другом мире — в Яви.       «Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь...»       В горле стоял ком, а под сердцем надрывалась струнка боли. И того, чьи слова сейчас гулким эхом отдавались в груди, звали совсем не Вук.

*

      «Он чем-то напомнил мне твоего отца», — сказала матушка, и Рамут всей душой, всем сердцем ухватилась за эти слова.       Она ехала в столицу на встречу с женихом с тяжестью на сердце, размышляя, как всё это некстати, не вовремя; она только начала работать и ещё не встала крепко на ноги, а ей уже навязывали мужа. Каким он будет? Трудягой, как мужья тётушки Бенеды, или, быть может, лентяем и щёголем? В городе ей часто встречались именно такие. Они стремились найти супругу и жить у неё на содержании припеваючи. Сынок градоначальницы, которому Рамут успешно пришила подчистую отрубленный в поединке нос, жил и развлекался за счёт баловавшей его матушки, а потом, без сомнения, собирался перебраться на шею супруги и вести примерно такой же образ жизни. Нос Рамут ему сделала хорошо, применив свои целительские способности — впоследствии даже шрам должен был полностью рассосаться, не нанеся урона красоте его смазливого личика, столь важной для него: ему ж ещё будущей супруге предстояло понравиться. В качестве оплаты за эту тонкую работу он бросил ей какую-то нищенскую подачку — так мало она не получала, даже подрабатывая помощницей врача. Парень просто не понимал, что шрам исчезнет позже, он хотел немедленного чуда, а потому разозлился и разразился воплями, увидев себя в зеркале. Он так голосил и трясся, что Рамут пришлось прекратить припадок пощёчиной, после чего извиниться и дать воды с успокоительными каплями. Парень ушёл в гневе и слезах, швырнув несколько монет — хватило бы только один раз поесть и выпить в каком-нибудь недорогом заведении. Потом, правда, госпожа градоначальница попыталась загладить это — цветком, дорогущим вином, пирожными и тугим кошельком, на содержимое которого можно было жить около месяца: шрам рассосался и конечный результат стал виден. Сладости Рамут отдала Темани, вино они с матушкой «приговорили» вечером у камина (сей напиток Северга не любила, но первый серьёзный заработок дочери не могла не отпраздновать), а пышный розово-белый цветок в горшке поселился на подоконнике. «Дом, поливать», — распорядилась Рамут. Девушка хмурила в повозке брови, думая о том, что ей, молодому врачу с пока ещё небольшим заработком, было не по карману содержать такой «подарочек» в виде муженька-лоботряса. Цветок-то достаточно просто поливать, а вот на какие шиши кормить и одевать это чудо в перьях? Не потянуть ей таких расходов... Кого собиралась предложить ей Владычица? Если вот такого красавчика, но баловня и бездельника, то это станет для неё просто неподъёмной обузой.       Но деньги — ещё полбеды. Владычицу не беспокоило, будет ли Рамут испытывать к этому незнакомцу хоть какие-то чувства, она просто хотела всучить его ей: хочешь — люби, а хочешь — мучайся. Оттого-то девушка, щегольски одетая, с сапфировым ожерельем и серьгами в шкатулочке, и огорчала родительницу своим мрачным, несчастным лицом, когда они ехали в Ингильтвену. Впрочем, для себя она давно решила, что никакие брачные узы не смогут перевесить в её сердце любви к матушке.       Рамут ожидала увидеть кого-то вроде этого маменькиного сынка, которому она восстановила нос, но навстречу ей поднялся из кресла ясноглазый мужчина — как ей показалось, ещё молодой, но уже приближающийся к зрелым годам. Его тёмно-золотые волосы тепло блестели в отсвете огромного камина, а глаза были какого-то нездешнего оттенка — очень светлые, мягкие, как летний полдень. Он был старше её — и годами, и жизненным опытом. Этот опыт читался в его взгляде — лучистом, проникающем в душу и мягко берущем сердце на тёплую ладонь. Одет он был полностью в чёрное; наряд его смотрелся бы мрачно, если бы не... он сам. Никакая чернота не могла затмить свет его улыбки и восхищённо-ласковых глаз.       Рамут лишь раз взглянула в них — и пропала в их согревающей, какой-то родной синеве. Он как будто знал её прежде и давно ждал, а она не могла припомнить, где могла его видеть.       «Милая Рамут», — обратился он к ней, и когда он так говорил, слёзы светлыми иголочками подступали к её глазам. Никто и никогда не касался её души так просто, так мягко и бережно, с таким восхищением.       Он защищал её от ледяного, страшного дыхания Дамрад, рядом с ним она обретала смелость говорить с ней и даже возражать. Он просто стоял рядом, а её окутывало тепло камина, струилось по жилам и отогревало её испуганный, загнанный в грудь голос. Они ещё не касались друг друга, но Рамут чувствовала его ладонь — на своём сердце. «Не бойся, — говорил его взгляд. — Ничего и никого. Я с тобой и не позволю никому тебя обидеть».       Он сказал, что видел её во врачебной школе, а Рамут не могла вспомнить, встречала ли его там, но почему-то верила. Она поверила сразу — в каждое его слово, в каждую улыбку. Но у неё не укладывалось в голове, что такой, как он, мог быть доверенным слугой Дамрад: её холод и его тепло были слишком разными — из разных миров. Они выросли под разными небесными светилами и просто не могли так близко сойтись. Что он делал здесь? Ради какой цели служил этой страшной женщине?       Она почувствовала его тепло, а он ответил ей взглядом: «Я тоже тебя чувствую. Ты — самая прекрасная».       Он был из другого мира, и Рамут ощутила отголоски его родины. Яркий свет, слепяще-лучистый, и огромное поле — колышущийся ковёр цветов. Белые цветочки с жёлтыми серединками... Он протягивал к ней руки и звал туда с собой, и Рамут не могла не шагнуть следом. Они упали вместе на этот ковёр, и жаркие лучи обнимали их. Тёплая земля пела под ними, травы горьковато пахли. Рамут не могла разомкнуть век: слишком яркий мир, слишком ослепительное небо — чистое, без воронок... Она поняла, что за оттенок у его глаз. Они были цвета этого неба.       Ей почему-то всё время хотелось плакать, но слёзы мешались со смехом. Странный, рвущий душу сплав — предчувствие какой-то боли в грядущем... Рамут стояла, зажмурившись, в лучах этого необычайно яркого светила — не Макши — и смеялась-плакала, раскинув руки крыльями. А он обнимал её сзади и шептал что-то на незнакомом языке. Что-то ласковое, она это чувствовала сердцем. Сердцем, которое уже знало: будет боль. Но Рамут шагнула навстречу судьбе.       — Я согласна, — сказала она.       Его глаза сияли ей в ответ: «Я счастлив!» И не было радости теплее и слаще, чем видеть его счастливым, потому что он уже пережил много боли. За его плечами реяли призраки потерь и какая-то вечная, неисцелимая тоска. И Рамут, не раздумывая, шагнула ему навстречу, чтобы вылечить эту тоску. Она ещё не знала, сможет справиться или нет, но жаждала вступить в бой и отвоевать его счастье у прошлого. Он благодарил её взглядом, в котором мерцала ночная печаль: «Тебе не победить, милая Рамут».       Она не хотела верить, что борьба обречена на поражение. Нет, слишком прекрасно было это поле, пусть свет и слепил глаза, и ей хотелось увидеть этот жаркий и яркий мир воочию.       Но там будет боль, и это она тоже знала. Но она должна была хотя бы попытаться. А вдруг в чёрном пологе этой обречённости всё-таки светилась крошечная прореха, сквозь которую пробьётся луч спасения?       «Ты — необыкновенная», — улыбались ей его глаза, даже когда губы были сурово сомкнуты.       «Я помогу тебе, я обязательно верну тебе счастье», — стучало её сердце.       Он придерживал его биение рукой, устало закрыв глаза.       «Нет, милая. Ты — искорка света на моём пути... последняя. Ты — светлый воин, ты боец, но тебе не победить это. Но я счастлив, что встретил тебя. И буду счастлив назвать тебя любимой. Нам обоим будет больно, но я не в силах отказаться от тебя. Ты — мой глоток воздуха».       Это был её долг — долг целительницы, спасительницы. Она сделала всё, чтобы поставить на ноги матушку, приложила все усилия, чтобы пролить свет в душу Темани, а сейчас наставало время для очередной битвы, перед неизбежностью которой у неё холодело под коленями, как на краю пропасти. Битва была неотвратима, как смерть, и она дышала мраком страшных, останавливающих сердце потерь. Кто даст ей силы, кто выкует для неё доспехи? Рамут не знала, но вложила свою руку в ладонь Вука, когда он пригласил её на танец.       Этот танец не мог сравниться с тем, «украденным» свадебным танцем, не мог затмить его, но дополнял его и помогал лететь, как одно крыло помогает второму. Битва началась.       Когда они ехали домой, на матушке был новый мундир и наплечники, а доспехов Рамут не видел никто, но она уже облачилась в них.       — Знаешь, он чем-то напомнил мне твоего отца, — усмехнулась матушка. — Что-то есть в нём... такое.       Какое — она и сама не могла толком сказать, но сердце Рамут ёкнуло давней болью, от которой она, десятилетняя, рвала зубами подушку, услышав: «Нет его больше. Убили его». Её не было рядом с отцом, и смерть забрала его — она не смогла его спасти... Сейчас она была должна — обязана! — сделать всё, чтобы исправить это. Душа Вука сказала ей, что битва уже проиграна, но она вступала в неё, чтобы изменить это. Разбить неизбежность жаром своего сердца, сделать невероятное, объединить два мира, вдохнуть запах тех цветов и ощутить тепло той земли, не теряя при этом всего того, что она впитала и чему научилась здесь.       Именно поэтому Рамут и решилась оставить Дьярден, где она как врач уже была на хорошем счету, и начать всё сначала в столице. Перевод для матушки она просто выпросила: Дамрад почему-то хотела этого брака и легко согласилась... А может, она согласилась по другой причине, от которой матушка скалилась и еле сдерживала рык, а потом положила между собой и Рамут обнажённую саблю, когда им пришлось спать в одной постели. Впрочем, причины Дамрад не имели значения. Рамут чётко прощупывала в сердце лишь свои и только за ними следовала.       Они приехали домой поздно вечером. Темань только что вернулась с какого-то светского приёма и собиралась сесть за написание новой заметки в свою колонку, но, заслышав звон дома, спешно бросилась их встречать — прямо с пером за ухом.       — Ну, что? Я уж и не чаяла дождаться вас живыми...       — А что так? — усмехнулась Северга, снимая шляпу и стягивая перчатки. — Не на войну же мы отбывали, а только к Владычице.       — На войну — не так страшно, поверь, — молвила Темань, и уголки её губ горько и неприязненно дёрнулись.       — Всё в порядке, дорогая. — Матушка поцеловала супругу в щёку.       А Темань, зоркая на предмет нарядов, сразу приметила изменения в облачении матушки: и шляпа пышнее, и мундир другой, а сапоги — ослепнуть можно. И перчаток с алмазными пуговицами матушка раньше не носила... Всмотревшись в наплечники, она заулыбалась:       — Если не ошибаюсь, госпожа пятисотенный офицер?       — Так точно, — прищёлкнула матушка каблуками. Но получилось у неё как-то немного устало, горьковато-шутливо.       — Это надо обмыть! — воскликнула Темань. И добавила со смешком: — Дорогая, ты разрешишь мне махнуть две чарочки вместо одной?       — Погоди, это ещё не все новости, — сказала матушка.       Она села к камину и выпила чарку хлебной воды без закуски, зажмурилась на несколько мгновений. Темань переводила встревоженно-недоумевающий взгляд с неё на Рамут и обратно.       — Да что такое-то? Рамут, это как-то связано с этим женихом?       Рамут замялась, а матушка как раз собралась с мыслями для ответа.       — В целом, да. В мужья Рамут достаётся помощник Её Величества по особым поручениям... Вук. Признаюсь, я ожидала худшего, но он недурён. Но Дамрад поставила условие: со службы он не уходит и остаётся в столице, а Рамут переезжает к нему. Ну и... Так уж вышло, что меня тоже переводят служить в Ингильтвену.       Лицо Темани вытянулось маской каменного напряжения, резче проступили скулы, глаза колко сверкнули.       — То есть как — переводят?.. Ты уезжаешь?       Северга протянула к ней руку.       — Иди сюда.       Темань, натянутая стрункой, шагнула к креслу, и матушка сжала её пальцы.       — Не я, а мы, милая. Ты — моя жена, не будешь же ты жить отдельно... Мы переезжаем вместе с нашим домом, его переправят рабочие с зодчим. Местечко, куда его поставить, мы уже присмотрели. Насчёт работы для тебя — считай, что тоже всё улажено. Выберешь по своему вкусу — и должность твоя, Владычица дала слово. Начинать всё сначала на новом месте — непросто, но... так уж вышло. Я не просила о повышении, Дамрад сама настояла.       Темань медленно опустилась в соседнее кресло с таким выражением, будто завтра её должны взять под стражу, а вскоре казнить. Не спрашивая разрешения, она налила себе полную чарку хлебной воды и залпом вылила в себя, а следом — вторую. Северга придержала её за руку.       — Эй, эй, сладкая... Полегче.       — Я хочу напиться, — подрагивая и шевеля посеревшими губами, еле слышно пробормотала Темань. — В хлам. В... В полную... жопу.       — Я думала, ты и слов-то таких не знаешь, — усмехнулась матушка. И устало пошутила: — Ты в каком обществе вращаешься в последнее время? Наверно, не в таком уж высшем, судя по выражениям... Нет уж, прости. Не надо этого делать, тебе нельзя пить, моя родная.       — Да мне плевать! — пронзительно вскрикнула Темань, зажмурившись и вскинув руки, словно бы для удара по подлокотникам, но не ударила, а лишь вцепилась — так, что костяшки побелели. Её трясло мелкой дрожью.       Её крик отозвался звоном в ушах у Рамут, а матушка только сурово и ожесточённо сжала челюсти до желваков. Поднявшись на ноги, она остановилась перед супругой.       — Дорогая, встань, — сказала она.       Рамут хорошо знала этот подчёркнуто спокойный тон, в котором раскинулась снежная равнина. Это был приказ первой степени. До второй — и это Рамут тоже знала по своему опыту — дотягивать не следовало. Темань, всецело погружённая в свою нервную тряску, не повиновалась.       — Встань! — резко лопнула морозно-стальная струна — вторая степень.       Темань вздрогнула всем телом, испуганно побледнев, и поднялась. Теперь у неё тряслось всё: и губы, и пальцы, и слёзы на глазах. Она ждала, очевидно, пощёчины, но матушка раскрыла ей объятия.       — Иди ко мне, — сказала она уже другим, оттаявшим голосом, не оставлявшим сомнений в её намерениях.       Темань бросилась ей на грудь так, будто это были их последние объятия в жизни. Рыдающее дыхание срывалось с её губ, из-под зажмуренных век просачивались слёзы, а матушка поглаживала её по спине, приговаривая:       — Ну, ну... Всё, всё.       — Я не хочу... Пожалуйста, только не туда, не к Дамрад, — дрожа, шептала Темань. — Я боюсь её, я очень боюсь... Добром это не кончится!       «Просто твоя несравненная супруга почему-то не хочет меня видеть», — эхом отдались слова Владычицы в ушах Рамут.       — Она спрашивала обо мне? Спрашивала, почему я не приехала по её приглашению? — Плечи и шея Темани напряглись так, что ямки под ключицами провалились, будто у истощённой, а глаза стали совсем затравленными, несчастными.       Матушка, поглаживая её, пыталась эти напряжённые плечи расслабить, унять дрожь. Рамут думала, что она сейчас солжёт во имя успокоения супруги, но матушка проронила:       — Да, спрашивала. Мне пришлось соврать, что ты нездорова. Владычица сказала, что огорчена... Крошка, она ничего тебе не сделает, не бойся. Всё будет хорошо.       Она произнесла это приглушённо и твёрдо, но сама, похоже, не очень верила в свои слова. Темань снова вцепилась в неё, бледная, словно перед казнью.       — Ты бессильна, Северга, мы все бессильны... Она может уничтожить тебя, меня, Рамут... Кого угодно! Так же, как она сделала это с моей матушкой. Северга... Пожалуйста, разреши мне напиться... Или давай напьёмся вместе. Мне страшно!..       Матушка обняла её, поглаживая и покачивая, будто ребёнка, поцеловала в ухо.       — Нет, милая. Напиваться мы не будем. И бояться тоже.       Позже Рамут заглянула в рабочий кабинет Темани: та сидела за письменным столом и что-то строчила, устало подпирая ладонью лоб. Перо застопорилось вдруг, и Темань начала нервно черкать написанное, а потом и вовсе скомкала листок тонкими пальцами с холеными коготками. Швырнув комок в корзину, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.       — Не могу работать, — глухо проговорила она. — Мне заметку в утренний выпуск сдавать, а я совсем ничего не соображаю. И слова как будто разучилась в предложения составлять.       Рамут присела около стола и просто смотрела на Темань с улыбкой. Хотелось взять её на руки, как дитя, и качать, качать, пока она не заснёт... Хотелось пригладить эти встрёпанные нервы, разгладить несчастные морщинки между жалобно приподнятыми бровями. Темань как-то разом осунулась, будто после долгого голодания.       — Мне не дают покоя слова... Дамрад. — Имя Владычицы она произнесла с натугой, точно оно застревало у неё в горле, цепляясь острыми краями. — Что она ещё сказала насчёт моего отсутствия? Твоя матушка явно не всё мне говорит — не хочет, наверно, ещё больше расстраивать... Хотя куда уж больше. Меня всё это просто подкосило. Рамут! Ты была там и слышала. Что она говорила? Мне нужно знать, понимаешь? Чтобы быть готовой... — Темань вперила в девушку тревожно-измученный, умоляющий взгляд.       Рамут тоже не хотелось точно передавать всё сказанное Владычицей: нервы Темани и без того дрожали на предельном натяжении.       — Ну... Жаль, что ты не приехала... И что ей очень хотелось тебя увидеть, — ответила она. — Что-то в таком духе, я точно не помню.       «Она знает, что ты её боишься», — этим словам Рамут не дала сорваться со своего языка.       — И это всё? — Темань рвала листок бумаги на мелкие клочки дрожащими пальцами, и напряжение опять затаилось в тени её надключичных ямок. Её шея была открыта, и старые шрамы белыми полосами пересекали изящное горло.       Рамут накрыла её холодную руку своей, тёплой.       — Я правда уже не помню, тётя Темань. Это было в самом начале нашей встречи, потом Владычица представила нам с матушкой Вука, была долгая беседа... Потом ещё много всего. То, о чём ты спрашиваешь, как-то затерялось во всей этой куче... впечатлений. Я помню лишь смутно.       Темань с долгим усталым вздохом снова откинулась в кресле, взяла новый листок и принялась выводить на нём каракули.       — Я не могла поехать, — качая головой и испепеляя листок взглядом, проговорила она. — У меня при одной мысли о ней всё нутро каменеет и мертвеет. Я бы просто упала там замертво. Я не могла, просто не могла. И она наверняка запомнила это... И может ещё припомнить мне!       — Тётя Темань, не накручивай себя, — вздохнула Рамут. — Я не думаю, что это такое уж великое преступление, за которое надо жестоко карать.       Взгляд Темани зажёгся горькими, болезненными искорками.       — Я дочь преступницы, понимаешь? Моя матушка — заговорщица! И кончила свою жизнь на плахе. Дамрад... — Темань опять споткнулась на этом имени, — обещала, что членов её семьи преследовать не будет, но... От неё можно ждать всего. Поэтому я должна сидеть тихо и не высовываться. И подальше от Владычицы. Чтоб она забыла обо мне! Но она, похоже, не хочет забывать. И этот переезд... У меня такое чувство, что это — начало конца. Впрочем, ладно, — оборвала она себя, встряхивая волосами. — Довольно об этом. Рамут, послушай, у меня маленькая просьба... — Темань растянула губы в улыбке, заискивающе гладя руку девушки. — Твоя матушка ограничила меня в хмельном, дом не выдаёт мне больше одной чарки в день и держит закрытым винный погреб. До сегодняшнего дня я не думала о выпивке и не хотела её. Я думала, это ушло в прошлое, но жизнь, как видишь, опять толкает меня на эту тропинку. Не могла бы ты принести мне бутылочку вина? Мне очень нужно... Просто чтобы успокоиться. Мне надо работать, а я не могу расслабиться. Хлебной воды не надо, она слишком крепкая, я быстро напьюсь, а мне необходимо только немного ослабить этот тугой узел. Я просто... дышать не могу. Вот здесь всё стоит. — И Темань поднесла скрюченные пальцы к горлу, будто пыталась достать оттуда незримый комок.       Эта просьба легла печальной тяжестью на плечи Рамут. Она мягко высвободила руку.       — Тётя Темань, не надо. С этим шутки плохи. Не проси меня, я не стану помогать тебе губить себя.       — Мне просто надо чуть-чуть расслабиться! — плаксиво вскричала Темань, стукнув кулаками по столу и уронив голову на руки.       — Иди к матушке, — шепнула Рамут с улыбкой. — Пусть она тебя обнимет.       — Она уже спит, — простонала Темань. — Это не поможет... Мне нужно сосредоточиться и что-нибудь написать! Мне надо работать! Я должна что-то из себя выдавить к завтрашнему утру! В восемь придёт посыльный забирать статью в набор, а я что ему сдам? Пустые листки?! Или вот это?! — Темань достала из корзины смятый черновик, швырнула в угол.       — Ты так шумишь, сладкая, что тут даже если и захочешь — не уснёшь. — На пороге кабинета показалась матушка — в длинном подпоясанном халате, надетом поверх рубашки с шейным платком. — Пойдём-ка и в самом деле в кроватку, м? Выдавливать из себя можно только... сама понимаешь, что. Утром пораньше встанешь и на свежую голову за час управишься. Пошли.       — Северга, я должна работать сейчас... Утром я не успею! — Темань упиралась, сопротивляясь рукам, которые ласково, но твёрдо вынимали её из кресла.       — Всё ты успеешь, ты у нас умница. — Матушка подхватила супругу на руки и понесла прочь из кабинета. В дверях она обернулась и подмигнула Рамут. — И ты иди отдыхать, детка. Спокойной ночи.       Дни потекли в обычном порядке, Рамут снова окунулась в работу. За день она получала три-четыре вызова, ночами тоже случалось работать. Женщины как будто все сговорились рожать именно в тёмное время суток, а врачом хотели видеть непременно Рамут. Что ж, сама виновата: расклеила по городу рекламу своих услуг. «Г-жа Рамут, врач. Безболезненные роды, обработка ран, наложение швов с полным рассасыванием шрамов, устранение лицевых повреждений с сохранением внешности, лечение переломов, вывихов и костных изъянов, полное восстановление подвижности после перелома позвоночного столба. Безлекарственное обезболивание». Темань тоже в меру сил помогла, на светских приёмах распространяя визитки Рамут. Скоро её дела непременно пошли бы в гору, но теперь приходилось всё бросать.       Приехала женщина-зодчий с рабочими — для замеров. Сероглазая, щуплого телосложения, со строгой причёской и в скромном коричневом кафтане, госпожа Леглит совершенно не производила внушительного впечатления. Просто не верилось, что она была способна в одиночку поднять большую каменную постройку. Однако работала она быстро: каких-нибудь полчаса — и она уже набросала чертёж дома в разрезе со всеми размерами. Спускалась она и в погреб, и в подвал, осматривала всё и опять чертила, рисовала, записывала колонки цифр и одной лишь ей понятных обозначений. Матушка осведомилась:       — Всё будет точно? Дом встанет на место?       Госпожа Леглит, неразговорчивая и угрюмоватая, с вечно сведёнными тёмными бровями и остреньким лицом, хмыкнула.       — Сударыня, я как раз этим и занимаюсь... Забочусь о том, чтобы дом сел на новый фундамент, как на родной. Не изволь беспокоиться, всё встанет точно. Погреб будем делать такой же или желаешь расширить? Возможность есть.       — Да ни к чему расширять, наверно, — подумав, ответила матушка.       — Хорошо, оставляем такой же, — промычала себе под нос женщина-зодчий, что-то записывая. — Водоснабжение и водоотвод уже будут проложены, останется только подсоединить дом после установки. Ну, а в городскую сеть одушевлённых домов он впишется сам, и вы сразу же сможете заказывать доставку еды, вызывать повозку и пользоваться прочими услугами, требующими связи дома с городскими учреждениями обслуживания.       — А примерно в какие сроки всё будет готово? — спросила матушка. — Меня через месяц переводят на службу в столицу, и если вопрос с домом подвиснет...       — В течение месяца всё будет сделано. Даже раньше. — Госпожа Леглит что-то считала, и из-под её карандаша вылетали стройные столбики цифр. — Наша работа уже оплачена Её Величеством.       Чем ближе был день переезда, тем сильнее нервничала Темань. Она уволилась из новостного листка, сказав:       — Всё равно я ни о чём не могу думать. Даже работа опротивела. Люди опротивели, всё опротивело. Такое чувство, что жизнь кончилась.       Она не то что раскисла — разваливалась на части. Раздобыв в кабаке горячительное на вынос, она выпила всё на улице, но не рассчитала — перебрала до потери сознания. Матушка была на службе, а Рамут как раз вернулась с очередных родов и ополаскивалась в купели, когда раздался звон, и дом доложил:       «Госпожа, прибыли представители охраны общественного покоя».       Встревоженная, Рамут поспешно набросила халат и спустилась в переднюю. На крыльце мялся страж порядка, блестя пуговицами чёрного мундира.       — Сударыня, доброго вечера... — козырнул он. — Госпожа Темань здесь проживает?       — Здесь, но её сейчас нет дома, — ответила Рамут, чувствуя леденящее дыхание тревоги. И спросила глухо: — Что случилось?       — Дык... А дома её нету, потому что она некоторым образом... это самое... имела несчастье упасть без чувств на улице, находясь в... э-э... как это ни прискорбно, нетрезвом состоянии.       Страж докладывал смущённо, словно произошедшее вызывало у него искреннее и глубокое сожаление.       — За решётку-то её сажать — ну никак... рука не поднялась. Госпожа — такая уважаемая, такая... Кхм... Красивая. Ну, нельзя её было к этим всем засранцам — э-э, то есть, прошу прощения, нарушителям порядка — засовывать. Подумали сперва, что дурно с нею сделалось от нездоровья какого, а приподняли — пахнет... нетрезво так. Ну, и решили домой её доставить. Карточка вот у неё из кармана выпала. — Страж мял в пальцах визитку Темани. — Может, беда у неё какая, раз она так... кхм... набраться изволила. Да если ещё и за решётку загреметь... Неудобство может выйти. Не к лицу госпоже в этакие-то переплёты попадать.       У ворот стояла повозка, из которой второй страж выносил на руках бесчувственную Темань — в испачканной одежде, без шляпы, растрёпанную и с синяком под глазом. Расстроенной до леденящей дрожи Рамут оставалось только поблагодарить стражей, отнесшихся к Темани с такой чуткостью и пониманием, а саму незадачливую пьянчужку переодеть в чистое и уложить в постель. Судя по обширным мокрым пятнам на одежде, та валялась в какой-то грязной луже.       Пришлось обо всём рассказать вернувшейся со службы матушке. Слушала она молча, и с каждым словом её лицо суровело и каменело. Склонившись над спящей Теманью, она тяжело вздохнула. Ужинать она не стала, только выпила у камина чашку отвара тэи, влив в неё полчарки хлебной воды — согреть нутро. Долго сидела, устало заслонив лицо рукой.       — Матушка... — Рамут тронула её за плечо. — Ну, может, всё-таки съешь что-нибудь?       — Не хочется, детка. — Северга щурилась, будто от головной боли. Вздохнула: — Хуже всего то, что я не могу её ни ругать, ни отчитывать. Помочь и успокоить — тоже. Я не знаю, что нам с нею делать. У неё есть причины бояться Дамрад, и чем меньше расстояние между ними, тем этот страх будет сильнее. Скажи мне, Рамут, что я должна была сделать, когда Владычица вызвала нас к себе? Как поступить? Отказаться? Отвергнуть повышение, порвать подписанный приказ?       — Это я, наверно, виновата. — Осознание накрыло Рамут, как выстуженный морозом панцирь, сковало ей грудь. — Если б я не сказала, что не хочу расставаться с тобой...       Матушка вяло взмахнула пальцами, поморщилась.       — Не надо, не вини себя ни в чём. Этот приказ был готов ещё до нашего с тобой приезда, там число стояло — не день подписания, а день составления. Так что... Ты тут ни при чём, девочка. Всё уже было решено. Слушай... А ты как-нибудь своим внушением не можешь ей в мозги втемяшить, что пить хмельное — плохо? Ну, или сделать так, чтоб она к нему испытывала отвращение? Чтоб её от него рвало, к примеру?       — Я попробую, матушка, но не знаю, получится ли у меня, — сказала Рамут. — Я ничего подобного никогда не делала.       Как назло, ночью её опять вызвали на роды, и домой она вернулась только в семь утра — вымотанная до слабости в ногах и зябкой дрожи нервов. Матушка уже ушла на службу, а Темань, подавленная и болезненно бледная, пила в постели отвар тэи. Её тусклый, мутновато-усталый, как осеннее небо, взгляд выражал обречённость. Синяк уже сходил, осталась лишь небольшая желтизна с носовой стороны глазницы.       — Ты где приложиться-то так умудрилась? — Рамут присела рядом, осматривая остатки фингала.       — Не помню... Ударилась, наверно, обо что-то. О столб, кажется. — Чашка нервно звякала о блюдце в руках у Темани. — Ну, не в драке же я его получила, в самом деле! Я кулаками не машу... и не умею.       Слушая рассказ Рамут о том, как её вчера доставили домой заботливые стражи порядка, она прикладывала к щекам пальцы и загнанно шептала: «Какой позор... Как низко я пала...» Однако предложение о внушении она сразу отвергла.       — Нет, я не позволю ничего делать с моими мозгами. Даже из лучших побуждений. А уж если ты раньше этим не занималась, то тем более. Чем это может кончиться — неизвестно. Может, я вообще с ума сойду после этого...       Рамут оставалось только мягко успокаивать Темань — точно так же, как тогда, во время её болезни. Ничего особенного она не делала, просто сидела рядом, пропуская меж пальцев прядки её золотых волос, и веки Темани постепенно наливались тяжестью, а ресницы трепетали, готовые сомкнуться. Ничего внушать молодая целительница не пыталась, просто старалась снять это нервное напряжение, от которого у супруги её матушки твердела шея и углублялись ямки под ключицами. «Она пьёт от страха и беспокойства. Может быть, если она успокоится и расслабится, то и пить ей не захочется», — рассуждала про себя Рамут.       Темань задремала, и Рамут ещё некоторое время побыла с ней, мысленно развеивая незримое облако тревоги вокруг неё. Усталость одолевала её саму, и Рамут решила, что хоть пару часов отдыха стоило попытаться выкроить. Не тратя времени на купель, она упала в постель и провалилась в крепкий сон.       Вздремнуть удалось не более часа: Рамут поднял звонок дома, оповещавший о новом посетителе. Ощущение было такое, будто острый крюк подцепил её за рёбра и выдернул из зыбкой и вязкой трясины. Несколько мгновений Рамут приходила в себя, попутно обнаружив, что легла спать не раздеваясь. Одежда помялась, конечно, но она могла встретить больного незамедлительно. Наскоро приведя в порядок волосы, Рамут устремилась по лестнице вниз.       Её помощь требовалась очередной жертве поединка. Бледного и забрызганного кровью, трясущегося златокудрого красавчика вели под руки двое его пьяных приятелей.       — Госпожа врач... Ик! Пришей ему, пожалуйста, руку!       Запястье пострадавшего было перетянуто ремнём, а отрубленная кисть торчала у него из кармана. Рамут устало поморщилась: эти праздные забияки не вызывали у неё ничего, кроме глухого раздражения, но лечить она была обязана всех обратившихся без исключения.       — Проходите в кабинет. Сюда, пожалуйста, — пригласила она учтиво.       Приятели, выписывая ногами кренделя, кое-как помогли златокудрому бедолаге вскарабкаться на операционное кресло.       — Держись, старик, — подбадривали они его. — Сейчас тебе госпожа врач всё пришьёт...       — Выйдите за дверь, — холодно велела Рамут. — И ждите в гостиной.       Пострадавший, едва оказавшись в кресле, блеванул на пол: как и его дружки, он был изрядно пьян. Рамут с каменным лицом велела дому убрать за ним, а сама принялась готовить всё необходимое для пришивания руки.       — Святая печёнка Махруд, как больно!       Рамут сделала обезболивание, и пострадавший затих с остекленевшим взглядом. Наложив тонкую плёнку хмари на срез запястья для остановки крови, она взялась за дело. Недосып сказывался гулом в голове, наползал звенящим колпаком, но Рамут было не впервой так работать. Сосредотачиваться она умела.       Способность навиев к восстановлению после повреждений была столь велика, что не требовалась даже большая тщательность при соединении тканей. Нервы и кости Рамут сращивала своим целительским воздействием, крупные сосуды схватывала парой-тройкой стежков, а сеть мелких должна была заново вырасти сама. Кисть между тем оживала: мертвенная бледность уходила, уступая место здоровому цвету. Убедившись, что кровообращение в конечности восстановилось, Рамут наложила последние швы на кожу и немного пошлифовала будущий рубец пальцами, чтобы он рассосался без следа, после чего покрыла руку плёнкой хмари и наложила гипсовую повязку. Сняв увеличительные окуляры, она опустилась в изнеможении на стул. Щелчок пальцами — и оцепенение обезболивания покинуло тело больного.       — Готово, — сказала Рамут дуэлянту, похлопывая его по бледноватым щекам. — Повязку не трогать. Через сутки — ко мне, будем снимать.       Денег ни у самого пострадавшего, ни у его друзей с собой не оказалось: видно, всё пропили-прогуляли.       — Хорошо, счёт за лечение я вышлю на дом, — вздохнула Рамут. — Назови место своего проживания, любезнейший.       Счета обычно оплачивались либо супругами, либо матушками этих бездельников. Свернув и запечатав бумагу, Рамут вложила её в щель домашнего почтового ящика и отдала распоряжение:       — Дом, отправить.       «Будет сделано, госпожа».       Счёт ушёл по письмоводу в городское почтовое отделение. Нетрезвого пострадавшего после обезболивания окончательно развезло, и Рамут пришлось вызывать для него повозку. Дружки, пошатываясь, рассыпались в благодарностях, а целительница про себя думала не без досады о том, что придётся, пожалуй, завтра самой навещать этого шалопая, чтобы снять гипс. Сейчас он вряд ли что-то услышал и запомнил.       Вечером у матушки состоялся серьёзный разговор с супругой. Огонь потрескивал в камине, отражаясь угрюмо-колючими искорками в её льдисто-светлых глазах, отвар тэи янтарно золотился в чашках.       — Дорогая, если в тебе сохранилась хоть капля достоинства, ты больше не будешь так поступать.       Сквозь спокойствие снежной равнины в голосе матушки морозной звёздочкой звенела усталая печаль. Темань потирала круговыми движениями виски, уставившись застывшим, безжизненным взором на пламя.       — Я уже не знаю, что от меня осталось, — пепельно-горестным, севшим голосом пробормотала она. — Иногда мне кажется, что меня уже нет.       — Милая... — начала матушка.       — Нет, Северга, не надо. — Темань измученно зажмурила глаза, накрывая сомкнутые веки дрожащими пальцами. — Не утруждайся успокаивать меня и обнадёживать. Заверения в том, что всё будет хорошо, звучат глупо и жалко. Ничего хорошего впереди не предвидится. У меня вот здесь ледяной ком предчувствия какой-то беды. — Ладонь Темани легла на грудь, зарывшись в кружева.       Лицо матушки застыло, сурово заострилось, под сведёнными в одну тёмную линию бровями залегла мрачная тень, а складки у губ обозначились резко и горько. Она не могла ничем утешить Темань, не находила для неё ободряющих слов.       — Ладно, пошли спать, — только и смогла она проронить. — Поживём — увидим.       Предчувствие беды поселилось в доме призраком с большими тревожными глазами, который таился в каждом углу, дышал тоской и осенней бесприютностью. Темань больше не напивалась, но целыми днями просиживала в кабинете за рабочим столом, ударившись в сочинение стихов. Нервные, скачущие строчки были исполнены тягучей безысходности и безнадёги, из них таращила свои пустые глазницы смерть. Комкая листки, Темань швыряла их в корзину, запускала тонкие, беспокойные пальцы себе в волосы и подолгу сидела за столом с застывшим взглядом. Оттаяв, снова принималась строчить, грызла перо, расхаживала по комнате... А порой, возвращаясь с очередного вызова, Рамут заставала её плачущей, с неубранными волосами, беспорядочно распущенными по плечам и спине. Неугомонная жажда помогать страждущим заставляла целительницу забывать усталость и бросаться к ней на выручку. Её чудотворные руки мяли плечи Темани, чуткие пальцы рвали густые леденящие нити незримой паутины, окутавшей голову матушкиной супруги: так Рамут чувствовала эту тоску. Слёзы Темани высыхали, она грустно и благодарно улыбалась, пила отвар тэи — чашку за чашкой, со сливками и без. И снова строчила и строчила без конца. Свои стихи она называла унылой слякотью, а однажды сгребла листки в кучу и швырнула в камин. Матушка склонилась над нею, плачущей в кресле, поцеловала в золотистую макушку.       — Ну, зачем же ты так? Писала, писала — и вот, здрасьте вам...       — Ничего светлого и прекрасного в моём бумагомарательстве нет, — надломленно и устало ответила Темань, зябко и угловато поводя плечами. — Никакой художественной ценности, одна тоска и нытьё. Туда им и дорога...       Рамут было некогда тосковать, вызовы шли один за другим: отрубленные конечности, расквашенные лица, вспоротые животы и бессчётные роженицы. Для каждой из этих женщин радость материнства была больше, чем что-либо на свете; у первородящих в глазах плескался страх и боль, будто они переживали нечто, чего не случалось до них ни с кем и никогда. И они не могли понять, почему Рамут так невозмутимо, непробиваемо и непоколебимо спокойна, будто увенчанная снежной мудростью гора. Ответ был прост: её, видевшую таинство деторождения не одну сотню раз, уже ничто не могло впечатлить. Каждые четвёртые роды приходилось завершать разрезом; свою сноровку в этой операции Рамут отточила до совершенства, а особый способ обезболивания женщинам очень нравился. Довольные мамочки советовали Рамут своим подругам и знакомым как «чудо-врача, которая забирает всю боль в кулак».       Наконец настал день переезда. Госпожа Леглит с рабочими пришла рано утром; пока эти ребята отсоединяли трубы в подвале, женщина-зодчий не отказалась выпить чашечку отвара тэи с круглым сахарным печеньем.       — Вы можете не покидать дом во время передвижения, есть и спать как обычно, — сказала она. — Дорога займёт не более пяти-шести дней.       Во дворе рабочие соорудили из досок что-то вроде плота, на который водрузили две огромные ёмкости — цилиндрические баллоны размером с небольшую комнату. Помост прикрепили к стене дома.       — Это переносное устройство водоснабжения замкнутого вида, — пояснила госпожа Леглит. — Оно предназначено для использования домами во время передвижения на большие расстояния. Из одной ёмкости вы будете потреблять воду для своих нужд, а во вторую будет сливаться отработанная. Пройдя через несколько очистителей, она снова поступит в начальную ёмкость. Насчёт чистоты не беспокойтесь — кристальная. Парни будут следить за работой очистителей и поддерживать качество вашей воды на должном уровне. Всё необходимое для этого у нас есть.       Очистители были встроены в трубу, соединявшую ёмкости, а в качестве фильтров в них использовалась сгущённая хмарь. Задача рабочих состояла в своевременной их замене и очистке на протяжении всего переезда. Одушевлённый дом успешно подключился к водяному устройству, испытал насосы — всё работало исправно. В кладовке-охладителе хранился недельный запас пищи — можно было отправляться в путь.       — Готово, госпожа Леглит, — сказал заглянувший в дом рабочий. — Можешь подымать дом.       Это было впечатляющее зрелище. Женщина-зодчий, с виду совсем не казавшаяся могучей, встала на дорожке перед домом, и её лицо стало сосредоточенно-замкнутым, брови нахмурились, веки сомкнулись. Рамут, наблюдавшая в окно за её действиями, услышала какой-то треск и хруст, и пол дрогнул у неё под ногами. Руки госпожи Леглит сделали рубящее движение по горизонтали, и Темань от громкого «крак!» вздрогнула и охнула.       — Не пугайтесь, это дом отделился от фундамента, — успокоила госпожа Леглит, вскакивая на крыльцо.       Стоя на крыльце с непроницаемым лицом, она легонько взмахнула руками вверх, и дом действительно начал подниматься. Темань боязливо зажмурилась, вжавшись в кресло, а Рамут с матушкой с любопытством наблюдали, как земля удалялась, а соседние дома уходили вниз. Помост с водяными ёмкостями, поддерживаемый подушкой из хмари, двигался на том же уровне.       — Милая, ну что ты там съёжилась? — усмехнулась Северга, оборачиваясь к оробевшей супруге. — Подойди, глянь в окошко: мы летим!       — Нет, я не встану из этого кресла, пока мы не окажемся на земле, — пробормотала та, бледная от страха.       — Трусиха, — хмыкнула матушка.       Они летели над городом. Дом плыл со скоростью повозки с носильщиками, и его движение отличалось ровным, нешатким ходом: можно было спокойно ступать по полу, не опасаясь крена. Госпожа Леглит, подложив подушечку, сидела на ступеньках и задумчиво глядела вдаль. Казалось, будто она просто любуется видами, но на самом деле неулыбчивая женщина-зодчий в строгом коричнево-сером наряде сосредоточенно управляла полётом дома. Стояли тёплые осенние деньки, и входная дверь оставалась открытой. Рамут захотелось ощутить полёт вплотную, чтобы ветер трепал волосы и гладил лицо, и она остановилась в дверном проёме.       — Я не помешаю, если присяду рядом? — спросила она у госпожи Леглит.       — Ничуть, — коротко проронила та.       — Осторожно, не упади! — встрепенулась Темань в своём кресле.       Рамут только засмеялась. Выросшая среди гор, высоты она не боялась, а потому наслаждалась щекочущим, будоражащим чувством полёта, сидя на ступеньках рядом с Леглит и подставляя лицо мягким струям встречного воздуха. Матушка остановилась у них за спинами.       — Я много чего в жизни повидала, но прямо в доме ещё не доводилось путешествовать, — проговорила она.       Они летели уже за пределами города: внизу серела лента дороги. Госпожа Леглит время от времени сверялась с картой, а предложенный ей полдник съела, не отрываясь от управления. Она придерживалась проложенных дорог, не поддаваясь соблазну срезать путь, дабы не сбиться с курса.       Дом опускался на землю, только когда госпоже Леглит требовалось посетить уборную или поспать. Для сна ей хватало трёх часов.       Темань в первый день и правда не вставала с кресла очень долго — сидела, вцепившись в подлокотники. Она смогла только выпить пару чашек отвара тэи и съесть несколько печений. Матушка подтрунивала над ней:       — Ничего, по нужде захочешь — встанешь.       Темань лишь возмущённо таращила глаза от её грубоватых шуток, но Северга оказалась права: когда Темани потребовалось в уборную, встать всё-таки пришлось. Сперва она очень осторожно приподнялась и долго стояла в таком скрюченном положении, боясь оторвать руки от подлокотников, и вид у неё при этом был несчастный и испуганный.       — Смотри, не сделай со страху все дела прямо тут, — ухмыльнулась матушка.       — Ах, прекрати свои неприличные шуточки! — поморщилась Темань, пробуя разжать руки и отпустить кресло.       Движение дома было почти незаметным, если не смотреть в окно. Пол не накренялся под ногами, и Темань, медленно выпрямившись во весь рост, сделала первый неуверенный шажок. Её взгляд упал в окно, за которым плыл лесок, и тут же Темань зашаталась.       — Ах, у меня кружится голова!       Северга откровенно потешалась над ней, покатываясь со смеху, а Рамут, сострадая её мучениям, подошла и поддержала Темань под руку.       — Не бойся, — сказала она. — Представь, что мы просто едем в огромной повозке.       — Повозку несут носильщики, — прошептала Темань, жмурясь и вцепившись в руку Рамут судорожной хваткой. — А дом летит... сам по себе! Мой разум не может этого постичь.       Она стояла в уморительной позе — на полусогнутых ногах, с далеко отставленным задом, плотно зажмурив глаза. Матушка беззлобно похохатывала, наблюдая за полётом у окна.       — Не смешно, Северга! — плаксиво простонала Темань.       — Хватит уже трястись, дурочка, — хмыкнула матушка.       Сжалившись, она просто подхватила супругу на руки и отнесла туда, куда той было надобно.       Они пообедали и поужинали в обычном порядке. На ночь госпожа Леглит опустила дом на землю — среди луга, у обочины дороги. Рабочие разместились на ночлег в гостевых спальнях, а Темань наконец вздохнула свободно, ощутив себя на твёрдой почве.       В постели Рамут думала о предстоящей свадьбе, о будущей жизни в Ингильтвене, о Вуке. Его глаза напоминали об ослепительно-голубом небе того, другого мира, откуда он был родом, и у Рамут сладко щемило в груди от удивительной чистоты этого небосвода. Это чувство чем-то напоминало полёт — такое же щекотное и будоражащее. Иногда её мысли, беспорядочно блуждая, переключались на госпожу Леглит; сквозь замкнутость, сухость и строгость в её облике всё же проступало что-то приятное. Женщина-зодчий нравилась Рамут своей увлечённостью и преданностью работе, своё дело она явно знала превосходно и отдавала ему всю себя.       Леглит вся словно бы состояла из углов — от твёрдых, острых черт лица до сухощавой, подтянутой фигуры, но то мягкое спокойствие и уверенность, с которыми она управляла домом, передавались даже нервной Темани, и понемногу страх падения у матушкиной супруги прошёл. Она выкарабкалась из состояния испуганно сжатого комочка и начала оказывать Леглит всяческие знаки заботы и гостеприимства: то подносила чашечку отвара тэи, то беспокоилась о том, не утомилась ли женщина-зодчий, и не пора ли сделать привал. Как-то проснувшись ночью, Рамут услышала голоса: Темань и Леглит беседовали. Супруга матушки растягивала свой единственный бокал вина, разрешённый ей в сутки, а управительница «воздушного судна» пила отвар: во время выполнения своих обязанностей она от горячительного воздерживалась. Разговор шёл о какой-то книге — о её достоинствах и недостатках, об идеях и вопросах, затронутых в ней. Леглит в своих рассуждениях проявляла глубину и проницательность ума, в каждом её высказывании отражался широкий кругозор и учёность, и в глазах Темани сияло нескрываемое удовольствие. Она нашла достойную собеседницу — утончённую, образованную, умную.       — Ох, что-то заболтались мы, — со смешком молвила Темань, поблёскивая в глубине глаз тёплыми отсветами каминного пламени. — Уже второй час ночи, а я легкомысленно отнимаю время у твоего отдыха!       — Беседуя с тобой, госпожа Темань, я и так отдыхаю, — молвила женщина-зодчий в ответ с учтивым кивком. — Приятный и содержательный разговор — чем не отдохновение?       — На разговоры тоже затрачиваются силы. И ничто их так не восстанавливает, как сон. — Темань поднялась на ноги, глядя на Леглит с лёгкой, чарующе-ласковой улыбкой.       Она была сама собой — впервые с того дня, когда прозвучало тревожащее известие о переезде. Стоило ей забыться, расслабиться — и её изящное, обволакивающее, голубоглазое и золотоволосое очарование пробудилось, подняло голову и раскрылось, точно цветок. И оно свершило маленькое чудо: также встав со своего кресла, серьёзная и хмурая Леглит улыбнулась в ответ. Улыбка очень красила её лицо, озаряла отблеском мягкого обаяния, да что там — просто преображала весь облик трудолюбивой, собранной и строгой женщины-зодчего. Ярким лучом она высветила ранее невидимое взгляду, а именно — то, что Леглит была в целом весьма недурна собой, просто привычка к каменно-суровому выражению набрасывала холодную тень на её лицо, омрачая его и лишая привлекательности.       — Я могла бы беседовать с тобой бесконечно, госпожа Темань, — сказала она с поклоном. — Но ты права: отдых действительно необходим. Прежде всего — тебе. А я себя не чувствую особенно уставшей и уступаю лишь потому, что в сне нуждаешься ты.       На этом они и распрощались, разойдясь по постелям. Матушка в это время, приняв на грудь кувшинчик хлебной воды, крепко спала. Её саму не особенно радовал ни этот переезд, ни повышение по службе; она словно бы принимала это как неизбежное зло, как навязанную ей правительницей Длани обузу. Ради чего она терпела это и заключала сделку с собственным несгибаемым, цельным, строптивым «я»? Ответ был очевиден: ради неё, ради Рамут — чтобы не разлучаться с нею. По словам Северги, наплечники пятисотенного ей были «как волку второй хвост», она отлично себя чувствовала в своём предыдущем чине, но раз уж вся эта затея со свадьбой так обернулась, ничего не поделаешь. Угнетённое настроение Темани не прибавляло ей радости, и она, не зная, как утешить супругу, сама пребывала в мрачном расположении духа. Ограничивая Темань в горячительном, она обычно и сама старалась не злоупотреблять в присутствии супруги, но тут у неё внутри что-то дрогнуло, и на протяжение всей дороги Северга изрядно налегала на хмельное. По её признанию, оно помогало ей уснуть.       А Темань как будто действительно взяла себя в руки. Даже вредный пример Северги не сбивал её с пути истинного, и она ни разу не попросила у Рамут тайком бутылочку — видимо, держала лицо в присутствии женщины-зодчего. Северга в их с Леглит беседах почти не участвовала, больше слушала, да и то вполуха, хмуро и рассеянно, окутанная мрачным облаком своих мыслей. Леглит обмолвилась, что училась основам зодчества по учебнику, написанному Воромью, и только это вызвало в глазах матушки некоторое оживление. Рамут показалось, что Северге было приятно это услышать.       Склонившись однажды над матушкой, лежавшей на постели во власти хмельной дрёмы, девушка ощущала сердцем тревожный холодок сомнения: а нужно ли это всё? Правильно ли, если все от этого решения не особенно-то счастливы?.. Тоскливым эхом неизбежность гулко отдавалась в груди: назад уже не повернуть. Приказ о переводе матушки в столицу подписан, приготовления к свадьбе шли полным ходом... А кроме того, Рамут не могла подвести Вука. Она не могла предать мечту о ярком мире с голубым небом и бесконечными полями бело-жёлтых цветов. Долг целительницы звал её в битву за душу Вука; будущий супруг сказал, что всё уже предрешено, всё давно проиграно, но Рамут не помышляла о том, чтобы сдаться заранее, даже не попытавшись. В эти странные, по-осеннему бесприютные, тягуче-тревожные дни она понимала ясно, как никогда ранее: вот для чего она была рождена. Изменить неизбежное, победить непобедимое.       — О чём задумалась, детка?       Матушка, пробудившись, глядела на неё из-под тяжело набрякших, усталых век. Душа Рамут отозвалась нежным, острым беспокойством: под силу ли матушке то, что на неё возлагали? Она казалась утомлённой, выдохшейся, придавленной незримой тяжестью... Какой-то постаревшей даже. Снесёт ли она новое бремя? В порыве сострадания Рамут коснулась ладонями матушкиных щёк, ласково склоняясь над нею.       — Я должна это сделать. Должна его спасти, — прошептала она, выплёскивая тёплый, влажно-солёный ком своих чувств. — В нём есть какая-то боль, матушка. И я должна попытаться эту боль исцелить. Вук... он не совсем такой, каким кажется на первый взгляд. В нём — живая, страдающая душа. Он не верит в то, что я могу ему помочь, но я считаю иначе. Он не зря потянулся ко мне! Не зря наши с ним пути пересеклись! И я должна сделать всё... Всё, что в моих силах. Всё возможное... И невозможное тоже.       — Ты всё делаешь верно, милая. — Усталая полуулыбка тронула суровые губы матушки, а жёсткие пальцы в ответ на ласку Рамут коснулись её щеки. — Хоть я и пытаюсь оградить тебя от военной стези, но в душе ты — боец, как и я. Не думай о том, победишь ты или проиграешь. Просто делай то, что велит тебе сердце. Иногда вера творит чудеса.       Две тёплые слезинки упали из глаз улыбающейся Рамут на матушкины щёки.       — Матушка... Я знаю, ты делаешь всё ради меня... Я тебя никогда не покину, никогда не забуду. Ты — моя, а я — твоя, помнишь? — Губы шевелились вблизи губ, дыхание смешивалось, ласкающие пальцы встречались и вздрагивали, сталкиваясь. — Так будет всегда, вечно! Никто не сможет затмить в моём сердце тебя!       В жарком сердечном порыве, охватившем душу яркой вспышкой, Рамут покрывала лицо матушки исступлёнными поцелуями, а та, приподнявшись на локте, отвечала ей тем же. Дыхание Северги горьковато отдавало хмельным, но для Рамут это не имело значения. Она и сама будто опьянела от чувств.       — Я люблю тебя, — шептала матушка, пригибая голову Рамут к себе и вжимаясь жёсткими губами в её щёки, лоб, брови. — Я уже не боюсь говорить это, ты отучила меня бояться, укротила зверя, и он теперь — твой ручной щеночек... Я люблю тебя, детка. Только ты, ты одна, моя единственная... Люблю тебя...       Рамут, купаясь в этих быстрых, щекотно дышащих «люблю», плакала и смеялась, получала поцелуи и сама целовала в ответ. А в дверях спальни, прислонившись к косяку, стояла Темань.       — Кхм... Простите, я, наверно, не вовремя, — проговорила она. — Я лягу в гостевой спальне.       Неестественно прямая, точно аршин проглотила, матушкина супруга развернулась и ушла. Северга зарылась лицом в волосы Рамут, рыкнула.       — Как меня бесит это её кривлянье и показушная ревность! Дура... Иного слова не могу подобрать. Учёная, образованная, но — дура.       Рамут вздохнула, уткнулась в её лоб своим.       — Матушка... Просто скажи хоть раз и ей, что любишь.       Дом стоял на земле, пока госпожа Леглит давала себе небольшой отдых — сидела в библиотеке с книгой и чашкой душистого отвара тэи. При появлении Рамут она собралась было учтиво встать, но та, присев в другое кресло, с улыбкой махнула рукой: сиди, мол. На весь дом раздался громовой рёв Северги:       — Темань! Какая, к драмаукам, гостевая спальня?! Ты моя жена, и твоё место — в моей постели!       Та что-то отвечала ей невнятно и плаксиво-нервно, но вскоре воцарилась тишина. Женщина-зодчий, озадаченно пошевелив бровями и отставив в сторону пустую чашку, закрыла книгу.       — Кхм... Мне это показалось, или многоуважаемая хозяйка дома грубовато обращается со своей супругой? — молвила она.       — Не обращай внимания, госпожа Леглит, — улыбнулась Рамут. — Такая уж у них любовь.       Они прибыли в столицу на шестую ночь путешествия. Моросил осенний дождь, и госпожа Леглит, стоя на крыльце, куталась в плащ с поднятым наголовьем. Из-под низко надвинутых полей шляпы она всматривалась в излучающие прохладно-молочный свет улицы. Перед Рамут раскинулся огромный город, озарённый ночным сиянием, и сердце холодило дыхание неизвестности. Как примет её столица? Уж наверняка не с распростёртыми объятиями. Придётся завоёвывать доверие этой своенравной, пресыщенной красавицы, изобиловавшей величественными зданиями, исполинскими статуями и множеством великолепных, разбитых с изысканной правильностью общественных садов. Вот где раздолье для приятных прогулок! Город пересекала петлёй холодно блестящая излучина реки; по огороженной набережной прохаживались жители — Рамут видела свысока крошечные фигурки.       — Ну, вот мы и почти на месте, — пробормотала себе под нос госпожа Леглит задумчиво.       — Ингильтвена — твой родной город? — полюбопытствовала Рамут.       — Нет, я родилась далеко от столицы, в маленьком городке, похожем на Дьярден, — ответила женщина-зодчий. — А учиться приехала сюда. Выучилась, осталась работать. Возможности для раскрытия себя тут большие — гораздо шире, чем в окраинных городишках. Но и крутиться надо: Ингильтвена не принимает ленивцев и небокоптителей, любящих поваляться в постели полдня. Тут или работаешь на пределе своих сил, или окажешься на дне жизни. Впрочем, как и везде, наверно... Просто столица — более жестокая, не прощает ошибок и расхлябанности. Процветают в ней те, у кого есть ум и деловая хватка. Но, думаю, ты не из неудачниц. Тебе понравится здесь.       — Не знаю, — поёжилась Рамут, тоже запахнув плащ поплотнее. — Я выросла в деревне, а в городе мне неуютно. Но, как и тебя, учёба и работа увели меня далеко от родной усадьбы. А в столицу я перебираюсь из-за свадьбы — к будущему мужу.       — Поздравляю с этим счастливым событием, — проронила Леглит с кратким поклоном-кивком. — А я из-за своей работы вряд ли когда-нибудь обзаведусь семьёй... Дело отнимает все силы и время.       — А если влюбишься? — улыбнулась Рамут.       Леглит стрельнула взглядом из-под вскинувшихся ресниц. В глубине её зрачков зажглась беспокойная искорка, словно Рамут задела в её душе какую-то потаённую струнку. Погасив её нарочито сосредоточенным прищуром, женщина-зодчий хмыкнула:       — Если это и случится, то, скорее всего, как-нибудь... нелепо. И ничем хорошим не кончится. — И оборвала себя: — Ну, полно, ни к чему думать об этом. Мы уже приближаемся к новому «месту жительства» вашего дома.       Матушке с Теманью предстояло поселиться на тихой окраине, чем-то похожей на Дьярден. Ничто здесь не напоминало о том, что это спокойное захолустье — тоже часть столицы. Особняки стояли далеко друг от друга, окружённые небольшими садами, а на свободном участке зиял навстречу небу новый фундамент, выполненный по точным меркам. Дом завис над ним, и госпожа Леглит соскочила с крыльца. Рабочие перекрыли трубы и отсоединили передвижное водоснабжение, быстро покрыли фундамент скрепляющим раствором, и женщина-зодчий ловко и точно посадила дом. Рамут почувствовала лишь краткую дрожь пола под ногами да услышала лёгкое звяканье чашки о блюдце: дом встал на своё место.       — Милочка, пусть твоя матушка с супругой поднимутся с постели, им нужно присутствовать при завершающей части работ. И подписать акт сдачи-приёмки, — обратилась Леглит к Рамут.       Темань, как все нервные натуры, проснулась мгновенно, едва ощутив толчок при опускании дома на каменное основание. Когда Рамут поднялась наверх, она уже выходила из спальни, затягивая пояс халата. Севергу пришлось тормошить и расталкивать.       — Уже всё? Приехали? — хрустнув шейными позвонками, спросила она спросонок.       — Да, сейчас ведутся завершающие работы, — сообщила Рамут. — Тебе с тётей Теманью надо подписать бумагу.       Матушка оделась и вышла. Леглит показала ей едва заметный шов — место соединения дома с фундаментом; также они осмотрели подвал, после чего матушка поставила подпись в знак того, что нареканий к качеству выполнения работ у неё нет. Дом успешно подключился к сети одушевлённых домов Ингильтвены, и его можно было считать полностью «прижившимся» на новом месте. Темань, ёжась во дворе на осеннем ветру, смотрела в тёмное небо с воронкой. Оно отражалось в её глазах тревожной бездной.       — Госпожа Темань...       Леглит подошла к ней, чтобы попрощаться. Золотоволосая матушкина супруга сморгнула из взгляда грустную растерянность и подарила женщине-зодчему обворожительную улыбку.       — Было приятно познакомиться с тобой, любезная Леглит, — молвила она, с поклоном подавая ей руку. — Мы несказанно благодарны тебе за проделанную тобой работу. Не откажись отужинать с нами! Впрочем, нам ещё предстоит освоиться тут... На это уйдёт некоторое время. Как насчёт будущего вторника?       — Хм... — Леглит озадаченно тронула подбородок, чуть улыбнулась. — Благодарю за приглашение. Думаю, я смогу. Но если что-то не получится, я заранее сообщу.       Она задержала руку Темани в своей несколько дольше необходимого, будто замешкавшись, и в её глазах проступило задумчивое восхищение. Матушка, словно не заметив этого, обменялась с женщиной-зодчим рукопожатием и заверила, что будет рада видеть её за своим столом. Кажется, она в память о своей родительнице питала ко всем зодчим особое отношение.       Несколько дней прошли в суете и хлопотах новоселья. Матушка вступала в новую должность, Темань знакомилась с новыми соседями, то приглашая их на чашечку отвара, то нанося ответные визиты. Рамут, не желая оставаться праздной, сразу же принялась прощупывать почву насчёт работы. Конечно, следовало заявить о себе. Первым делом она посетила врачебное общество Ингильтвены, располагавшееся на первом этаже большого конторского здания в деловом центре города. Общество располагало несколькими помещениями: научной библиотекой, залом для лекций, хирургическими залами, приёмным покоем для больных (с отдельным крыльцом), а также клубом для отдыха. Проходя мимо последнего, Рамут в открытую дверь увидела расположившихся в креслах женщин-врачей, которые проводили время за неспешной беседой и втягиванием дыма курительной смеси. В Дьярдене Рамут только слышала об этом зелье: в их с матушкой маленьком городе достать его было невозможно. Кашлянув от царапанья в горле, Рамут привлекла к себе внимание рослой сероглазой госпожи, выделявшейся среди остальных чувственно-красивым, волевым лицом и звучным бархатистым голосом. Сидела она, закинув одну длинную ногу на другую, и голенище её щегольского сапога блестело, покачиваясь. Пальцами правой руки она нетерпеливо барабанила по подлокотнику — видно, спешила куда-то или просто не любила подолгу сидеть без дела. Безупречно накрахмаленное кружево рукавов и воротника сияло свежестью утреннего инея, а пепельно-русые волосы падали мягкими волнами на её плечи. Красота её не была жеманно-слащавой — она дышала силой, решительностью, жаждой деятельности. Смутившись от пронзительно-умного, испытующего взгляда незнакомки, Рамут поприветствовала её кратким полупоклоном и поспешила дальше.       — Госпожа, позволь представиться: меня зовут Мервинг. Можно узнать твоё имя и цель прихода? — осведомилась белокурая девушка-секретарь, поднимаясь из-за стола в уютном уголке, огороженном шкафами.       — Меня зовут Рамут, я врач, — представилась молодая целительница. — Я только что приехала в Ингильтвену и хотела бы засвидетельствовать своё почтение этому Обществу и вступить в него. Ну, и оставить сведения о себе, если можно.       — О, добро пожаловать, сударыня! — блеснула Мервинг молочно-белыми клыками в любезной улыбке. — В таком случае необходимо завести личное дело на тебя. У нас такой порядок. В дело заносятся личные сведения и врачебные достижения каждого члена Общества.       Она достала из ящика шкафа большую чистую тетрадь с плотными корочками и записала на первой странице имя, место рождения и проживания Рамут.       — Я вскоре сменю место жительства, — предупредила та. — Мне предстоит свадьба и переезд в новый дом.       — Поздравляю, сударыня! — опять блеснула улыбкой секретарь. — Благодарю за предупреждение! Все изменения мы внесём своевременно, как только ты сама соизволишь о них сообщить.       Секретарь внесла в дело учебное заведение, которое окончила Рамут, а также краткие сведения о её рабочем опыте в Дьярдене.       — М-м, весьма солидно для молодого врача! — уважительно покивала она головой.       Для вступления в Общество Рамут следовало заплатить небольшую сумму, а также уплачивать ежемесячные взносы. Размер зависел от опыта и заработка. Молодые врачи платили меньше, опытные и хорошо зарабатывающие — больше.       — Я оповещу Общество о пополнении его рядов, — благодушно и приветливо поклонилась Мервинг. — В течение трёх-пяти дней мы отметим твоё вступление на общем собрании, и ты получишь ленточку — знак принадлежности к нашему союзу. Собрания проходят раз в семь дней, на них читаются доклады, лекции, происходит обмен опытом. Каждый член Общества должен выступить за год не менее семи раз. Посещение собраний обязательно для всех. Частые пропуски без уважительной причины будут расценены как неуважение к сотоварищам по науке. Ну, а заглядывать в наши стены можно в свободном порядке. Лучше, конечно, почаще, — Мервинг приподняла уголки хорошеньких розовых губ в маленькой улыбке. — Чтобы узнавать новости и поддерживать общение.       Закончив дела с секретарём, Рамут задержалась у стойки с расписанием мероприятий Общества. Выполнено оно было изящным, чётким почерком с округлыми, крупными буквами. Доклады, лекции, защиты научных работ, показательные операции — на месяц вперёд.       — Кхм, — раздалось вдруг у Рамут за спиной. — Доброго дня, сударыня!       Обернувшись, она увидела тех самых женщин-врачей из курительной комнаты — во главе с представительной сероглазой незнакомкой в блестящих сапогах. Пропитанные горьковато-дурманящим запахом дыма, они приблизились к Рамут. Каждая носила на лацкане кафтана маленькую круглую брошь с тёмно-синей шёлковой ленточкой. Видимо, точно такую же предстояло получить и Рамут.       — Сударыня! — обратилась к ней эта яркая, обаятельно улыбающаяся госпожа. — Ты поприветствовала нас и убежала куда-то, даже не дав нам возможности должным образом ответить! Позволь представиться: меня зовут Реттгирд.       Не заметить её было невозможно: раскаты её сочного, звучного голоса отдавались под сводами потолка, серый кафтан с чёрными бархатными лацканами и золотыми пуговицами сидел на ней безупречно, а покрой брюк подчёркивал достоинства её длинных красивых ног. Черты её лица были благородно правильны, и даже довольно крупный нос с горбинкой не портил их. Реттгирд сразу затягивала собеседника в сети своих приветливых чар, и тот уже не мог оторвать взгляда от высокого, умного лба без единой морщинки, ямочки на подбородке и чёрных ресниц изумительной густоты. Рамут сразу поняла: перед ней, несомненно, яркая личность.       — Здравствуйте, госпожа Реттгирд, здравия и вам, сударыни, — поклонилась она всем сразу. — Прошу прощения, что прошла мимо: я спешила записаться у секретаря. Моё имя — Рамут, я только что приехала из Дьярдена и намереваюсь остаться в столице. Буду очень рада, если уважаемое Общество примет меня в свои ряды.       — В таком случае добро пожаловать! — в ответ поклонилась Реттгирд, окутывая Рамут мурашчатым теплом доброжелательно-любопытного взгляда. — Не откажись выкурить с нами по трубочке бакко.       Рамут, никогда не пробовавшей этого зелья, было немного боязно брать в руки гладкое, зеркально отшлифованное курительное приспособление в виде чашечки с изогнутой полой трубкой. В чашечку помещалась щепоть бакко, поджигалась, а дым следовало втягивать через трубку в лёгкие. После первой затяжки Рамут закашлялась, и Реттгирд со смехом похлопала её по лопатке.       — Ничего, ничего, это просто с непривычки. Дым бакко обладает многоступенчатым действием: сначала он расслабляет и успокаивает, затем дарит весёлое расположение духа, а потом необычайно проясняет ум и способствует сосредоточению. Здорово помогает взбодриться при недосыпе, а это, как ты знаешь, частое явление при нашей работе... Однако злоупотреблять курением не советую, это чревато перевозбуждением нервов и бессонницей. Употреблять бакко лучше не чаще одного раза в два-три дня, действия как раз хватает на этот промежуток.       В груди Рамут разлилось немного саднящее тепло, а комната с лёгким звоном поплыла вокруг неё. Тело на пару мгновений потеряло устойчивость, но потом небольшая тяжесть наполнила руки и ноги, и Рамут ощутила себя словно прилипшей к своему месту. Госпожа Ульвен, рыжеволосая, с водянисто-голубыми выпуклыми глазами, добавила:       — Да, и ещё: если собираешься обзаводиться ребёнком, за месяц до зачатия лучше начать воздерживаться от курения.       Стоил один мешочек этой мелко растёртой сухой травы недёшево — на эти деньги можно было жить неделю. Продавался бакко только в Обществе и только его действительным членам. При вступлении каждый соискатель давал обещание не распространять его за пределами Общества и брать только для собственного потребления. За нарушение обещания могли и исключить из союза врачей.       Затянувшись ещё несколько раз, Рамут ощутила то самое расслабление: тело мягко растекалось в кресле, а рассудок воспарил к чистым снежным вершинам. Казалось, начни сейчас рушиться крыша здания, Рамут не шевельнула бы и пальцем. Дымок согревал и развязывал язык, будто вино.       — Расскажи немного о себе, Рамут, — предложила Реттгирд, снова закидывая одну ногу в блестящем сапоге на другую. — Очень любопытно узнать тебя поближе! Дьярден — это где? Никогда там не была.       Рамут принялась обстоятельно рассказывать, где это, и Реттгирд слушала, кивая: «Да, да, я понимаю». Поведала молодая целительница и о своей жизни в Верхней Генице у тётушки-костоправки — бесхитростно и откровенно. При упоминании о народных целителях на лицах женщин-врачей появились усмешки, и только Реттгирд слушала уважительно и серьёзно, без предубеждения.       — Мне не терпится увидеть воочию хотя бы одну из тех способностей, о которых ты заявляешь, любезная Рамут, — молвила она. — У нас в Обществе проводятся показательные операции. Думаю, ты могла бы проявить перед всеми нами, на что способна. Очень, очень любопытно.       В её тоне Рамут не слышала и тени насмешливости и недоверия, а тепло от дыма бакко окутывало душу и тело приятной истомой. В сердце появилась какая-то светлая, искрящаяся лёгкость, и всё, что омрачало мысли Рамут, вдруг показалось незначительным и смешным. Волшебство серых глаз и ясной улыбки Реттгирд сплеталось с этой дурманной дымкой в колдовской узор, и Рамут блаженствовала. Замечательный сегодня день! Приятное общество сестёр по науке, уютная комната, дивная погода... Она непременно вольётся в союз врачей, заслужит уважение его членов и будет полезной тем, кто нуждается в помощи. Она будет много, очень много работать, находя в этом удовлетворение и радость. Это её призвание, её стезя — помогать, исцелять, спасать. Свадьба? Ну что ж... Ничего плохого в том, чтобы обзавестись мужем, нет. И Вуку она обязательно поможет, прольёт в его усталое сердце каплю счастья и лучик света. И матушка непременно станет ею гордиться, а Темань найдёт себе в столице применение, и всё у них будет хорошо.       Рамут плыла на укачивающих волнах этих приятных, умиротворённых мыслей, выпуская изо рта струйки сизовато-седого дыма. Её — уже в который раз! — поздравили с будущим бракосочетанием, а когда узнали, что её избранник — помощник Её Величества по особым поручениям, смолкли на пару мгновений, впечатлённые.       — Недурно для новичка в столице, — со смешком молвила Реттгирд.       К слегка едкому, раздражающему лёгкие дурману бакко добавился греющий хмелёк от пары чарок хлебной воды с грибной закуской. Совершенно удачный день! Рамут уже совсем освоилась и чувствовала себя легко, смеялась шуткам и задавала вопросы без стеснения.       — А я о прелестях сельской жизни только мечтаю, — сказала Реттгирд, щуря глаза с пушистыми ресницами и глядя вдаль сквозь дымную завесу. — Уехать бы в глушь, отдохнуть, порыбачить... Но я люблю этот город, проклятый и прекрасный одновременно. Он чарует, поглощает силы, высасывает душу. И цепляет на крючок вечной суеты, с которого не так-то легко соскочить.       Реттгирд была потомственным врачом, продолжая семейный обычай. Будучи красивой, притягательной женщиной в самом расцвете, она, тем не менее, отклоняла все брачные предложения и сама не стремилась связать себя семейными узами. По её словам, ей и так было хорошо. Работа стояла на первом месте в её жизни, а что до плотских утех, то она их и без этой кутерьмы под названием «свадьба» могла найти. Остальные врачи тоже что-то о себе рассказывали, но Рамут, слушая, тут же забывала: Реттгирд забирала всё внимание, приковывала к себе все мысли, она царила и главенствовала в разговоре. Рассказы сестёр по науке она сопровождала шутливыми замечаниями, остроумными и не обидными, но порой довольно-таки ехидными. Присутствующих она хорошо знала и могла парой метких слов описать их личности. Никто с ней не пререкался, все лишь посмеивались. Беседа перешла с личных тем на научные. Рамут, как и подобало новичку, больше слушала, чем говорила. Реттгирд громила критикой новые статьи, представленные на прошлом собрании, и Рамут невольно ёжилась, представляя себя на месте авторов.       — Погоди, дорогая Реттгирд, постой, — пытались не соглашаться собеседницы. — Кое в чём ты права, а кое-где цепляешься не по делу. Тебя хлебом не корми — дай поспорить!       — И в чём же я, позвольте спросить, цепляюсь не по делу? — с озорным вызовом щурилась Реттгирд, блестя острыми искорками в глазах, и её лицо приобретало задорное, азартное выражение. — А ну-ка, ну-ка! С этого места — поподробнее!       Спорщицей она и вправду была заядлой, цепкой и зубастой — легко не отделаешься. Рамут предстояло на церемонии вступления в Общество выступить с речью, в которую входил рассказ о себе и небольшой научный доклад; неотъемлемая часть последнего — вопросы к докладчику. Вот этой-то части Рамут и опасалась. Если Реттгирд будет «цепляться» с таким же жаром, какой она показывала сейчас... Быть беде! Впрочем, после пары затяжечек бакко Рамут вспомнила, что сама не из робкого десятка, и расслабилась в кресле, дружески улыбаясь своей будущей оппонентке. А та, взглянув на часы, воскликнула:       — О, сударыни мои, уже два пополудни! Самое время отобедать. Да и о работе не следует забывать.       Обед они вкусили прямо здесь — за одним из накрытых белыми скатертями столиков трапезного зала. Реттгирд ушла раньше всех, пожав руку Рамут с какой-то, как показалось девушке, особой сердечностью и многозначительным взглядом. Прочие собеседницы ещё оставались некоторое время за столом. От них Рамут узнала, что в лице этой красивой сероглазой госпожи имела честь познакомиться с молодым восходящим светилом врачебных кругов столицы и единственной в Ингильтвене обладательницей дара обезболивания при помощи внушения. Вернее, единственной она была до приезда Рамут.       — Так что, любезная наша сестра по науке, готовься! — Рыжеволосая Ульвен развязно заиграла бровями. — Реттгирд этого так не оставит. А ещё будь осторожна: она тот ещё ходок!       — В смысле? — слегка опешила Рамут.       — По женщинам, — понизив голос, подмигнула Ульвен. — Особенно — по красивым, вроде тебя. Думаю, внушение она время от времени использует... кхм, не по врачебному назначению.       От таких намёков Рамут стало вдруг жарко, по щекам разлился сухой огонь румянца, но почему-то она совсем не удивилась.       Они уже собрались было разъезжаться по домам, когда в трапезный зал вошла секретарь. Выискав глазами Рамут, она снова улыбнулась ей розовыми губками.       — Сударыни! — обратилась она к сидящим за столиком. — В приёмном покое ожидают двое больных с супругой. Срочно требуется хороший лицевой хирург.       Рамут, не раздумывая ни мгновения, поднялась со своего места.       — Я готова.       — Второго возьму я, — сказала Ульвен. И подмигнула Рамут: — Говоришь, умеешь без шрамов? Вот и посмотрим, у кого работа выйдет тоньше!       В просторном чистом зале с зеркально гладким полом и мягкими диванчиками помощи дожидались двое взъерошенных и потрёпанных забияк — супругов светловолосой, величавой госпожи в чёрном кафтане с белым шейным платком. Они подрались между собой, и в итоге у одного красовались кровавые следы когтей через всё лицо, а у второго вдобавок к фингалу под глазом и таким же глубоким царапинам было откушено ухо, а точнее, половинка ушной раковины. Последнюю супруга драчунов принесла завёрнутой в носовой платок и, брезгливо морщась, протянула врачам.       — Сударыни, можно ли что-нибудь с этим сделать? Эти безобразники поцапались.       Оба супруга были ещё молоды — совсем юнцы. Сидели они надувшись, как пойманные за проказами мальчишки, и не глядели друг на друга. Ульвен хмыкнула, окинув беглым оценивающим взглядом последствия потасовки.       — Недурно поцапались!.. Рамут, ты кого берёшь?       — Вот этого господина с откушенным ухом, — улыбнулась девушка.       К её услугам была надраенная до блеска, белоснежная операционная комната, превосходный шовный материал и самые лучшие инструменты, какие ей только доводилось видеть. Пострадавших разместили на соседних креслах, а врачи вымыли руки и облачились в чистые халаты, фартуки и шапочки. Обоим больным Рамут сделала обезболивание своим привычным способом.       — Впечатляет, — молвила Ульвен. — Реттгирд обычно долго над этим колдует, а ты — раз, и готово!       Прислушавшись к себе, Рамут поняла, что пребывает после курения бакко в стадии ясности ума — звонкой, как хрусталь, и всеохватной, как небесный купол. Тёплая хмельная дымка улетучилась, мозг работал чётко, а пальцы были готовы к тончайшим движениям. Первым делом она принялась за ухо. Пришить его было парой пустяков. Подушечками пальцев молодая целительница прогладила шов, чтобы тот зажил без шрама, а тонкие нитки не требовалось вынимать: они поглощались тканями тела без следа. Затем она бережно и тщательно зашила глубокие борозды от когтей и точно так же погладила пальцами.       Ульвен, работая над своим больным, время от времени поглядывала в сторону Рамут.       — Значит, вот так — просто пальцами? И шрамов не останется?       — Да, — кивнула девушка.       — Слушай, сделай и моему так же, — подумав, попросила Ульвен. — А то ведь жалко парня, вся мордаха в рубцах будет...       Рамут обработала своим лечебным воздействием наложенные ею швы, после чего они перевязали больных, подложив под бинты плёнку из хмари для лучшего заживления и снятия боли. Рамут вывела драчунов из состояния обезболивания, и они с Ульвен вернули их ожидавшей в приёмном покое супруге.       — Пожалуйте завтра на снятие повязок, — сказала Ульвен, заполняя два счёта за лечение — на своё имя и на имя Рамут. — Личико не мочить, не чесать — в общем, не трогать никоим образом.       — Да, госпожа врач, разумеется, — кивала супруга. — Твои указания будут выполнены в точности. А шрамы большие останутся?       — Не должно остаться никаких, — ответила Ульвен, бросая взгляд на Рамут. — Сегодня к нам прибыла вот эта молодая госпожа, которая владеет искусством разглаживать рубцы. Вот завтра и увидим, действительно ли она такая мастерица.       Увидев сумму, проставленную в счёте, Рамут придержала рукой челюсть, чтоб не отвалилась. Столько за одну несложную операцию она не получала никогда! В Дьярдене за эти деньги ей пришлось бы пахать недели две. Вот что значит — столица... Супруга двух забияк спокойно расплатилась по счетам, и в кошельке у Рамут брякнули звонкие монеты — её первый заработок в столице.       — Если тебе ещё не сказали, то у нас в Обществе принято по очереди дежурить в приёмном покое, — сказала Ульвен. — Вообще больными могут заниматься любые врачи, которые в это время присутствуют здесь — как мы с тобой сейчас. Но на случай, если никого не окажется или все будут заняты, и существуют дежурные. Дежурства — по расписанию. Обычно — сутки, пару раз в месяц. После церемонии вступления тебя внесут в расписание.       Только они с Рамут собрались по домам и уже вышли на крыльцо под хмурые лучи осенней Макши, как у ступеней остановилась повозка. Дверца распахнулась, и показалась испуганная молодая женщина с огромным животом. По её лицу градом катились слёзы.       — Ой, ой, больно! — всхлипывала она. — Помогите!       Подняться по ступенькам она уже не могла, и Рамут с Ульвен кинулись к ней. Сиденья повозки были забиты покупками из торговых лавок.       — Ну, и куда это мы, позвольте спросить, потащились, сударыня? С этаким-то бременем! — с лёгким укором молвила Ульвен. — Коли на сносях пребываешь, мужа за покупками надо посылать!       — Муж не купит то, что нам с малышом надо! — всхлипнула беременная. — Перепутает всё... Я лучше сама...       — Ну, и на кой он тогда нужен, если всё сама? — проворчала Ульвен, подхватывая женщину под локоть.       — Он хороший, — хныкала та. — Он пяточки мне чешет...       — Ну, если пяточки чешет, тогда — да, — хмыкнула Ульвен. — Хоть на что-то годен.       А беременная опять разразилась стонами. Она потянулась к Рамут: наверно, бессознательно ощутила к ней доверие.       — Я рожаю, да?       — Да, милочка. — Рамут с ласковым состраданием подхватила синеглазую красавицу с детски-пухлым ртом на руки.       — Ну вот, а я только что забрала от портного новый кафтан для беременных! — с досадой поморщилась женщина.       — А по срокам прикинуть не догадалась, голубушка? — усмехнулась Ульвен. — Ну ничего, следующее дитя понесёшь — ещё наденешь.       — К тому времени его покрой уже устареет, — хныкнула беременная.       — Ну, так новый сошьёшь, что за беда! — фыркнула Ульвен.       Она была немного ворчлива: торопилась домой, к маленькой дочке. Рамут кивнула ей:       — Ты езжай, я сама справлюсь.       — Ладно, удачи, — улыбнулась Ульвен.       У женщины оказался узкий таз, естественным путём она разродиться не могла, и Рамут, погрузив её в обезболивание, выполнила разрез. Достав из утробы двух младенцев вместо одного, она не удержалась от смеха:       — Двойная радость, сударыня! У тебя близняшки. Мальчик и девочка. Если в самом скором времени вы с супругом не пойдёте за третьим, то плакал твой новый кафтанчик!..       В общем, день выдался хлопотливый. Рамут отправилась в Общество врачей только для того, чтобы записаться и разузнать, что да как, а оказалась вовлечена в работу в первый же день. И дела всё время прибывали — то одно, то другое... Всюду требовались её целительные руки. Вошла она в эти стены около полудня, а выйти смогла только спустя восемь часов. Когда Рамут проходила мимо секретарского стола, Мервинг молвила с уважением и одобрением:       — Ну, госпожа Рамут, ты и даёшь! Едва пришла, не успела ещё и ленточку получить — и сразу же трудиться! Вне всяких сомнений, Общество будет радо такому пополнению.       Обменявшись с секретарём прощальными поклонами, Рамут отправилась домой. Повозки, надо сказать, всегда сновали около Общества в изобилии, развозя врачей, и трудностей с поисками средства передвижения у Рамут не возникло. Стоило ей поднять руку, как свободный экипаж оказался рядом с ней.       — Куда едем, госпожа врач?..       Рамут объяснила. Её домчали в мгновение ока; возле дома стояла роскошная, мерцающая золотыми узорами повозка с гербом, а щегольски одетые носильщики, устроившись внутри, развлекали себя игрой «задумай слово»: видно, гость сидел уже долго. И гость, судя по всему, не простой — высокопоставленный. Узнав герб Её Величества Дамрад, Рамут ощутила сердцем тревожный холодок.       Дыхание этого холода захлестнуло её прямо с порога. Зверь с морозно-синими глазами, опасный и сильный, смотрел на неё, и волчья сущность Рамут невольно вздыбила шерсть внутри неё, а верхняя губа приподнялась в оскале. Человеческий облик был лишь внешней оболочкой гостя: Рамут чуяла в нём безжалостное чудовище со сгустком мрака вместо сердца. Каждая шерстинка её собственного «внутреннего волка» поднималась во враждебном напряжении, и девушка застыла на пороге гостиной.       — Моя дорогая невеста, рад тебя видеть! Оказывается, вы уже несколько дней как приехали, а мне — ни слова, ни весточки! Я в возмущении, моя драгоценная госпожа!       Синеглазый человекозверь, подойдя, почтительно облобызал руки Рамут, а она со сжавшимся в холодный комочек сердцем пролепетала:       — Здравствуй, Вук. Прости, что не дали тебе знать о нашем прибытии. Было очень много дел в связи с переездом.       Её язык еле ворочался, а душа обмерла, покрывшись инеем горестного недоумения: куда делся тот Вук, которого она видела во дворце Дамрад? Когда грустноватое затаённое тепло успело смениться мертвящим морозом? Внешне он нисколько не переменился: то же лицо, то же тёмное золото волос, тот же чёрный наряд, но глаза и голос... Стужей веял его взгляд, а голос звучал ниже и жёстче, гулкими и грозными, неприятно будоражащими раскатами. Осенняя буря грохотала в нём, и слышались отзвуки беспощадной, как далёкая битва, беды.       Темань сидела у камина неестественно прямо, стиснув на коленях руки. В её неподвижных глазах застыл ледяной глазурью отблеск ужаса, словно всё самое страшное, что могло случиться с нею, уже обрушилось неистовой волной на её сердце. Было ли тому виной присутствие Вука или какое-то дурное известие? Пустые чашки на столике означали, что матушкина супруга оказала Вуку должное гостеприимство, но теперь она сидела в оцепенении, словно тот высосал из неё всю душу.       — Тётя Темань! — Рамут, опасливо косясь на Вука, подошла к ней и тронула за плечо.       Супруга матушки вздрогнула от прикосновения и вскинула на Рамут полный пульсирующего страха взгляд.       — Где ты была так долго? — сдавленным, ломающимся голосом спросила она. — Господин Вук... Он ждёт уже два часа.       — Прости, я задержалась в Обществе врачей. Думала, что только осмотрюсь там, запишусь и задам пару вопросов, а пришлось сразу же работать. — Рамут встала у кресла Темани, опасаясь поворачиваться к Вуку спиной: звериная настороженность превращала её в сжатую пружину.       — Моя госпожа сколь прекрасна, столь же и трудолюбива, — сказал Вук, приближаясь мягкой поступью хищника.       Даже в далёком детстве, встретив у зимнего колодца высокого воина с холодными глазами, Рамут так не обмирала. Ей, маленькой девочке, матушкин взгляд тогда казался самой страшной, невыносимой вещью на свете... Сейчас она видела перед собой гораздо более жуткое, опасное, непредсказуемое и непостижимое существо. Рамут искала в ледяной, как междумирье, бездне его взгляда ту усталую, но светлую душу, которая разговаривала без слов с её душой, и не находила. Яркий мир, бело-жёлтые цветы... Где это всё? Где ласковый шёпот трав, где незримое прикосновение тёплой ладони к сердцу? Всё исчезло, словно канув в тёмную бездонную прорубь. Неужели тогда ей всё пригрезилось, а сейчас перед нею предстала вся правда без прикрас? Или Вук оплёл её сладкими чарами, а теперь показал своё истинное лицо — а вернее, кровожадную звериную харю, наводящую ужас? Волчья морда клыкастой оскаленной маской проступала сквозь человеческие черты, делая красоту жёсткой, как холодный камень. Мороз бежал по коже от пронзительной, недоброй пригожести этого лица.       — Я пришёл, чтобы сообщить тебе, что всё уже почти готово для нашей свадьбы, моя бесценная избранница, — сказал Вук, с отчётливым ледяным призвуком выговаривая каждое слово. — Торжество состоится через месяц во дворце Её Величества. Я принёс примерное описание церемонии. — Он развернул перед Рамут папку с исписанными листками. — Вот здесь изложен ход праздника. Просмотри и утверди его, а если желаешь, можешь внести свои предложения. Её Величество обязательно их рассмотрит.       У него было вкрадчивое, подобострастное обхождение опытного царедворца, змеёй вползающее в душу, оплетающее клейкими тенётами витиеватой учтивости и лести. Мягко он стелил, но не окажется ли постель жёсткой? Рамут рассеянно скользила взглядом по строчкам, заполненным чётким, холодно красивым почерком, но суть читаемого ускользала от неё. Да не всё ли равно, что будет на этом торжестве? Вся эта навязанная роскошь давила на душу, как стальные кандалы. К чему это всё, если видение яркого мира с голубым чистым небом поглотил зловещий мрак? Рамут не могла взять в толк, отчего Вук так изменился, это ошеломило её и навалилось обездвиживающим недоумением. Какой Вук был настоящий — тот, с тёплой улыбкой, или этот — сладкоречивое чудовище с ледышкой в груди? Непонимание мучительно разрывало разум. Страницы с шелестом вздохнули и закрылись.       — Вук, прости, день сегодня был насыщенный... Ужасно устала и решительно ничего не соображаю, — проронила Рамут, возвращая папку.       Рука Вука мягко, но настойчиво надавила в противоположном направлении.       — Ты можешь оставить это у себя, госпожа. Если я пришёл в неподходящее время, прошу меня простить. — В поклоне глаза Вука коротко зажглись морозными искорками. — Прочти, когда тебе будет удобно, а я приду за ответом позже. Но помни, что сделать это нужно к определённому сроку, потому что если ты захочешь что-нибудь изменить, это должно быть известно заблаговременно, а не в самый последний день.       Вук стоял близко, но не касался Рамут, не пытался обнять или взять за руку. Он был безупречно учтив — чужой, холодный, непонятный.       — Сколько у меня времени на размышления? — спросила Рамут, растерянно вертя в руках папку.       — Будет замечательно, если ты примешь решение и поставишь подпись в течение пяти дней, моя несравненная госпожа, — ответил помощник Дамрад. — К этому сроку, если позволишь, я и приду за ответом. В котором часу тебе будет удобно меня принять? Чтобы и я не ждал понапрасну, и ты не была усталой и грустной...       При последних словах кривоватое подобие улыбки тронуло твёрдые губы Вука, но в его взгляде по-прежнему блестел непроницаемый иней. Плечи Рамут невольно свело дрожью, будто от дуновения сквозняка по голой коже.       — Я сама пока не знаю точно, чем и как я буду занята через пять дней, — проговорила она. — Я сейчас вступаю в Общество врачей, мне нужно подготовить доклад... Ума не приложу, как я успею и то, и другое. Но я постараюсь.       — Если не успеешь, не страшно, — подумав мгновение, сказал Вук. — Два-три дня сверх названного срока не сделают погоды. Но не позднее, дражайшая владычица моего сердца! После вносить изменения будет уже слишком поздно. Тебя устроит, если я приду за ответом около семи утра? Ты ведь будешь ещё дома?       Конечно, он тоже был весьма занятым господином, и точное время встречи имело для него значение. Если Рамут ещё толком не знала свой распорядок на ближайшие дни, то у Вука все дела были, безусловно, расписаны по часам.       — Я постараюсь быть дома в это время, — вымученно согласилась девушка.       — Ну, вот и прекрасно. — Вук взглянул на часы. — Ну что ж... Я бы почёл за огромное счастье лицезреть твою несравненную красоту и дальше, моя милая суженая, но мне пора на доклад к моей непосредственной начальнице. — С этими словами помощник Дамрад многозначительно двинул бровью и чуть поклонился. — Ты позволишь на прощание поцеловать тебя?       Рамут внутренне сжалась, но отказать будущему супругу ей показалось неловко — равно как, впрочем, и принять этот поцелуй. Сухие губы Вука в высшей степени осторожно и почтительно коснулись рта Рамут; это странное лобзание лишь весьма отдалённо напоминало нежность жениха к невесте. Тот Вук, с которым Рамут разговаривала во дворце Владычицы, может быть, и смог бы поцеловать по-настоящему нежно... У этого же всё было сухим и холодным: и взгляд, и губы, и пожатие руки.       После ухода Вука Темань не сразу смогла заговорить. Она долго смотрела в одну точку, и пламя камина отражалось в её пустом, остекленелом взоре. Дар речи к ней вернулся только после чашки отвара с добавленной туда половинкой стопки хлебной воды.       — Он ужасен, дитя моё... Это чудовище! Прихвостень Дамрад... Я бы скорее умерла, чем вступила в брак с таким, как он! — дрожащим шёпотом выдохнула она. — Я боюсь, очень боюсь за тебя! И сделать ничего нельзя, невозможно отказаться...       Рамут ничем не могла её утешить. Слова не подбирались, разлетевшись стайкой беспокойных птиц, онемевшая душа ныла и металась в недоумении. «Что это? Как это понимать?» — стучал в висках вопрос, назревая головной болью. Сейчас бы трубочку бакко, подумалось Рамут. Дым помог бы расслабиться... Но не ехать же на ночь глядя обратно в Общество!       Вернулась со службы матушка, и Темань, всё ещё пребывавшая под тягостным впечатлением от посещения Вука, со слезами уткнулась ей в плечо.       — Северга, это что-то страшное, это... Не знаю, что!.. Прошу тебя, давай уедем обратно, не надо этой проклятой свадьбы, не надо ничего!       — Ты чего, сладкая? — Матушка приподняла её лицо за подбородок, заглянула в заплаканные глаза.       — Он приходил к нам... Этот... Вук! — Темань измученно прильнула к ней, мелко дрожа.       — И что? — нахмурилась Северга. — Что он тебе сделал?       — Нет, ничего, — зажмурилась Темань. — Но ему и не нужно что-то делать... Достаточно просто посмотреть. Они с Дамрад — два сапога пара. Он ей под стать. Он просто кошмарен! И с таким чудовищем Рамут предстоит связать свою жизнь?! О... это невыносимо!       — Ты чересчур впечатлительна, малышка. — Матушка слегка чмокнула супругу в волосы над лбом. — Я смотрела ему в глаза и даже испытала в поединке. Мне он не показался таким уж чудовищным.       Темань, сославшись на дурное самочувствие, ушла в спальню, и Рамут с матушкой ужинали вдвоём.       — Как твои дела на службе? — спросила Рамут.       — Втягиваюсь понемногу, — кратко ответила Северга. — А у тебя как?       Девушка рассказала о сегодняшнем дне — о своих первых шагах на поприще столичного врача. Услышав, что Рамут уже успела проявить себя и даже заработать первые деньги, Северга одобрительно кивнула.       — Неплохое начало, детка. Ты умница. Вот видишь... А ты расстраивалась, что тяжело будет на новом месте. Такая дивная целительница, как ты, нигде не пропадёт и без работы не останется.       По своему обыкновению, Северга пропустила пару чарочек у камина. Рамут сидела рядом, но хмельного не пила: и без того голова пухла и болела от роя тревожных мыслей.       — Что-то Темань расклеилась опять, — задумчиво проронила матушка, теребя подбородок. — Вука испугалась... А чего он приходил-то?       Рамут протянула ей папку, оставленную будущим супругом. Матушка полистала, привычно хмуря суровые брови.       — Да, свадьба с размахом задумана... И что ты насчёт всего этого думаешь?       — Не знаю, матушка, — вздохнула Рамут. — И насчёт самого Вука тоже не знаю... В нашу первую встречу он был другим... Не таким, как сегодня. Я не могу понять, почему. Или я обманулась тогда в своих впечатлениях, или... Ума не приложу, что всё это значит.       — Другим? — Матушка плеснула себе ещё чарку, опрокинула в себя, закусила сыром. — Хм... Занятно, занятно.       Свои мысли она оставила при себе — просто молча смотрела на пламя, поигрывая кубиками льда в чарке. Тяжёлая задумчивость пряталась в тенях под её насупленными бровями, залегла в суровых складках у губ, застыла тусклой холодной сталью в глазах, уставившихся в одну точку.       — Запомни, детка, — вымолвила она наконец, под грузом своих раздумий медленно выговаривая слова, — если он посмеет тебя обидеть... или каким-то образом причинить вред... я не посмотрю на то, что он помощник Её Величества. Мой меч — его голова с плеч. Запомни это. Ты сильная девочка, тебе по плечу многое... Но если произойдёт что-то неприемлемое для тебя — не терпи молча, скажи мне. Я всё решу.       Рамут содрогнулась, мурашки холодными колючками оцарапали тело. Жёсткая, ледяная и неумолимая решимость в низком, хрипловатом голосе матушки не оставляла никаких сомнений: она не шутит. Никоим образом. И её меч молниеносно сделает своё дело, если Северга сочтёт нужным его использовать. И ей плевать на последствия: зверь-убийца готов пожертвовать собой в любой миг. Опустившись на корточки у матушкиного кресла, Рамут взяла её крупную руку с сильными, огрубевшими пальцами и покрыла поцелуями. От прикосновения её мягких губ Северга вздрогнула и пружинисто напряглась, будто бы приходя в боевую готовность.       — Нет, матушка, это не понадобится, — умоляюще прошептала Рамут. — Всё будет хорошо, не беспокойся.       Матушка взяла её за подбородок и крепко поцеловала в губы — так же, как в далёком детстве, когда они прощались зимним звёздным утром на пороге дома тётушки Бенеды.       — Не бойся, детка. Ничего и никого. За тебя есть кому постоять. Любой твой обидчик жестоко поплатится. Даже если это будет стоить мне жизни.       — Матушка, твоя жизнь мне дороже всего на свете! — Рамут всхлипнула, обвивая её за шею судорожными объятиями.       Она обрушила град поцелуев на эти жёсткие щёки с выпирающими скулами, быстро чмокала складки, неизгладимо залёгшие у рта от привычки свирепо его сжимать и скалиться в мгновения гнева. Ресницы матушки задрожали, глаза закрылись; она принимала от Рамут бурную ласку с выражением жаркой, еле обуздываемой страсти на лице. Её объятия сжались так, что дыхание девушки стеснилось в груди. Поцелуи Рамут пробудили в Северге исступлённое неистовство, с которым она сама принялась целовать дочь куда придётся — в лоб, в щёки, в губы, в шею. Лохматый зверь был готов впиться зубами, но не от ярости, а от обуревавших его чувств.       — Рамут... Только ты, ты одна, единственная, — прорычала Северга.       Они замерли в объятиях друг друга, щека к щеке. Сердце Рамут колотилось до боли, таяло, сладко обмирало. Эти матушкины приступы звериной страсти и пугали, и подхватывали на крылья бешеного восторга. За мгновение такого безудержного слияния Рамут отдала бы всю свою дальнейшую жизнь, всех мужей, детей, работу, славу, деньги, уважение — всё.       — Ты — моя, а я — твоя, — прошептала она. — Так будет всегда. Вечно.       Страстные искорки в глазах матушки медленно тускнели, волна буйства успокаивалась, зверь сворачивался усталым клубком. Поцелуй, которым она коснулась лба Рамут напоследок, был легче пухового пёрышка.       — Моё сердце всегда будет принадлежать тебе одной, детка. Ничто на свете этого не изменит.       Нервы Рамут были слишком взбудоражены, чтобы она смогла хорошо выспаться в эту ночь. Мысли мятежными птицами кружились около Вука, душа ёкала, схватывалась инеем страха и пульсировала тревогой. Рамут цеплялась за видение ослепительного неба и цветущего луга. Это не могло ей померещиться, такого она не видела даже во сне. Это была не Навь, а иной, мучительно притягательный мир. Значит, тот Вук, который окутал её теплом грустной обречённой улыбки, существовал на самом деле, только на сей раз отчего-то спрятался за эту ледяную маску. Да! Он носил маску, но зачем? Ответ осенил Рамут: конечно, чтобы скрыть свою истинную сущность от Дамрад. В первую их встречу Вук открылся ей, показал, кто он есть на самом деле, чтобы она знала правду и не боялась этой маски. Чтобы верила ему. Понимание этого заструилось по телу девушки, принося желанное умиротворение и спокойствие. А может быть, это было испытание? Он хотел напугать её, чтоб она не вступала в битву, которую он уже считает проигранной. Как бы то ни было, напугать её Вуку удалось, но лишь на время. Этот испуг не обездвиживал её, а напротив, лишь побуждал к действию — всё понять, разобраться до конца. И она обязательно сделает это... С этой мыслью Рамут и заснула.       Заглянув утром в Общество врачей, она узнала точную дату своего вступления, а в клубе она встретила Ульвен.       — О, наша даровитая сестра по науке! — поприветствовала её та. — А ты и впрямь чем-то этаким обладаешь... Помнишь тех драчунов? Я сняла им сегодня повязки... И что бы вы думали, сударыни? — Ульвен помолчала, окидывая торжествующим взглядом сидевших в комнате врачей. — Никаких шрамов! Швы рассосались полностью, безупречно гладкая кожа, словно они и не полосовали друг друга когтями. Ухо тоже прижилось отлично — целёхонькое, даже самого малюсенького рубчика не разглядеть. Поздравляю, любезная Рамут, это совершенно блестящая работа! Не буду говорить за всех, но лично я вижу такое впервые.       Все присутствующие поднялись со своих мест, чтобы пожать Рамут руку. В перекрестье их любопытных взглядов молодая целительница смутилась до жара на щеках, и ей захотелось улизнуть как можно скорее. Не так сильна была в ней струнка тщеславия, чтоб постоянно выдерживать это пристальное разглядывание, словно она — какая-то диковинка. «Ослепительный самоцвет из глубинки» — такое определение дала ей Ульвен, добродушно посмеиваясь, но Рамут всё равно душила неловкость.       — Простите, сударыни, я спешу, — с поклоном извинилась она. — Чтобы не ударить перед вами в грязь лицом на вступительном собрании, мне нужно поработать над моим докладом.       — Давай, давай, — осклабилась в улыбке Ульвен. И шутливо предупредила: — Реттгирд уже точит на тебя зубы! Готовься к схватке!       На подготовку доклада оставалось четыре дня, и Рамут с головой бросилась в работу. Она решила изложить некоторые свои взгляды на лицевую хирургию и родовспоможение. Она предлагала использовать хирургическое вмешательство не только в случае явных повреждений, но и просто для улучшения внешности по желанию заказчика, если он недоволен тем, чем его наделила природа. В качестве примера она описывала несколько разработанных ею способов исправления формы носа и челюсти. Во второй части доклада Рамут описывала признаки, по которым женщина нуждалась в разрешении от бремени путём разреза ещё до начала естественных родов. Такие операции проводились нечасто: известные к настоящему времени обезболивающие средства были вредными даже для взрослых, а на малыша уж и подавно могли действовать пагубно, в некоторых случаях приводя к остановке сердца. Без обезболивания же мало кто мог выдержать такое вмешательство (разве что такие могучие глыбы, как тётушка Бенеда). Вместо лекарств Рамут предлагала вводить в полость позвоночника сжиженную хмарь при помощи иглы. Хмарь не снимала болевые ощущения так же сильно, как дурманящие лекарства, но всё же весьма существенно уменьшала их в области раны, а при введении именно в спинной мозг могла на короткое время совсем отключить чувствительность ниже места прокола — Рамут обнаружила и доказала это своими собственными исследованиями. Она уже давно готовила статью об этом, а на вступительном собрании ей представлялась возможность обнародовать свои изыскания во врачебных кругах.       Нервничала ли Рамут перед докладом? Пожалуй, да, но отнюдь не до заикания и дрожи в коленях. Возможность спора с Реттгирд её слегка будоражила, но это было жизнелюбивое волнение научного азарта, а не лишающий дара речи страх. Рамут чувствовала уверенность в своих силах и знаниях — достаточную, чтобы противостоять любому недоверчиво настроенному слушателю: сказывался опыт защиты «Некоторых заблуждений современной врачебной науки», пришедшихся не ко двору в преподавательской среде её родного учебного заведения. Суждения автора показались слишком новыми, бросающими вызов устоявшимся взглядам. Рамут сохранила эту работу и время от времени возвращалась к ней, дополняя и исправляя её, а между тем кое-какие высказанные в ней положения уже успели подтвердиться и стать общепринятыми. Впрочем, в целом этому труду ещё долго не грозило устаревание. Врачебная наука шла вперёд, но не так быстро, как хотелось бы.       Усиленно работая над докладом, Рамут не упускала и возможности потрудиться в прекрасных хирургических залах Общества. Их сияющая чистота, простор, зеркальные полы, белые стены и высокие потолки с лепниной на кого-то могли навевать скуку и нервную дрожь, но Рамут нравилось. Здесь было всё самое лучшее: инструменты, мебель, лекарства, а также плеяда умных, знающих, опытных врачей. С Реттгирд за эти четыре дня она пересеклась всего пару раз; ей довелось видеть, как та применяет обезболивание внушением. Их способы мало различались, разве только Реттгирд тратила больше времени и усилий на введение больного в состояние нечувствительности. Лечила эта сероглазая обаятельная госпожа быстро, красиво и умело; она как бы раскрывала над больным незримые крылья, завладевала его жизнью, его дыханием, каждым ударом его сердца. Всё было под её зорким и властным присмотром. Если в руки Реттгирд попадала роженица, она и пикнуть не смела под зачаровывающим взглядом врача, а ребёнок выскакивал из неё, как пробка. Трудились в Обществе врачи старше и опытнее её, но имя госпожи Реттгирд гремело и раскатывалось, когда требовались смелые, решительные, безотлагательные действия — когда было по-настоящему туго.       Рамут предпочитала делать своё дело незаметно. Её здесь ещё мало кто знал, разве что с огненноволосой Ульвен они успели сдружиться. Нрав у той был лёгкий, весёлый, пошутить она тоже любила, но, в отличие от Реттгирд, всегда обходилась без ехидства. Её супруг давал уроки музыки на дому; большого дохода ему это не приносило, но он занимался этим по призванию души. Они растили первого ребёнка — полуторагодовалую дочку.       — Слушай, как тебе удаётся совмещать материнство и работу? — озадаченно спросила Рамут. — Мне семейные дела ещё только предстоят, и я совершенно не представляю себе, как это!       — В первые полгода принимала только на дому, — поделилась Ульвен опытом. — В Общество выбиралась раз в неделю, чтоб хоть как-то не отстать от жизни... Дочура у нас покушать любит, кормить приходилось часто. Потом перевела её на сцеженное молоко и прикорм — с этим справляется и муж, когда меня дома нет. Ну, вот как-то так понемногу и вернулась опять в люди, — подытожила Ульвен со своим лёгким, приятным, курлычущим смешком. — На дому принимать больных — этого мало, этак можно замкнуться в себе и оказаться на обочине врачебной науки. Вся передовая жизнь — здесь, в Обществе.       Побывала Рамут и у Ульвен в гостях. Они с супругом жили в небогатой части города, где узенькие и вытянутые семейные домики лепились вплотную друг к другу, стена к стене. На каждом фасаде помещалось в ширину только одно окно, а на каждом этаже — одна комната (изредка — две). Тем не менее, у каждого такого домика имелись два крошечных дворика — передний и задний. На этих пятачках земли мало что можно было разместить, но Ульвен с супругом умудрились соорудить что-то вроде уютного садика: одно деревце, два куста и скамейка — перед домом, а на заднем дворике стояли детские качели и стол со стульями — вероятно, чтобы наслаждаться трапезой на свежем воздухе. Огорожены такие дворики были весьма условными заборчиками.       Едва переступив порог, Рамут увидела замечательную семейную картину: молодой господин в чёрной жилетке и белой рубашке с засученными рукавами гнался с тарелкой каши за прыгающей, как мячик, малышкой с рыжими пружинистыми кудряшками. Девочка с пронзительно-звонким хохотом улепётывала от отца, а тот, растрёпанный, с совершенно отчаянным выражением на лице, старался на бегу сунуть ей в рот ложку каши.       — Ледрис, дитя моё, разве можно убегать от батюшки? Изволь скушать свой обед! — увещевал растрёпанный господин. Увидев Рамут, он рассеянно поприветствовал её: — Добрый день, сударыня! Прости, у нас тут кормление в самом разгаре.       Ульвен поймала это очаровательное дитя, подхватила на руки и расцеловала в круглые щёчки.       — Попалась! А где у моей крошки шейка? Сейчас как поцелую!       Малышка визжала от щекотки, сверкая ярко-синими глазёнками. Только на руках у матери она смилостивилась и соизволила съесть несколько ложечек каши. Позже, за чашечкой отвара, супруг Ульвен (его звали Мелькер) со вздохом посетовал:       — Всё было гораздо проще, когда она не ходила. Когда пошла... О, хлопот стало втрое больше!       Жилище Ульвен и Мелькера было скромным: на первом этаже располагалась гостиная, использовавшаяся ещё и в качестве столовой, а также маленький врачебный кабинет Ульвен, на втором — зал для музицирования, а под самой крышей — супружеская спальня и детская. Все комнаты были небольшими, а на подвальном этаже дом занимался всеми хозяйственными делами — пусть и крошечный, но одушевлённый. Рамут даже стало совестно за тот роскошный особняк, почти дворец — подарок Дамрад им с Вуком на свадьбу.       Мелькер, творчески рассеянный, слегка мечтательный, выглядел взъерошенным от возни с ребёнком. Он то и дело закатывал глаза и отдувался, как будто пребывал уже на последнем издыхании. Растопыривая нервные пальцы, он жаловался, что в таких условиях совершенно невозможно заниматься музыкой, но стоило дочурке вскарабкаться к нему на колени и обнять за шею своими пухлыми ручонками, как он тут же таял: на это синеглазое чудо с огненными кудряшками невозможно было сердиться. Ульвен любила припугнуть Мелькера в шутку, что приведёт второго мужа, а тот цокал языком и возводил глаза к потолку.       — Дорогая, я бы с удовольствием потеснился, но куда? Давай смотреть на вещи трезво. Этот дом слишком мал. Второму супругу придётся отводить часть моего музыкального зала... А потом он захочет тоже стать отцом... Это уже пятеро жильцов. Нет, это решительно невозможно! Самое большее, что мы можем себе позволить сейчас — это ещё один ребёнок. И всё!       — Ну, можно взять мужа из состоятельной семьи, — с озорной искоркой во взоре рассуждала Ульвен, а у самой губы дрожали в сдерживаемом смехе. — За ним дадут неплохое денежное приданое. Если добавить к нему деньги от продажи этого дома, хватит на жилище попросторнее.       — Угу, конечно, мечтать не возбраняется, — иронически кивал Мелькер. — Вот только какая состоятельная семья отдаст своего сына молодому врачу? Они предпочитают знаться только со своим кругом.       — Ну, не вечно же я буду молодым врачом! — Ульвен изогнула рыжую бровь, подначивая супруга. — Ещё разбогатею!       — Повысишь со временем своё благосостояние — возможно, но не разбогатеешь настолько, чтобы поравняться с верхушкой, — назидательно вскинув палец, возразил Мелькер. — Нет, дорогая, богатый врач — это такая же несуразица, как «сладкая соль» или «горячий лёд». Что, многие женщины в твоём Обществе могут похвастаться двумя-тремя супругами?       — Признайся, ты просто не хочешь, чтобы я брала второго мужа, вот и разводишь тут «трезвые рассуждения», — расплылась Ульвен в умильно-ласковой улыбке, ущипнув Мелькера за щёку. — Заранее ревнуешь, да, малыш? Ах ты, мой ревнивец!       — Да! — воскликнул тот, смущаясь от этих нежностей. — Я не хочу делить тебя ни с кем... Ах, госпожа, оставь, что ты делаешь! Не при гостях! (Ульвен принялась тискать и чмокать мужа).       Словом, молодая супружеская чета произвела на Рамут приятное впечатление. Мелькер был мил и прост, весь как на ладони: творческая личность, и этим всё сказано. (Впрочем, как показал разговор о втором муже, он не настолько витал в облаках, чтобы совсем не разбираться в житейских вопросах). У колен Ульвен прыгала синеокая рыженькая прелесть и просилась на ручки... О подобном тихом счастье Рамут могла мечтать и сама, но ей выпала иная доля — Вук. Странный, непостижимый, то манящий печальной улыбкой из глубины раненого сердца, то отталкивающе ледяной, чужой и страшный. Он принёс ей эту папку с планом свадебной церемонии, а Рамут за все четыре дня не нашла времени, чтобы туда заглянуть. Так она и лежала — большая, тяжёлая, с холодным переплётом из чёрной кожи. Впрочем, что греха таить: при желании Рамут могла бы выкроить полчаса на ознакомление, но в том-то и беда, что ей не хотелось даже прикасаться к этим страницам, исписанным безупречным почерком.       Она предпочла отдать себя целиком работе и подготовке к вступлению в Общество. В назначенный день, одетая в чёрный кафтан с белым шейным платком, Рамут выступила в просторном зале для лекций. В горле чуть сохло от волнения, но голос не дрожал. На доске висели выполненные ею самой рисунки, изображавшие ход операций на лице и спинномозговое обезболивание, а на скамейках не было ни одного пустого места.       — Обезболивать таким образом сами роды нецелесообразно да и неудобно, потому как хмарь снимает боль на непродолжительное время — около получаса. Но этого времени вполне хватит опытному врачу для выполнения разреза.       Реттгирд, конечно, была в числе слушателей. Её серые глаза внимательно следили за Рамут, но выражение в них озадачивало девушку — мечтательно-задумчивое, почти ласковое. Когда настало время для вопросов, Рамут предвкушала словесную схватку, но Реттгирд молча сидела на своём месте, не сводя с докладчицы взора. Вопросы поступали от кого угодно, но только не от неё. Даже Ульвен задала парочку, а Реттгирд витала где-то в облаках. Когда Ульвен толкнула её локтем, она очнулась.       — А? Простите, что? Я, кажется, задумалась.       — У тебя есть вопросы? — усмехнулась Ульвен.       Реттгирд поднялась. Все притихли — видно, ждали интересного спора. Рамут тоже приготовилась отражать удар, но то, что она услышала, повергло её в жаркое смущение.       — У меня только один вопрос к уважаемой докладчице, — с сияющим взглядом и странной улыбкой сказала Реттгирд. — Что она делает сегодня вечером?       По залу волной прибоя прокатился смех. Ульвен, хлопнув сестру по науке по плечу, хохотнула:       — Да нет! Вопросы по существу доклада!       — Я отчего-то уверена: всё, что произносят эти дивные уста, тоже в высшей степени прекрасно и умно, — всё так же мечтательно проговорила Реттгирд.       Когда смешки в зале стихли, седовласая госпожа Хедельвейг, председательствовавшая на собрании, подвела итог. Доклад Рамут она назвала весьма интересным, а высказанные в нём идеи — достойными внимания. После доклада Рамут ждало ещё одно испытание — показательная операция. Для такого случая ей даже заранее подыскали больного с повреждением хребта и спинного мозга: Общество интересовали её необычные способности костоправки. По дороге в хирургический зал Ульвен шутливо ткнула Рамут в бок и шепнула:       — Ловко ты умудрилась обезвредить самую острую на язык спорщицу в Обществе!       Больной, навий средних лет, лежал на столе — желтовато-бледный, напуганный, с впалыми щеками и седоватой щетиной на подбородке. Рамут склонилась над ним и сказала с улыбкой:       — Всё будет хорошо, не волнуйся. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль у меня вот здесь!       С этими словами она сжала кулак и встретилась взглядом с Реттгирд. Укола иглой больной не почувствовал — значит, обезболивание действовало. Рамут сделала всё, как обычно: сломала неправильно сросшиеся позвонки, восстановила спинной мозг и соединила кости снова. И всё это — не касаясь больного и пальцем. Как и всегда после такого лечения, она ощутила слабость и опустошённость; пол под ногами поплыл, но Рамут постаралась не показать вида. Она сжала босую ступню пострадавшего и спросила:       — Что-нибудь чувствуешь?       — Госпожа, ты касаешься моей ноги! — радостно воскликнул тот. — Я чувствую свои ноги снова! Пошевелить пока не могу, но уже чувствую!       Среди наблюдателей прокатился изумлённый шепоток, а Рамут улыбнулась.       — Пошевелить ими ты сможешь завтра. А пока ты должен лежать, чтобы хребет окончательно и прочно сросся. Спина может болеть некоторое время, но это ничего. Пройдёт. Скоро ты снова будешь ходить, как раньше.       — Благодарю тебя, госпожа врач... Я уж и не надеялся...       Тело наливалось тяжестью, голоса слышались будто сквозь подушку. Из последних сил Рамут давала врачам указания, как ставить этого больного на ноги — на случай, если у неё самой не будет времени им заниматься. Мышцы у него из-за долгой обездвиженности истощились, и предстояла большая работа по восстановлению способности ходить.       Ей поднесли на бархатной подушечке круглую серебристую брошь с ленточкой — знак принадлежности к Обществу, и госпожа Хедельвейг, лично приколов её Рамут на грудь, пожала молодой целительнице руку.       — Поздравляю, любезная Рамут, ты принята!       За научной частью собрания следовало небольшое угощение: выпивка с лёгкой закуской и, разумеется, бакко. Стараясь скрыть свою слабость, Рамут опустилась в кресло и довольствовалась единственной чаркой вина с сырным печеньем. Выкурив трубочку, она поняла, что попала в мягкую ловушку уютного сиденья: встать уже не получалось. Всё расплывалось перед глазами, предметы таяли, проявляясь лишь смутными очертаниями, и Рамут думала только о том, как бы добраться домой.       — Ты не ответила на мой вопрос. — Реттгирд опустилась в соседнее кресло, попыхивая трубкой.       — О чём? — еле шевельнула Рамут сухими губами.       — О том, что ты делаешь сегодня вечером. — Реттгирд не сводила с неё пристального взгляда, который вогнал бы Рамут в смущение, не будь она сейчас так обессилена.       — Прости, но уже ничего. — Уголки губ весили, как две каменные плиты, но Рамут всё-таки приподняла их. — Я выложилась во время лечения, теперь мне нужно самой восстанавливать силы... А бакко меня доконал. Не следовало мне курить... Боюсь, я не смогу выйти из этого помещения на своих ногах. Вот такая неприятность со мной вышла...       Комната пустилась в пляс: сильные руки Реттгирд подхватили Рамут и вынули из кресла.       — Позволь мне помочь тебе, — коснулся её уха тёплый голос.       Горьковато-дурманящая, душная завеса дыма бормотала сотнями голосов. Все вокруг пили, закусывали и увлечённо беседовали, даже не заметив, как Реттгирд вынесла Рамут из здания. Только Ульвен встревоженно выскочила следом на крыльцо:       — Что случилось?       — Рамут устала и плохо себя чувствует, — ответила Реттгирд. — Раз уж ты здесь, то поймай нам повозку, будь так любезна.       Стемнело, небо дышало промозглым осенним холодом и предчувствием дождя. Первые капельки упали Рамут на щёки, а потом забарабанили по крыше повозки, в которую Реттгирд её бережно усадила. Ульвен хотела ехать с ними, но Реттгирд пожала ей руку и покачала головой.       — Не стоит, оставайся.       В повозке Рамут отчаянно пыталась собраться, чтобы не упасть всем телом на услужливо подставленное плечо, но сидеть прямо не получалось. Даже высвободить пальцы из мягкого, но настойчивого пожатия Реттгирд она уже не могла.       — Ты израсходовала все силы на этого бедолагу... Такая самоотверженность сколь восхитительна, столь же и безрассудна. Так изматывать себя...       Что прозвучало в этом голосе? Сострадание? Укоризна? Странная, неуместная, будоражащая душу ласка? Рамут уплывала на его волнах в дождливую тьму, полную влажного шороха и тихой дроби капель по крыше.       — Я иначе не умею, — пробормотала она, борясь и безнадёжно проигрывая беспросветности слипшихся век. — А силы восстановятся.       Кажется, к её руке прильнули губы.       — Ты изумительна, Рамут. Ты достойна поклонения. Прости меня за эти речи, они не к месту, но я тоже иначе не умею. Если что-то или кто-то восхищает меня, я говорю об этом прямо.       Рот Рамут силился промычать «не надо», но оказался намертво склеен. Она уже не чувствовала, как её выносили из повозки и укладывали в постель; из пустоты выныривал тревожным поплавком голос Темани. Последняя мысль проползла умирающей змейкой: а ведь завтра в семь утра придёт Вук за ответом. Проснуться хотя бы в шесть... Хотя бы бегло просмотреть эту треклятую папку.       ...Сквозь мертвенное небытие к ней пробрались жёсткие ладони, которые пахли кровью, сталью, битвой, далёкой тревогой снежных равнин, горечью пожаров.       — М-м, — простонала Рамут, прильнув щекой к одной из этих родных, гладящих её по лицу рук.       — Что с тобой, детка?       Матушка пришла со службы — значит, поспала Рамут совсем немного, но голос уже вернулся к ней, воскрес из пепла.       — Вымоталась... Лечила больного, — прошелестели её усталые губы. — Матушка... Разбуди меня утром, когда будешь уходить.       — Я ухожу в пять. Не рано ли? Может, лучше отдохнёшь как следует? — Дыхание Северги касалось лба Рамут, пальцы ворошили волосы, поглаживали прядки.       — Нет, мне надо встать... Вук придёт за ответом... Я ещё ту свадебную папку не читала.       Поцелуй мягко лёг на лоб Рамут.       — Ничего, подождёт, сколько надо. Спи сладко, милая. Отдыхай хорошенько.       Рамут не могла противиться сну: он накрыл её тяжёлым пуховым сугробом и придавил. Сквозь щель между одеялом и подушкой к ней пробивалась колыбельная без слов — просто мычание под нос, «м-м-м». Простая и суровая, одетая в мундир пятисотенного колыбельная.       Рамут проснулась сама в шесть утра — вполне отдохнувшая, здоровая и полная сил, только голова слегка беспокоила тупой болью, словно с похмелья. Матушка даже не подумала её разбудить: видно, сочла, что дочери всё-таки лучше поспать лишний часок. И оказалась права. Сон восстановил силы, а купель с душистым мылом и сытный завтрак довершили лечение, смыв отголоски вчерашней слабости, будто тёплая волна. На всё это у Рамут ушло полчаса; допивая отвар тэи, она наконец снова открыла папку, которую обязалась прочесть и подписать.       Свадебное празднество было расписано очень подробно: каждый шаг, каждое слово, каждое блюдо и каждый наряд. Прилагался список гостей, в который Рамут могла добавить по своему желанию до ста персон. Ей предстояло заполнить и вручить сто пригласительных карточек, лежавших тут же, в пухлом конверте меж страниц... Но кого приглашать? Врачей из Общества? Их там было намного больше сотни. Если позвать только сто, остальные могут обидеться. Впрочем, после некоторых раздумий Рамут решила вписать имена только тех, с кем успела хорошо познакомиться: Реттгирд, Ульвен, главу Общества — госпожу Хедельвейг и ещё пять-шесть врачей. Что-либо дополнять она не видела смысла, равно как и отменять. Всё, что ей оставалось — это вытерпеть сие торжество, нависшее над её душой, как разверстая пасть огромного огнедышащего чудовища.       Дом оповестил звоном о приходе гостя. Вук был удручающе... нет, устрашающе точен: он переступил порог ровно в семь, как и обещал — ни мгновением позже. Рамут снова обдало дыханием мороза, поднимающим все волоски на теле, а каждый стук каблука о пол отзывался внутри гулким и тоскливым замиранием. Складки плаща веяли мраком и холодом осеннего ненастья, чёрные обсидиановые подвески на заплетённых в косицы передних прядях мерцали строго и траурно... От леденяще-любезной улыбки синеглазого зверя волчица внутри Рамут скалилась и топорщила шерсть на загривке, чуя неведомую опасность.       — Доброе утро, моя прекрасная госпожа! — склонился Вук в приветствии.       Рукой в чёрной шёлковой перчатке он сбросил наголовье плаща, и великолепная, вьющаяся крупными кольцами золотая грива приняла тёплые отблески каминного пламени. Косички качнулись и звякнули подвесками, когда он поклонился Рамут.       — Здравствуй, Вук. Я прочла это. Никаких изменений и дополнений в ход праздника я не вношу, добавила только несколько гостей. — И Рамут протянула ему папку.       Вук с поклоном принял её, взглянул на страницу с подписью и кивнул.       — Прекрасно, моя госпожа! Благодарю, что нашла время. Слышал, твоё выступление в Обществе врачей имело успех, поздравляю. Кстати, как твоё самочувствие?       Откуда он всё знал? Волна мурашек вновь дыханием сквозняка лизнула плечи Рамут. Впрочем, на то он и помощник Её Величества, чтобы быть осведомлённым обо всём, что творилось в землях Дамрад.       — Благодарю, — проронила Рамут. — Уже в полном порядке.       — Рад это слышать, — чуть приметно приподнял Вук уголки губ.       Как ни трудно было находиться под пронзительно-морозным взором этих жутковатых, всезнающих и недобрых глаз, законы гостеприимства обязывали сидевшую за столом Рамут предложить ему чашечку отвара. Она надеялась, что её занятой жених откажется, но он неожиданно принял приглашение.       — В прошлый раз я уделил тебе досадно мало времени, моя бесценная суженая. Прошу за это прощения и исправляюсь.       Янтарные отблески пламени камина таяли в глубине чашки, из которой Вук отхлёбывал отвар, не снимая перчаток. Поверх чёрного шёлка сверкал перстень с камнем глубокого тёмно-красного цвета.       — Как тебе столица, дорогая Рамут? — осведомился гость. — Если возникли какие-то затруднения — не стесняйся, я к твоим услугам.       — Благодарю, всё прекрасно, — проронила девушка, избегая встречаться с ним взглядом. — В Обществе врачей меня приняли хорошо, и с работой, думаю, не будет никаких загвоздок.       — Чудесно, — кивнул Вук, чуть дрогнув уголками пухлых, но твёрдо сложенных губ. — Я рад, что у тебя всё складывается удачно — особенно учитывая то, что тебе пришлось оставить уже налаженную врачебную деятельность в Дьярдене. Начинать на новом месте не всегда просто. Но я уверен, что ты прекрасно впишешься в столичное общество. В будущую пятницу у госпожи градоначальницы будет большой приём, и я на него зван; полагаю, это неплохая возможность и для тебя выйти в свет.       — Большие сборища народу меня утомляют, если честно. — Голос Рамут прозвучал глуховато, а под сердцем будто подрагивала холодная стальная пружина. Присутствие Вука чёрной, гнетущей тучей нависало над ней, даже дышать становилось трудно.       — Советую тебе не упускать случай, моя госпожа, — сказал Вук, белыми зубами раскусывая печенье. — Ты можешь завести полезные знакомства и продвинуть свои врачебные услуги среди самых знатных, состоятельных и знаменитых жителей города. Редко кому выпадает такая удача.       Будущий супруг был прав: мало кому из новичков, только приехавших в столицу, доводилось так легко попасть в высший свет, а уж какая это была счастливая возможность для молодого врача поправить своё благосостояние! Как ни тяготило Рамут общество Вука, но отказываться от такого удобного случая было более чем неразумно. На поприще построения своей независимости следовало использовать все средства и предпринимать какие-то шаги, а не сидеть в углу и ждать, когда всё само приплывёт в руки.       — Хорошо, — кивнула девушка. — Пожалуй, я загляну на сие собрание.       — Вот и прекрасно, тогда я заеду за тобой в будущую пятницу в семь вечера, — сказал Вук, поднимаясь из-за стола. — А теперь, увы, вынужден снова тебя покинуть: дела зовут! Благодарю за гостеприимство, был счастлив увидеться с тобой.       С этими словами Вук почтительно поцеловал обе руки Рамут и ушёл, унося с собой кожаную папку... Нет, не папку он унёс, а снял с груди Рамут тяжёлую каменную плиту, давившую на сердце леденящим грузом. Впрочем, большой радости это ей не прибавило, свадебное торжество по-прежнему маячило впереди тягостной необходимостью, но до него оставался ещё целый месяц — долгий и интересный. Это время Рамут могла посвятить работе и завоеванию своего места в этом огромном и красивом, но неприветливом и суетливом городе, пронизанном осенними промозглыми ветрами. Вспоминая Верхнюю Геницу и тётушку Бенеду, любимые горные просторы и тишину снежных вершин, молодая целительница только вздыхала.       Рамут старалась не думать о свадьбе. В Обществе она посещала все мероприятия: собрания, лекции, защиты работ, показательные операции. Это было увлекательно и познавательно, а главное — вытесняло из головы все тревожные мысли. Много работала она и с больными, провела несколько родов через разрез, используя спинномозговое обезболивание и тем самым подтвердив на деле положения из своего вступительного доклада. Ульвен написала положительный отзыв об этом способе и зачитала его на очередном собрании. Дружба между нею и Рамут крепла.       Выпала ей и парочка интересных случаев в области исправления повреждений лица. Она восстановила внешность после смачного удара большим камнем: там было не лицо, а кровавое месиво. Но Рамут справилась — поставила на место сломанные лицевые кости и залатала мягкие ткани, попутно придав очень крупному и горбатому носу пострадавшего более приемлемые размеры и изящные очертания. Ульвен вызвалась помогать, а заодно и поучиться; среди прочих сестёр по Обществу также нашлось немало желающих понаблюдать за этим напряжённым священнодействием. Волшебные пальцы Рамут стирали шрамы без следа, и после снятия повязок все были потрясены результатом. Лицо было почти как новое. Внешность пострадавшего, конечно, немного изменилась, но безобразной не была.       — Прекрасная работа, любезная Рамут, — сказала Реттгирд. — Просто блестящая. Несмотря на твою молодость, нам есть чему у тебя поучиться.       Из её уст не в пример чаще слышались суровые придирки, а похвала от неё была чем-то из ряда вон выходящим. Даже давая в целом хвалебный отзыв, Реттгирд находила, за что поругать, но в отношении Рамут до сих пор не сделала ни одного замечания. В её серых глазах сквозь дымку бакко сияли тёплые искорки, а когда осень вдруг блеснула погожим деньком, она пригласила молодую целительницу после обеда на прогулку в общественном саду.       Они шагали по шуршащему ковру из листьев, дыша острой, грустноватой свежестью. Осенняя Макша висела в небе низко, касаясь лучами пепельных локонов Реттгирд и отражаясь в её прищуренных глазах острыми звёздочками. Беседа лилась непринуждённо, широким и мощным потоком: об интересных случаях в работе, новых статьях сестёр по науке, разнообразных научных вопросах. Даже если их мнения разнились, спор не разгорался буйным костром, а тёк плавно, последовательно, доброжелательно. Обеим нравилось «прощупывать» друг друга, отыскивать точки соприкосновения и даже в столкновении острыми, не стыкующимися выступами находя некое умственное удовольствие. Чудесная погода в осеннем саду способствовала хорошему настроению, а отголоски дыма бакко стлались мягкой, ласковой дорогой, подбрасывая уму нужные слова и придавая чувствам приятную округлость. Рамут рассказывала о своём детстве, о матушке, и Реттгирд слушала с неподдельным вниманием. Слушательницей она тоже умела быть — неравнодушной, серьёзно-сочувственной.       Они прошли под ровно подстриженной вечнозелёной аркой, и лучи Макши бледными зайчиками перемешивались у них под ногами с опавшей листвой.       — Я вижу, ты подружилась с Ульвен, — проговорила Реттгирд. — Она славная, приятная в общении, в этом следует отдать ей должное. Впрочем, как врач она... скажем так, весьма средних способностей. Но это моё сугубо личное мнение.       — Она действительно очень славная, — сказала Рамут. И, вспомнив о рыженьком прыгучем создании по имение Ледрис, улыбнулась: — И дочурка у неё — само очарование.       — А вот меня ты, как мне показалось, избегаешь... — Реттгирд, сняв перчатки, завладела руками Рамут.       Прохладный ветер гнал и кружил хороводами листья, и они с сухим шорохом плясали, будто живые, по серой брусчатке дорожки. Рамут словно вернулась в детство — в то почти забытое состояние душевного трепета под взором матушки. Впрочем, взгляд Реттгирд не пугал, а вгонял её в жаркое смущение волнующим уколом в сердце.       — Вовсе нет, не избегаю, — проронила девушка, едва дыша от саднящего стеснения в груди, словно после первой затяжки бакко. — Просто... так получается.       Тёплые руки Реттгирд сжимали её пальцы мягко, но настойчиво, а ищущий, серьёзно-ласковый взор преследовал Рамут, заставляя её сердце сжиматься в комочек в уголке грудной клетки.       — Мне хочется видеть тебя как можно чаще... Говорить с тобой — это всё равно что пить чистую ключевую воду. Ум и красота в тебе соединены в драгоценный сплав, который я мало в ком наблюдала в своей жизни. А когда ты смеёшься... Ну, улыбнись же!       Реттгирд выпутывала улыбку Рамут из тенёт смущения, выманивала наружу, заглядывая в глаза, и уголки губ девушки невольно поползли вверх, а из груди вырвался тугой, как серебристая струнка, смешок. Реттгирд восхищённо воскликнула:       — О, эти ямочки! Рамут, ты... Я даже слов не могу подобрать, прости. Они просто замирают у меня на языке. Когда ты выступала с докладом, я даже ничего спросить не смогла, потому что просто любовалась тобой самым глупым образом. Я слыву спорщицей, это правда; при желании я могу разнести в пух и прах кого угодно, но перед тобой я теряю эту прославленную хватку... Я сдаюсь, Рамут. Не знаю, что ты со мной сделала, но я сама себя не узнаю.       — Реттгирд, довольно. Тебе, видно, нравится меня смущать! — Рамут высвободила руки, отвернулась и зашагала по дорожке, стараясь справиться с возбуждённым дыханием и прогнать улыбчивую судорогу лицевых мышц.       Её сероглазая собеседница догнала её и преградила дорогу.       — Рамут, прости меня! Я, должно быть, несу чушь, но это всё ты виновата. Когда я вижу тебя, я ничего не могу с собой поделать!       Вдали, за частоколом древесных стволов, бесшумно промчалась чёрно-золотая повозка с гербом, повеяв на Рамут тягучей ночной тоской. Отрезвлённая и мгновенно озябшая, она утонула в каменной неподвижности. Кто там проехал, девушка не разглядела, конечно, но сердца холодным клинком коснулась неприятная догадка: неужели Вук? Так, всё, хватит. Зловещий жених мерещился ей уже на каждом углу.       — Рамут... — Тихий, покаянный голос Реттгирд вывел её из оцепенения. — Я огорчила тебя своими глупыми неуместными речами? Прошу... нет, молю простить меня, если я брякнула что-нибудь лишнее.       Рамут вскинула на неё взгляд, с отдохновением погружаясь в чары этого светлого и приятного лица. По сравнению с промелькнувшим чёрным призраком оно казалось ей спасительным, как костёр в морозной ночи.       — Нет, Реттгирд, ты здесь ни при чём, я просто... — Рамут осеклась, зябко ёжась. — Так, померещилось. Пустяки, забудем.       Да, она сама ввязалась в эту битву, замахнулась на победу, но даже не представляла себе, как это окажется тяжело. Что же будет дальше, если уже сейчас у неё подкашивались колени, а волчица внутри неё сжалась до размеров маленького щеночка, усталого и испуганного?       — Тебя что-то беспокоит? Может быть, я могу помочь? — Реттгирд заглядывала Рамут в глаза с искренним участием.       Рамут от собственного вздоха покрылась мурашками, улыбнулась грустно и нехотя.       — Нет, всё хорошо.       Реттгирд на несколько мгновений задумалась, потирая подбородок, а потом блеснула тёплыми искорками в глубине зрачков.       — А не пропустить ли нам по чарочке, чтоб согреться и душой, и телом?       Их гостеприимно приняло небольшое уютное заведение поблизости от сада. Не успели они переступить порог, как в окна заскрёбся дождик. Реттгирд улыбнулась:       — Вовремя мы укрылись!..       Желудок Рамут ещё переваривал сытный обед, съеденный в Обществе, а потому принял полную чарку хлебной воды мягко, как подушка, не давая хмелю резко ударить в голову. Больше девушка пить не стала, воздав должное превосходной закуске из отварных земняков свежего урожая с тонкими пластиками рассольного белого сыра. Сверху на всё это очень хорошо легла чашечка горячего отвара тэи, о которую Рамут согрела озябшие пальцы. Реттгирд попросила рассказать ещё что-нибудь о тётушке Бенеде, и девушка снова углубилась в приятные воспоминания.       — Сколько же у неё мужей? — удивлённо приподняв брови, спросила Реттгирд.       — Когда я уезжала, было восемь, — усмехнулась Рамут. — Сколько сейчас — не знаю. Может быть, ещё кого-то новенького взяла. Хозяйство-то большое, рабочие руки нужны всегда.       Она поведала о том, как приехавшую в город тётю застигли роды и как она перенесла разрез без обезболивания.       — Да, незаурядная личность! — качая головой, молвила сероглазая женщина-врач.       — Ещё какая, — улыбнулась Рамут. Она отдыхала и оттаивала душой, вспоминая родной дом в Верхней Генице и его обитателей. — Тётя Беня всё время хочет родить дочку, но получаются только мальчики.       А дождь тем временем разошёлся: на мостовых запузырились лужи, воздух наполнился сырым хлюпаньем. Чтоб не вымокнуть, они прямо из харчевни заказали повозку, но ожидание грозило затянуться на целый час.       — Проще на улице поймать, — проворчала Реттгирд, выходя под козырёк крыльца.       Рамут последовала за ней, кутаясь в плащ. Созерцать объятый дождливой стихией город им пришлось недолго: у ступеней остановилась та самая чёрно-золотая повозка с гербом на дверце. Могучие носильщики подставляли потокам небесной влаги широченные плечи в непромокаемых плащах, а рука в чёрной перчатке откинула занавеску на дверце, и Рамут с холодком в сердце увидела Вука.       — Здравствуй, моя драгоценная госпожа! Какая непогода, не правда ли? А я ехал по делам и случайно увидел тебя... Присаживайся, подвезём тебя, куда скажешь.       Случайно ли?.. Волчица насторожённо вздыбила шерсть, а вслух Рамут ответила:       — Здравия и тебе, Вук. Благодарю, мы с Реттгирд уже заказали повозку, она вот-вот прибудет.       — Пустое, моя дорогая! Зачем ждать, если я уже здесь и к твоим услугам? Садись. — Вук чуть заметно поклонился Реттгирд, та ответила ему суховато-вежливым кивком. — Сударыня, милости прошу! Присаживайся и ты. Доставим куда угодно в мгновение ока.       Рамут неохотно согласилась, Реттгирд последовала за нею. В повозке как раз оставалось два свободных места: Вук ехал не один, а в обществе облачённой в чиновничий кафтан госпожи с широким и тонкогубым, высокомерно сложенным ртом. Судя по пышной отделке наплечников и высокого жёсткого воротника, незнакомка занимала важный пост. Вук представил её, но Рамут не запомнила ни имени, ни чина; она всё гадала, случайно жених здесь оказался или нет. Высокопоставленная госпожа поклонилась весьма условно, дотронувшись до шляпы рукой в белой перчатке.       — Нам с Реттгирд нужно в Общество врачей, — сказала Рамут.       — Я так и подумал, — улыбнулся Вук. Впрочем, и его улыбку можно было назвать условной: глаза оставались пронзительно-холодными, а уголки губ едва заметно приподнялись, неподатливые, словно каменные.       Повозка мягко тронулась. Рамут одеревенела на своём месте и вжалась в спинку сиденья. В случайность появления будущего супруга ей не верилось. Что он хотел показать ей всем этим? Что знает каждый её шаг? Тень Дамрад вставала за его плечами грозным самодержавным призраком...       Нет, она не будет дрожать, как Темань. Она спасёт этот ясный цветущий луг, не дав слепящему небесному светилу угаснуть в душе Вука. Битва так битва, нечего раскисать. Рамут жёстко сжала губы — совсем как матушка.       Повозка мчалась под дождём, седоки молчали. Тишина висела вязкая, зудящая, звеня в ушах безмолвным мучительным криком и царапая острыми коготками душу. Одно хорошо — продолжалась поездка недолго, повозка остановилась у крыльца Общества, и гнетущее, как затянутое тучами небо, безмолвие закончилось. Вук вышел первым и почтительно распахнул дверцу перед Рамут.       — Рад был увидеться с тобой, моя прекрасная суженая.       Впечатление от этой встречи омрачало остаток рабочего дня Рамут, то и дело наползая пеленой сырого мрака и проглатывая гулкой чёрной пастью все мысли, все движения души. Усилием воли молодая целительница стряхивала с себя оцепенение, окунаясь в работу, и к вечеру тягостные чувства истончились, стали прозрачными и почти невесомыми. Лишь изредка под сердцем шевелился студенистый, неприятный комочек с холодными щупальцами.       Погода была под стать её умонастроению: дождь шёл, то усиливаясь до пузырящегося на лужах ливня, то стихая до мелкой, липнущей к лицу мороси. Когда Рамут села в повозку, чтобы отбыть домой, следом за нею вскочила Реттгирд, на ходу застёгивая пуговицы светло-серых перчаток и поправляя такого же цвета шейный платок.       — Ты не возражаешь, если я провожу тебя?       Рамут немного удивилась, но возражать не стала. Некоторое время Реттгирд молчала, пожирая её испытующим взором.       — Я, кажется, понимаю, что печалит и снедает тебя, — молвила она наконец. — Эта свадьба. Из-за неё ты хмуришься. Этот твой избранник... Он совершенно тебе не подходит, вы с ним будто из разных миров! Скажи, ты не по своей воле берёшь его в мужья? Тебя принуждают?       Рамут хранила мрачное молчание, не зная, как распутать этот тяжёлый ком чувств и слов. Реттгирд со вздохом покачала головой, хмуря выразительные брови.       — Это бред... Ты взрослая, самостоятельная и совершеннолетняя. Кто может тебя заставить? Ни твоя матушка, ни её супруга уже не должны иметь над тобой такой безоговорочной власти, ты не ребёнок. Это твоя жизнь, тебе и выбирать!       — Владычица Дамрад уже выбрала, — еле разлепив пересохшие, неживые губы, устало проронила Рамут. — Но... всё не так просто, Реттгирд. Это трудно объяснить, но я должна это сделать. Я не могу тебе сейчас всего рассказать, прости.       — Уж не знаю, узами какого долга ты связана, но всё это явно не делает тебя счастливой. — Глаза Реттгирд мерцали печальными звёздочками в сумраке повозки, когда по её лицу проползали полосы света, пробивавшегося в щель меж занавесками. — И мне невыносимо смотреть на это.       — Так надо, — сквозь давящую тяжесть телесной и душевной усталости улыбнулась Рамут.       Когда повозка остановилась возле дома, Реттгирд выскочила первой и открыла перед Рамут дверцу — точно так же, как это сделал днём Вук, но лицо её при этом не было холодной маской: в глазах мерцала грусть и искорки сдержанного возмущения. Повинуясь душевному порыву, Рамут пригласила её зайти на чашечку отвара.       — Благодарю, — просияла улыбкой Реттгирд. — С удовольствием.       Они успели как раз к ужину. За столом уже сидела гостья — госпожа Леглит; Рамут сперва удивилась, но потом вспомнила, что Темань приглашала её. Женщина-зодчий должна была прийти ещё в прошлый вторник, но, видно, не сложилось.       Матушка, будучи в мундире, поднялась и прищёлкнула каблуками. Рамут представила их с Реттгирд друг другу, Леглит представилась гостье сама, а Темань познакомилась с нею в прошлый раз, когда та доставила обессилевшую Рамут домой. Дом подал дополнительные столовые приборы, все уселись, и ужин продолжился.       Темань блаженствовала в обществе двух умных, тонких и образованных собеседниц. Реттгирд ответила на несколько вопросов о себе и своей работе, потом разговор с врачебных вопросов перешёл на прозу и стихи; сероглазая женщина-врач обнаружила широту кругозора, вписавшись в эту тему и показав глубокие познания и начитанность. Сумела она поддержать беседу и с Леглит о зодчестве, в котором она, как оказалось, тоже неплохо разбиралась. Разговор снова соскользнул на творчество, и Темань даже прочла несколько своих стихотворений.       Рамут с матушкой отмалчивались. Северга вообще была немногословна по своей природе, а на Рамут навалилась грусть и усталость. Реттгирд пыталась вовлечь её в беседу, но она выдавливала из себя слова с трудом, предпочитая слушать. Дождь скрёбся в окна, огонь в камине потрескивал и отражался янтарными искрами в чарках с хлебной водой; получилось хорошее завершение дня, даже вечно нервная Темань это признала.       — Чудесный сегодня вечер! Так не хочется, чтобы он кончался... — И матушкина супруга добавила, улыбнувшись приветливо и тонко, так, как умела одна она — с хрустальным блеском на дне сияющих глаз: — Любезная Реттгирд, заходи к нам ещё, всегда будем рады тебя видеть!       Гостьи покинули дом в половине двенадцатого. Матушке предстояло рано вставать на службу, и она засобиралась на отдых.       — Спокойной ночи, детка. — Северга поцеловала Рамут, взглянула на супругу: — Я в купель — и спать. Ты идёшь?       — Сегодня такой дивный вечер, что ко мне прилетело вдохновение! — лучисто рассмеялась та. — Ещё посижу часик — может, накропаю что-нибудь.       Видеть её такой улыбчивой и оживлённой было намного приятнее, нежели во власти тревоги и уныния, которые мучили её в последнее время. Темань удалилась в кабинет, матушка — в купальную комнату, а Рамут в кресле у камина провалилась в пучину раздумий. Постепенно тело сковало оцепенением, а со всех сторон задышали, сменяясь вспышкообразно, дремотные образы. Грядущая свадьба разевала огненную пасть и смотрела на неё холодными глазами Дамрад, печальная Реттгирд стояла под дождём, и по движению её губ Рамут читала: «Невыносимо смотреть на это...» Потом откуда-то взялась малышка Ледрис: она со смехом прыгала по гостиной, а растрёпанный Мелькер гонялся за нею с кашей...       А затем Рамут очутилась среди залитого ярким полуденным светом луга. Бело-жёлтые цветы колыхались под ветром, ласкаясь к ладоням, а навстречу Рамут шёл будущий супруг. Сердце трепетало бабочкой: она узнавала в нём того Вука, которого видела в самую первую встречу...       — Давай-ка, иди в постель. Ложись как следует, нечего тут сидеть... Спишь ведь уже.       Её разбудили матушкины руки. Пахнущая чистотой и душистым мылом, в шёлковом халате и домашних туфлях, та склонилась над Рамут и теребила ей уши.       — Давай, давай, баиньки, на бочок, — ласково, как маленькой, шепнула она.       Эта ласка отозвалась тягучей, пронзительно-нежной тоской в груди, и Рамут прильнула щекой к матушкиной ладони. Кресло намертво опутало её тенётами дрёмы, вырваться из которых оказалось непросто, но до спальни девушка всё-таки добралась. Сил едва хватило, чтобы скинуть одежду, а дом заботливо набросил на неё ночную сорочку.       Утро почти не отличалось от ночи: когда Рамут встала, сырой мрак заглядывал в окна чёрными зрачками. Нескончаемая морось покрывала мостовую блестящей плёнкой влаги, в которой отражался свет городских зданий. Наружная отделка домов обычно испускала серебристо-молочное сияние, но при помощи полупрозрачных красок ему придавали разные оттенки: розоватый, нежно-лиловый, бледно-зелёный, светло-голубой, золотистый. Ингильтвена никогда не погружалась во тьму, расцвеченная этим немеркнущим огнём. Позавтракав лепёшками с маслом и чашкой отвара со сливками, Рамут отправилась в Общество пешком: ей хотелось прогуляться по улице. Она бодро постукивала каблуками и прогулочной тростью по пешеходной дорожке, в то время как мимо неё по направлению к деловому кварталу мчались повозки. Жутковатый призрак кузова с гербом на дверцах реял на задворках памяти, вызывая зябкое содрогание, и Рамут гнала саму мысль о том, чтобы снова встретиться с ним. Что-то торжественное и вместе с тем зловещее было в чёрной обивке, украшенной золотыми узорами, кистями и бахромой... Чудовищное существо, в брюхе которого кто угодно мог сгинуть навсегда. Рамут отчего-то вспомнилась история о матушке Темани, казнённой по обвинению в заговоре против Дамрад. Наверно, когда её брали под стражу, точно такая же повозка распахнула перед нею свою дверцу, чтобы отвезти в тюрьму.       Отмахнувшись от неуютных мыслей, Рамут вскинула взгляд к крышам зданий. Плотный полог туч, лохматых, как волчья шкура, застилал небо... Осень вступала в самую угрюмую свою пору, когда Макша почти не показывалась из-за облаков, и даже днём землю окутывал гнетущий полумрак. Промозглой тоской дышал ветер, и время от времени вместо дождя с неба падали хлопья снега. Живя в деревне, Рамут всегда чувствовала засыпание природы душой и сердцем — замирание древесных соков, всеобъемлющий холод, пронзительно-слезливую сырость неба... А город и на пороге предзимья продолжал жить и суетиться, не останавливаясь ни на миг и не давая себе времени на основательный, задумчивый отдых.       День в Обществе был плотно насыщенным работой: две роженицы подряд, одной из которых пришлось делать разрез; затем явилась госпожа, у которой после рождения двойни живот обвис дряблыми складками. Сей недостаток не желал исчезать в течение полугода, тогда как обычно тонкая талия возвращалась к навьям уже спустя несколько дней после родов. Женщина эта вздумала рожать в довольно зрелом возрасте, и после того как беременный живот «сдулся», кожа, несколько утратившая упругость, вернуться к своему прежнему виду не смогла. Уже не очень молодую мамочку занимал вопрос:       — Можно ли с этим что-нибудь сделать? Всё это очень некрасиво и... болтается...       Состоятельная госпожа была готова заплатить любые деньги, лишь бы её живот снова сделали изящным и плоским, но при этом она опасалась, что после сего вмешательства на теле останутся уродливые шрамы.       — Ну, тогда тебе — к Рамут, сударыня, — усмехнулась Ульвен. — Она сделает всё в лучшем виде. Не останется ни одного рубчика, будь спокойна.       Впрочем, она не отказалась поработать помощницей во время операции, которую Рамут провела без особых затруднений. Разметив линии будущих разрезов, молодая целительница убрала лишнюю кожу, после чего наложила швы и обработала их касаниями своих чудотворных пальцев. Поскольку госпожа была мамой двух маленьких деток и не могла оставаться в Обществе до полного выздоровления, врачи озаботились отправкой её домой на повозке с лежачим местом.       — В течение суток не поднимать никаких тяжестей, включая малышей, — предупредила Рамут. — А то швы могут разойтись. Остаток сегодняшнего дня следует провести в постели, а завтра в это же время — к нам на снятие повязки.       — К трём пополудни, — уточнила Ульвен, взглянув на часы.       Потом в руки Рамут попал носильщик — здоровенный детина, чьи плечи, пожалуй, равнялись по ширине двустворчатому шкафу. Его лысый череп сверкал, точно маслом натёртый, а двигался здоровяк осторожно, будто боялся всё кругом ненароком переломать и разнести. Рамут не удержалась от тёплой улыбки, глядя на этого великана. Жаловался носильщик на боль в пояснице.       — Сколько лет ты работаешь, дружище? — спросила Рамут, проникая целительским взглядом вглубь тела и видя недуг позвоночника.       — Уж со счёту сбился, сударыня, — учтиво и смиренно ответил тот, лёжа перед нею раздетым до пояса. Бугры его чудовищных мускулов катались упругими шарами при каждом движении.       — Это у тебя от работы. Хрящи меж позвонками стёрлись... — Рамут положила на широченную спину носильщика ладони с длинными, сильными пальцами. — Что ж, попробую тебе помочь.       — Буду безмерно благодарен, сударыня, — пробасил детина. — Работать не смогу — куда ж мне деваться тогда?..       — Ничего, потрудишься ещё, — улыбнулась девушка, направляя целебное воздействие в пространство между позвонков.       Высохшие, почти разрушенные хрящи она напитывала силой и упругостью, направляя к ним влагу. Носильщик задремал, пока Рамут его лечила, но это было даже кстати: сон способствовал более быстрому восстановлению.       Уже после первого раза Хубрем (так звали носильщика) смог подняться с лежанки без боли, и Рамут испытала тёплую, обволакивающую сердце радость. Отчего-то этот простой, большой парень был для неё важнее, чем состоятельная госпожа с обвисшим животом, и Рамут добросовестно, от души провозилась с ним три дня кряду. Счёт она выписала Извозному Двору, который оплачивал лечение своих работников. На глазах исцелённого Хубрема сверкали слёзы радости, он долго тряс руку Рамут своими здоровенными лапищами, а потом, не совладав с чувствами, схватил целительницу и подкинул в воздух. Она со смехом обняла доброго громилу, но её руки на его спине так и не смогли сомкнуться, как девушка ни старалась.       С Реттгирд Рамут виделась ежедневно — как во время исполнения врачебных обязанностей, так и на отдыхе. Они вместе обедали, раскуривали по трубочке бакко в клубе, а когда погода позволяла, прогуливались в общественном саду. Иногда к ним присоединялась Ульвен; Рамут было приятно общество рыжеволосой сестры по науке, а вот Реттгирд, судя по всему, не испытывала от этого восторга. Она становилась язвительной, даже резкой, но лёгкий и добрый нрав Ульвен скруглял все углы и приглушал напряжённость, как мягкая подушка. Любое слово, способное кого-то другого на её месте вывести из себя, от неё отскакивало звонкой бусинкой: укрывшись за щитом белозубой улыбки, она либо ловко отражала словесное нападение, либо хитро уклонялась, переводя разговор в другое русло. А однажды в библиотечной тишине она шепнула Рамут с глазу на глаз:       — Что-то Реттгирд меня в последнее время невзлюбила... Что, мешаю вам, лезу третьей лишней? — И Ульвен лукаво подмигнула — с намёком.       — С чего ты взяла? Мы с нею друзья, не более того, — быстро ответила Рамут, делая вид, что листает толстый справочник.       — Да ладно, — усмехнулась Ульвен. — Только слепой не увидел бы, какими глазами она на тебя смотрит.       Эти слова не поразили Рамут громом среди ясного неба, знаки внимания от Реттгирд были более чем прозрачны, но она пока сама ещё не разобралась толком, как ко всему этому относиться. Одно молодая навья знала точно: ей всё же не хотелось, чтобы в Обществе пошли слухи — да ещё накануне свадьбы. Рамут всегда придерживалась с Ульвен ровного, дружеского тона, но тут её голос невольно прозвенел упругим клинком.       — Ульвен, мы с Реттгирд общаемся по-приятельски, ничего большего за этим не стоит, — отчеканила она негромко, улавливая у себя отголоски матушкиного «приказа первой степени». — У меня скоро свадьба, ты знаешь. Я бы не хотела, чтобы вокруг все судачили о том, чего на самом деле нет.       — Тш-ш... Будет тебе, остынь. — Ульвен с мягким урчащим смешком похлопала Рамут по плечу. — Я не собираюсь распускать сплетни, но и закрыть глаза всем, кто видит, не могу. Так что вы уж сами... того-этого. Поосторожнее. — И она многозначительно изогнула рыжую бровь.       Рамут задумалась. А ведь и правда: что ей делать со всем этим? Чем дальше, тем туже затягивался этот непонятный узел, мешая думать и дышать. Шёлково-мягкий, но прочный, неумолимый...       Однажды, выйдя из лекционного зала после одной интересной защиты, в ходе которой разгорелся спор с участием Реттгирд, Рамут направилась было в приёмный покой, но её нагнала секретарь.       — Доброго дня, сударыня... Там письмо для тебя! Посыльный настаивал, чтобы лично в руки, еле уговорила оставить у меня, под свою ответственность...       Тревожная струнка резко пропела внутри, но Рамут не подала виду. Озадаченная, она проследовала к секретарскому месту, где Мервинг вручила ей конверт с гербом Дамрад, надписанный уже знакомым, чётким и острым, безупречным почерком. Поблагодарив секретаря и выбрав самое уединённое из кресел в курительной комнате, Рамут набила трубку, прикурила и затянулась тёплым, слегка щиплющим гортань дымом. Кожаная папка с описанием свадебного торжества давила на неё в своё время, будто каменная плита, и отпугивала, не давала взяться за себя; перед вскрытием конверта Рамут тоже потребовалось собраться с силами и справиться с волнением. Вук даже на расстоянии оказывал на неё своё гнетущее воздействие.       Вскоре бакко сделал своё дело. Сердце билось спокойнее, пальцы снова потеплели, и Рамут достала из конверта листок гербовой бумаги.       «Драгоценная госпожа Рамут! — гласило письмо, начертанное тем же красивым и правильным до скукоты почерком. — В первых строках сего послания нижайше целую Твои ноги! Пусть Твоя несравненная краса сияет вечно, а все дела ладятся наилучшим образом!       Осмелюсь Тебе напомнить о необходимости пошива свадебного наряда. Моё облачение уже готово, а вот Ты, моя прекрасная суженая, будучи занятой своими врачебными трудами, изволила немного позабыть об этом. Сегодня ко мне обратился портной, которому поручено сие дело; он весьма обеспокоен тем, что Ты ещё не заходила к нему, а ведь до торжества остаётся всё меньше времени. Дабы поскорее исправить сие досадное упущение, я подъеду сегодня ровно в семь часов вечера к Обществу врачей и доставлю Тебя к портному. Бедняга весь извёлся: за ненадлежащее исполнение заказа ему не сносить головы.       Благословляю каждый Твой вздох, моя несравненная невеста, и выражаю глубочайшее к Тебе почтение. Твой покорнейший слуга,       Вук».       Уронив письмо себе на колени, Рамут выпускала дым струйками и вслушивалась в мягкую поступь тёплого дурмана в своём теле. Смешанные чувства владели ею: с одной стороны, изложенное в послании дело оказалось не таким уж страшным, как ей почудилось сперва. А с какой пышной важностью было обставлено! Гербовая бумага (доход в казну), посыльный бегал, ноги утруждал; «лично в руки»... Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, как выразилась бы тётя Беня. С другой же стороны, напоминание о грядущей свадьбе упало холодным тяжёлым камнем, взволновав чистую гладь души Рамут. Мысли об этом стальными обручами ложились на горло и сердце, пережимая дыхание и мешая свободному току крови.       Приняв нескольких больных, она отобедала в обществе знакомых врачей, среди которых была и Ульвен; Реттгирд в этот раз почему-то предпочла сесть за другой стол, не прерывая увлечённого разговора с какой-то седовласой госпожой. В сторону Рамут она не смотрела, будто не замечая её. Пожалуй, так было лучше... Лучше, чем этот взгляд — то испытующий, то пристально-ласковый, то напряжённый и пронзительный.       Но не тут-то было. После обеда Рамут вышла на прогулку в одиночестве, намереваясь подышать свежим воздухом и привести в порядок мысли. Погода стояла сухая, но ветреная, с веток в общественном саду облетали последние листья, а в небе плыли тяжёлые, лохматые тучи. Кутаясь в плащ, Рамут брела по мощёной дорожке. Когда она жила в Верхней Генице, успокаивать душу ей помогало уединение в горах, но сейчас оставалось довольствоваться только их далёким образом. Закрывая глаза, Рамут представляла себя в средоточии незыблемого, чистого покоя, в котором каждая мысль звучала гулко и отчётливо, и становилось ясно, куда покатится от неё эхо, на какие тропинки оно приведёт. Увы, вместо гор вокруг высились городские здания, а островок природы, по которому Рамут гуляла, имел укрощённый, упорядоченный вид. Не было в этих деревьях дикой свободы. Не искусственные, нет. Ручные. Садовники ухаживали за ними, подрезали... Не давали разрастаться так, как им хотелось — ради услаждения взора гуляющих горожан. Рассудочный это был порядок, холодный: травинка к травинке, куст к кусту, дерево к дереву, дорожки — строгим и ровным, правильным рисунком. Ум здесь царил, не сердце.       «Так, а когда Вук обещал подъехать?» — тревожно ёкнула и выползла вдруг мысль. В семь или в восемь?.. Рамут хотела свериться с письмом, но порыв ветра дурашливо выхватил у неё из рук листок и понёс вдоль дорожки. Бежать следом? Глупо. Впрочем, ветер прав: письмо отягощало её, а без него Рамут вздохнула свободнее, словно уловила веяние её родных гор... Откуда оно здесь? Прилетело издалека, или тому виной разыгравшееся воображение?       А по дорожке навстречу Рамут шагала Реттгирд с непокрытой головой. В одной руке она несла шляпу, а в другой — злополучное письмо. От выражения её лица, то ли сосредоточенно-мрачного, то ли отчаянно-решительного, девушка опешила и застыла на месте.       — Ну что, поедешь выручать беднягу портного? — усмехнулась Реттгирд.       Её рука, протянувшая было листок Рамут, замерла, а потом сверкнувшая молния отразилась в её светлых глазах белёсой вспышкой. Разорвав письмо в клочья, Реттгирд пустила обрывки по ветру.       — Эта затея со свадьбой — бред. Вук тебя не заслужил, ты слишком прекрасна для него!       Миг — и губы Рамут среди осеннего холода накрыл тёплый поцелуй, а к её озябшим щекам прильнули ладони Реттгирд, защищая от ветра и лаская. Противиться не было ни сил, ни желания, нутро сжалось в пульсирующий ком и подскочило к горлу... А потом расслабленно упало, а губы разомкнулись, отдаваясь во власть жадных, настойчивых уст Реттгирд. Да, просить матушку поцеловать её вот так было несусветной глупостью, но тогда юная Рамут просто не знала, к кому ещё обратиться за этой «проверкой». Реттгирд проверила её без промаха, проникнув в сокровенные глубины обволакивающим душу таинством поцелуя. Ветер, налетев, щекотно бросил пряди её волос на щёки Рамут шёлковыми ленточками, а руки Реттгирд переместились ниже и сомкнулись крепкими объятиями — пожалуй, слишком вольно, но этот развязно-нежный напор ошеломлял, отнимал дар речи и способность к сопротивлению. Чистой воды нахальство, но какое!.. Дух захватывало.       — Рамут... Ты поразила меня в самое сердце. — Губы Реттгирд шевелились в вызывающей близости от рта девушки, ресницы обрамляли томно-печальный, мечтательный, влюблённый взгляд. — Наши любительницы посудачить, уже, должно быть, наплели обо мне разного вздора? Мол, сердцеедка я, распутница, да? Да пусть называют, как хотят. Я искала услады для тела, но моё сердце было пустым. До тебя. Ты пленяешь и своей телесной красотой, и умом, и душой. — Объятия Реттгирд ослабели, и она соскользнула вниз, на колени. Сжав руки Рамут в своих и подняв к ней побледневшее от чувств лицо, она промолвила с выражением самозабвенного, горьковатого восторга: — Мне всё равно, что ты скажешь, «да» или «нет». Скорее всего, последнее. Потому что и я тебя недостойна. Наверно, во всей Нави нет того, кто сравнился бы в своём величии с тобой. Этот сладкоречивый льстец зовёт тебя несравненной... Его слова насквозь пропитаны лицемерием, но выражение он подобрал по сути верное. Ослепительная, несравненная, недосягаемая, прекраснейшая из женщин. Единственная, кому я хотела бы сказать «люблю», но не смею. Не знаю, умею ли я любить так, как ты того заслуживаешь... Боюсь, что нет. Потому и не считаю себя вправе молить тебя о взаимности. Прости меня за мою наглость, за этот поцелуй... Можешь отхлестать меня по лицу, я стерплю, я это заслужила.       Нет, Рамут не хотелось влепить Реттгирд пощёчину. Необъятная, как осеннее небо, печаль навалилась на неё, и под этим гнётом она смогла лишь выдавить страдальческую усмешку:       — Говоришь, во всей Нави нет достойного? Не знаю, что прекрасного ты во мне находишь, но своими словами ты обрекаешь меня на вечное одиночество.       Слишком отягощено было её сердце для «да» либо «нет», слишком бесприютно и зло дул ветер, свистя в ушах... И слишком неясно было, разразится ли настоящее дождливое ненастье или же эти молнии сухо посверкают и угаснут. Рамут мягко высвободила руки и спрятала их под плащом, а Реттгирд смущённо поднялась на ноги.       — Пожалуй, ты права, я хватила лишку в своём словоблудии... Просто я безумно завидую тому счастливцу или счастливице, на кого ты обратишь свою искреннюю привязанность.       — По-настоящему я люблю только матушку. — Подняв наголовье плаща, Рамут медленно зашагала по дорожке.       Ей вдруг почудилось, что за одним из толстых древесных стволов кто-то стоял: выглядывал колышимый ветром краешек черного плаща. Снова гулко прогрохотал по душе призрак чёрной повозки, клыкасто-леденящая учтивость Вука вонзилась острыми зубами в горло. «Случайно увидел тебя...» Или у неё уже бред преследования?..       Они присели на скамью. У Реттгирд оказалась с собой фляжечка с хлебной водой.       — Не желаешь? — предложила она, прежде чем сделать глоток.       Рамут отказалась. К соседней скамье подошёл господин в чёрном плаще и надвинутой на лицо шляпе, уселся, достал книгу и принялся читать. Казалось бы, что в этом такого? Читает себе горожанин и читает. Но что за удовольствие заниматься этим под открытым небом в такую неприятную погоду? Рамут краем глаза разглядывала незнакомца: ничего выдающегося в его внешности не было. Глянешь — и в следующий же миг позабудешь.       — Твоя матушка — примечательная особа, следует признать, — молвила Реттгирд, отхлёбывая из фляжки. — Нечасто встретишь женщину-офицера. Честно говоря, мне даже сперва пришла в голову мысль, не слишком ли она давит на тебя своей властью... Не переносит ли замашки грубого вояки в семью.       Всё ещё опасливо поглядывая в сторону читающего незнакомца, Рамут ответила:       — Матушка может быть иногда суровой, грубоватой и резкой, это правда... Она просто такова по своей природе. Но она очень меня любит. У неё не всегда получается выражать свои чувства словами, но она доказывает их делом. Заботой, защитой. Она жизнь готова за меня отдать. И я за неё — тоже.       Она поднялась со скамьи и продолжила прогулку: ей хотелось проверить, как поступит этот любитель почитать на свежем воздухе. Так... Он встал. Рамут ощутила лопатками холодок, но сделала вид, что непринуждённо и задумчиво шагает по саду. А господин в чёрном свернул куда-то и исчез.       «Хватит сходить с ума», — сказала Рамут себе, досадливо хмурясь.       Они расстались у заведения, где однажды пережидали дождь. Сжав на прощание руку Рамут, Реттгирд грустно улыбнулась и направилась в Общество, а девушка зашла внутрь — погреться. Заказав чашку горячего отвара с очень вкусным, солоноватым сырным печеньем, она стала от нечего делать разглядывать прочих посетителей. Её взор скользнул по столику у самой стены: там расположился господин в тёмно-сером плаще. Лицо он прятал под полями низко надвинутой треуголки с зеленовато-бирюзовыми пёрышками, а весь его заказ состоял лишь из стакана воды. Из-под шляпы виднелся только рот, который незнакомец вытягивал дудочкой, отхлёбывая. Тонкие, бледные губы, чисто выбритая кожа вокруг них... Вспомнив один проверенный способ выявить наблюдателя, девушка изобразила долгий душевный зевок. Незнакомец за дальним столиком прикрылся рукой, но заметно было, как и его рот растянулся. Значит, он смотрел на неё исподтишка, коли заразился зевотой. Рамут зябко поёжилась, чувствуя колкое, как шило, желание немедленно бежать отсюда.       Нет, это безумие какое-то — дрожать, совсем как Темань с её предчувствиями. Рамут подышала медленно, с задержками, успокаивая сердцебиение, потом допила свой отвар с печеньем и покинула харчевню. Оглядываясь в дверях, она уже не увидела господина Водохлёба за столиком. Сначала господин Читатель, теперь — этот... «Да нет, бред какой-то», — выдохнула девушка.       Погуляв ещё немного и увидев третьего господина, который тут же прикинулся внимательно изучающим уличную тумбу с объявлениями, Рамут решила, что с неё хватит. Уже не глядя по сторонам, она сердито направилась в Общество скорым и решительным шагом. Во сколько бы ни приехал Вук, в семь или восемь — плевать.       К вечеру злость всё-таки поостыла: принимать больных и заниматься научными делами в таком настроении было невозможно, и Рамут сделала выбор в пользу работы, а чувства загнала в самый дальний и тёмный угол души до поры до времени. В семь она была ещё занята в хирургическом зале, и Вуку пришлось ждать её около получаса. Когда Рамут вышла на крыльцо, над городом опять раскинулась шелестящая пелена надоевшего дождя; глаза Вука сверкнули из-под низко надвинутого наголовья плаща сапфировым холодом. Рамут было совестно за задержку исключительно перед носильщиками, а перед Вуком она не сочла нужным извиняться.       — Простите, ребята, раньше освободиться не получилось: я не могла бросить роженицу, — сказала она этим терпеливым здоровякам.       Те, удивлённые таким вниманием с её стороны, ответили:       — Ничего, сударыня, нам не привыкать.       Будущий супруг вышел, чтобы открыть перед нею дверцу. Дождливый осенний мрак, чёрная повозка и Вук, закутанный в плащ того же цвета — что могло быть угрюмее? Только, наверное, слова: «Присаживайтесь, госпожа. Вы обвиняетесь в государственном преступлении. Вы взяты под стражу». Конечно, ничего такого Вук не сказал, но воображение Рамут легко нарисовало эту жутковатую картину, которую хотелось сбросить с себя, как мокрую и холодную, прилипшую к телу одежду. Подчёркнутую пренебрежительность Рамут жених проглотил молча, лишь сдержанно поздоровался:       — Доброго вечера, моя пресветлая госпожа. Прости, что отрываю тебя от врачебных дел.       Некоторое время они ехали молча: Рамут собиралась с мыслями и доставала из пыльного уголка души заброшенное туда негодование, а Вук... Впрочем, по его непроницаемому лицу невозможно было догадаться, о чём он думал. Он сидел, невозмутимо сложив на коленях руки в шёлковых перчатках, обрамлённых едва выступающей из-под рукавов каёмкой чёрных кружев с серебряной нитью.       — У меня к тебе пара вопросов, — начала наконец Рамут, чувствуя, как голос становится глубже, жёстче — совсем как у матушки в мгновения недовольства.       — Слушаю тебя внимательно, госпожа. — Вук повернул к ней застывшее мраморной маской лицо, и только глаза на нём жили — пронзительные, всевидящие, без капли душевного тепла.       — Скажи, только честно: ко мне приставлены соглядатаи? — спросила Рамут в лоб, без околичностей. — Если да, то с какой целью?       Уголок безжалостных губ Вука чуть-чуть дрогнул в усмешке.       — И скольких ты заметила, моя госпожа?       — Троих, — ответила Рамут. — Одного — в саду, второго — в харчевне, третьего — на улице, у тумбы.       Вук взял её руку и склонился над нею в почтительном поцелуе.       — Восхищён твоей наблюдательностью, моя прекрасная повелительница. Правда, на самом деле их было чуть больше. А те трое будут немедленно уволены за негодную работу.       — Так значит, это правда? — Рамут резко отняла у него свою руку, неприятно поражённая. Она была готова услышать что угодно, но только не честное признание. Да ещё такое откровенно наглое, с усмешечкой.       — Молю, не гневайся, моя драгоценная избранница, — опять поклонился Вук с хорошо разыгранным смирением, но с насмешливыми игольчатыми искорками в глубине зрачков. — Наблюдение действительно есть, но это не соглядатаи, а твоя охрана. Так уж получается, что у моей начальницы, Её Величества Владычицы Дамрад, а также у меня, её скромного слуги, имеются враги и недоброжелатели. Недовольные и обиженные есть всегда, знаешь ли. И разного рода «мстители». Они не дремлют, поэтому нам тоже приходится проявлять бдительность и каждый миг быть начеку. Я не хочу тебя пугать, моя обворожительная госпожа, но с тех пор, как ты стала моей невестой, ты тоже попала в их поле зрения. До меня добраться трудно, я им не по зубам, а ты более уязвима. Так вот, чтобы никакие негодяи не посмели причинить тебе вред, к тебе и приставлены эти господа — дабы беречь тебя, моё самое дорогое сокровище. Им было дано задание наблюдать незаметно, чтоб не смущать тебя, но твой зоркий глаз подметил кое-кого из них. Не сомневайся: если они и ходят за тобой, то не ради каких-то зловредных целей, а исключительно ради того, чтобы защитить тебя в случае необходимости. И я всем сердцем молюсь, чтобы такой случай им никогда не представился.       Дождливый мрак таращился отовсюду враждебными глазами, сочась ядом затаённой злобы. Рамут застыла в каменном молчании; руки похолодели так, что даже неприветливые губы Вука показались ей тёплыми и мягкими.       — Не бойся, моя прекрасная суженая! — успокаивал тот, покрывая поцелуями пальцы девушки. — Ничего не страшись, ты под надёжной защитой, я не дам и волоску упасть с твоей головы! Ребята, конечно, топорно сработали... Говорил же я им: осторожно! Тебе не следовало знать о тайной охране, дабы твой душевный покой ничем не нарушался, но так уж вышло, прости. Уволю дурней, прогоню взашей!       До самой портновской мастерской молодая целительница подавленно молчала. Замечательное «приданое» приносил ей будущий муж, нечего сказать! В придачу к кровавому золоту Дамрад — ещё и врагов, перед которыми Рамут ни в чём не провинилась, но которые были готовы сделать её разменной монетой в своих счётах с Вуком.       — Ты огорчена, моя дорогая госпожа? На тебе просто лица нет, — озабоченно проговорил тот, сжимая её руки в своих.       Рамут только поморщилась. Высвободив руки, она съязвила:       — Слов нет, как я счастлива знакомству с тобой!..       — Я слышу в твоём голосе горечь, моя бесценная невеста, — усмехнулся Вук. — Поверь мне, всё будет хорошо. Ничего не бойся. Ты под покровительством службы безопасности Её Величества. Наши ребята хоть и допускают изредка маленькие промашки, как сегодня, но в целом едят свой хлеб не даром.       — «Наши ребята»? — Рамут двинула бровью. — То есть, ты хочешь сказать, что ты не только помощник Владычицы по особым поручениям, но и глава этой службы?       — Великая Госпожа удостоила меня чести быть старшим заместителем начальницы, — с поклоном-кивком ответил Вук. — Уверен, что я смог бы и возглавить службу, но, по обычаю, мужчинам столь высокие посты недоступны. Поэтому — заместитель. Можно сказать, что это потолок моей служебной лестницы.       В течение следующего часа Рамут терпела снятие мерок и слушала трескотню портного, который попался на редкость разговорчивый. Хотя наряд был уже досконально, от покроя до пуговиц, описан в той кожаной папке, этот юркий и сухощавый, похожий на сверчка господин по десять раз разворачивал перед Рамут все ткани, всё показывал и взахлёб рассказывал, что и как будет сшито.       — Изумительная, прекрасная госпожа! — заискивающе тараторил он, расплываясь в медоточивой улыбке и блестя сузившимися до щёлочек глазами. — Шить на тебя — одно сплошное наслаждение! Создать достойный твоей красоты наряд — одновременно и вызов моему мастерству, и величайшее удовольствие, которое только может существовать для меня!       На первую примерку Рамут надлежало явиться через неделю. Вук заверил портного:       — Работай, дружище, и не отвлекайся на другие заказы. Облачение должно быть готово точно в срок! Убытков не бойся: плата за один этот наряд покроет всю твою возможную прибыль. А явку этой прекрасной госпожи я неукоснительно обеспечу. Я сам привезу её к тебе.       И снова — усыпляющий, зачаровывающий стук дождевых капель по крыше повозки, холодная небесная тьма, красочное уличное освещение и мерцание серебряных жилок в кружеве Вука.       — Куда тебя отвезти, драгоценная госпожа? В Общество или домой? — Голос Вука острым дуновением зимнего ветра пронзил сумрачное молчание вечера.       — Домой, пожалуйста, — проронила Рамут, утопая рассеянным взором в плывущих за оконцем огнях. — Устала я что-то сегодня.       — Как прикажешь, свет моего сердца.       Когда повозка остановилась, Вук помог Рамут сойти и с многозначительным ударением произнёс:       — Ни о чём не тревожься, сокровище моей жизни. Будь спокойна.       Искорки в его глазах холодно блеснули, не предвещая затаившимся врагам ничего хорошего.       Приглашение на светский приём к столичной градоначальнице получили и Северга с Теманью.       — Сборище шавок таковым и останется, независимо от уровня этого так называемого света, — презрительно процедила матушка, расслабляясь с чарочкой хмельного у камина. — Суть та же — что в глубинке, что в столице. Терпеть не могу всё это.       — Северга, ну мы же только что приехали, — убеждала Темань, ластясь к рукаву её мундира. — Это наше первое знакомство с обществом Ингильтвены, мы не можем его пропустить! Это будет не только невежливо, но и попросту неприлично! К тому же, нас пригласили... Если б мы сами напрашивались, другое дело, а то ведь сама глава города оказала нам честь, позвав в свой дом!       — И что же, по-твоему, мы должны бросить всё и приползти к ней, от благодарности расстилаясь по полу? — Матушка приподняла верхнюю губу в язвительном оскале клыков, осушила чарку жгучего напитка единым духом, крякнула, занюхала сыром.       — Дорогая, ну зачем ты так... — Темань удручённо уронила руки. — Ну, если не хочешь — не ходи. Но учти, что мне придётся краснеть за тебя, объясняя всем причину твоего отсутствия.       — Скажешь, что я занята на службе, только и всего, — сухо отрезала Северга. — Тебе даже лгать не придётся, потому что это действительно так. На новом месте у меня сплошная канитель, запарка и головная боль.       — Ну, вот и развеешься немного! — с надеждой снова прильнула к ней супруга. — Кроме того, что подумают о наших отношениях, если я явлюсь в гости одна?       Подливая матушке в чарочку хлебную воду, ласкаясь и любовно мурлыча, Темань исподволь всё же сумела уговорить её пойти на приём. От хмельного Северга всегда добрела, этим её жена и воспользовалась. Для самой же Темани посещение этого светского собрания являлось обязательным: она только что устроилась в один из новостных листков Ингильтвены. Там ей предстояло исполнять те же обязанности, что и прежде в Дьярдене, а именно, писать в колонку светской жизни. Никаких препятствий она не встретила: стоило показать рекомендательное письмо за печатью и подписью самой Дамрад, как Темань сразу приняли на работу.       Особняк, а вернее сказать, дворец госпожи Ингмагирд располагался в богатой части города. Конечно, он был поскромнее дворца Дамрад, но мог похвастаться диковинкой и новинкой садового убранства — гостевыми площадками на огромных старых деревьях. Весной, когда всё зацветало, на них было особенно приятно проводить время за чашечкой отвара. Каждую площадку окружало ограждение с балюстрадой — для безопасности. Изящная садовая мебель служила удобству гостей и домочадцев, а с площадки на площадку можно было перемещаться по мостикам-переходам с перилами. По таким же мостикам гости свободно попадали в дом, не спускаясь на землю. Летом от дождя спасали густые кроны деревьев, а когда листва редела и опадала, на столбах по углам площадок натягивали непромокаемые навесы.       Сейчас из-за холодной и неуютной позднеосенней погоды приём проходил в доме, а на площадки гости выходили лишь ненадолго — проветриться. За столиками, конечно, можно было посидеть, только угощения туда не подавались.       Столы с яствами стояли в нескольких просторных залах с небесно-высокими лепными потолками; каждый гость обслуживал себя сам, беря себе угощения и напитки по вкусу и отходя, дабы и другим дать доступ к кушаньям. Проходя мимо стола, на котором стройными рядами сверкал целый полк наполненных чарок, Темань с удовольствием взяла себе одну и сделала маленький глоточек; Северга, затянутая в великолепный парадный мундир, сразу нахмурилась.       — Дорогая, не усердствуй, — шепнула она.       На это супруга лишь лучисто улыбнулась ей:       — Любовь моя, я здесь не только развлекаюсь, но и работаю. Завтра мне статью сдавать об этом приёме.       — Ну, работай, работай, — усмехнулась матушка. И обратилась к Рамут: — Детка, а где твой избранник? Обещал заехать за нами сам, а вместо этого прислал повозку.       — Он, очевидно, был очень занят, — проронила девушка.       Вук действительно прислал вместо себя повозку с гербами на дверцах, которая и доставила всё семейство в гости к градоначальнице. Хозяйка дома, представительная госпожа с седеющей пышной причёской и густыми чёрными бровями, придававшими её лицу сонно-надменное выражение, встретила их лично и представила двум своим мужьям и шести дочерям. Трое её сыновей с супругами тоже присутствовали здесь, но находились где-то далеко, в другом конце дома, поэтому знакомство с ними было отложено до случая. Рамут, набравшись наглости и нацепив на лицо непробиваемо-ослепительную улыбку, раздала свои визиточки с перечислением врачебных услуг. Члены семейства градоначальницы удивились, но карточки взяли. Как Рамут узнала чуть позже, их следовало оставить на общем подносе-визитнице у входа. В домах Дьярдена таких штуковин не водилось в обиходе, и Рамут ещё не привыкла к этому отличию в правилах светского обхождения. Впрочем, молодая целительница своему промаху не очень огорчилась: на подносе визитки, скорее всего, просто затерялись бы в общей куче, а так — попали прямо в нужные руки. Подумав, парочку карточек она бросила и на поднос ради приличия, но, по правде говоря, сильно сомневалась, что здесь их кто-то вообще разбирал и просматривал, а не выкидывал сразу всей кучей. Гостям раздавать визитки не воспрещалось, и Рамут при каждом новом знакомстве не забывала с любезной улыбкой присовокупить карточку.       — Молодец, пробивайся, — хихикнула Темань. — Вперёд, не стесняйся! Сама себя не продвинешь — никто за тебя этого не сделает.       От улыбки уже болели лицевые мышцы. Однако перебороть неловкость и скованность стоило: Рамут вскоре пожала первые плоды своих усилий. Стоя у стола и выискивая среди ярких и красиво приготовленных закусок растительные, она услышала за плечом:       — Гм-гм, моё почтение, госпожа врач.       К ней обратилась одна из дочерей хозяйки дома. Рядом с нею смущённо переминалась с ноги на ногу юная белокурая девушка — её собственная наследница. Черты её можно было бы считать миловидными, если бы не крупный заострённый нос, тяжеловатый для девичьего личика. Пересыпая свою речь множеством околичностей и время от времени переходя на вкрадчиво-вороватый полушёпот (всюду любопытные уши!), мать изложила своё пожелание. Рамут, бегло оценив состояние кожи и хрящей, про себя прикинула, что вполне могла бы сделать из этого ледоруба изящный носик, который не в пример лучше украсил бы внешность в целом отнюдь не уродливой юной госпожи. Они с заказчицей отошли в сторонку и обсудили подробности. Мать сказала, что приведёт дочурку на операцию в будущий четверг, но только не в Общество, а в личный кабинет Рамут: ей не хотелось огласки.       Темань тем временем тоже делала успехи в покорении столичного общества. Смотреть на неё было любо-дорого: быстро освоившись в привычной для неё обстановке светской встречи, она непринуждённо знакомилась и очаровывала всех, на кого падал её лазоревый взгляд. При этом ей самой не приходилось так уж много говорить: она умела бросать нужные слова, дабы развязывать чужие языки, а главное — потрясающе слушала. В её глазах сиял неподдельный, добросердечный интерес, и она постоянно казалась очаровательно и улыбчиво изумлённой, не скатываясь, впрочем, до образа простоватой дурочки. Наверное, это был своего рода дар, которым Темань пользовалась напропалую, чтобы заставлять собеседников разглагольствовать. Сияя говорящему ласковым, доброжелательно-тёплым взглядом, она выуживала из него всё больше речей словечками-затравками: «Ах, как любопытно!.. Вот как? И что же ты этому господину сказала?» Или: «Да-да, я слышала об этом! Удивительное происшествие!» Или же: «В самом деле? Ах, а я даже понятия не имела! Как познавательно!» При этом о себе Темань говорила лишь самую малость, а впечатление на всех производила самое благоприятное:       — Удивительной души госпожа! Такая прекрасная, светлая женщина, обворожительная и загадочная! А какая занимательная собеседница!       И чем же Темань заслуживала такие восторженные отзывы? Наверное, тем, что давала всякому желающему возможность почувствовать себя значительным, интересным, ярким, достойным внимания и обожания. Время от времени эта светская пройдоха делала заметочки в карманной записной книжке. Одним словом, это была её родная среда, и здесь она себя чувствовала как рыба в воде.       Матушка, не любившая «праздных сборищ» (так она называла подобные собрания), налегала на закуски и выпивку, ни с кем особо не общаясь. В последней она, впрочем, придерживалась умеренности. Дабы поддержать заскучавшую родительницу, Рамут некоторое время провела рядом с ней.       — Ты — мой глоток чистого воздуха, детка, — сказала Северга. — Без тебя здесь просто задохнуться можно.       Вдруг ненавязчиво звучащая музыка стихла, и тишину резко пронзил грозно-торжественный рёв труб, отозвавшись в груди Рамут тревожным эхом. Громовой голос глашатая прокатился по дому:       — Всеобщее внимание! Всеобщее внимание! Владычица Длани — Её Величество Дамрад с семейством!       Вместе с шепотками, как показалось Рамут, в пространстве прокатился зябкий сквозняк. Гости расступились, схлынули волной прибоя, и по расчистившемуся проходу в главную гостиную вступила она — та, от кого исходило это леденящее веяние. При каждом её шаге сверкали голенища высоких сапогов, чёрный двубортный кафтан с белыми брюками придавали своей носительнице торжественный и вместе с тем строгий вид. На узле белого шейного платка сияла сотней лучей алмазная брошь-звезда, а волосы цвета сплава золота с серебром были уложены в венец из тугих локонов. Несколько длинных завитых прядей спускались Дамрад на плечи и спину. Рядом с нею шагала, слегка опираясь на её руку, старшая дочь Санда — ядовито-красивая, надменная, в огромном и вызывающе роскошном ожерелье на открытой шее. Родительницу свою она небрежно держала под руку собственническим жестом, и на её круглом лице с заносчиво приподнятым подбородком была написана спокойная уверенность: «Матушка — моя, никто не смеет посягать на неё». Младшая дочь Владычицы, Свигнева, шагала чуть позади этой царственной пары — рядом со своим отцом. Сёстры были схожи чертами лица и вороным цветом волос, но если старшая открыто источала высокомерие и холодный яд, то младшая являла собой образец таинственной сдержанности — что называется, «себе на уме». За ними следовали мужья Владычицы, а замыкала шествие небольшая свита самых близких служителей. Среди них-то Рамут и увидела Вука — в неизменном чёрном облачении и того же цвета перчатках. Лишь по случаю торжественного приёма мрачность его наряда слегка разбавляло белое кружево рукавов и жёсткая полоска воротника, видневшаяся из-под чёрного шейного платка. Шагал он невозмутимой, мягкой походкой опасного хищника, бросая по сторонам привычно цепкий, холодный и острый взгляд, видевший всех насквозь.       Лицо Темани при виде Дамрад застыло мраморно-бледной маской, вся её милая оживлённость пропала, взгляд угас. Из обворожительной светской госпожи она вмиг превратилась в загнанное, замученное тревогой и страхом существо, до состояния которого она себя довела после известия о переезде. Наверно, она думала, что Дамрад тут же отдаст приказ схватить её и казнить без суда и следствия, но ничего подобного не случилось. Зимний блеск глаз Владычицы лишь кратко скользнул по ней ледяным лучом, но ни один мускул не дрогнул в лице воинственной правительницы. Она лишь отметила присутствие Темани, но никак не выразила своего отношения к нему — ни трепетом губ, ни сдвинутыми бровями. «Да, я вижу тебя», — как бы говорил её бесстрастный взор.       Первым делом Владычица подошла к хозяйке дома и поздоровалась с нею. Брови госпожи Ингмагирд ожили, зашевелились, сонная надменность сменилась подобострастным вниманием, с которым градоначальница взирала на Дамрад, чуть ли не заглядывая ей в рот. После краткой беседы с нею повелительница обменялась любезностями с ещё несколькими важными гостями этого приёма. Не обошла она своим вниманием и Рамут с родительницей.       — Любезная сестрица Северга! Милая Рамут! Несказанно рада видеть вас обеих. — Её голос пел перезвоном мелодичных ледышек, глаза мерцали зимними звёздами. Изогнув бровь, Дамрад добавила негромко и многозначительно: — Как всегда, неразлучные... Неизменно растворённые друг в друге. Столь удивительным отношениям можно только позавидовать!       У Северги, стоявшей навытяжку, быстро и чуть приметно дёрнулась верхняя губа, а Рамут ощутила в жилах смутный жар разлагающего душу яда, которым была пропитана каждая нотка голоса Дамрад. После него хотелось помыться, вот только купель очищала лишь тело.       — А где же Темань? — слегка осмотревшись, удивилась Владычица. — Только что была здесь — и как сквозь землю провалилась. Чудеса да и только!       Супруга матушки и впрямь куда-то делась. Ещё несколькими мгновениями ранее Рамут видела её, бледную и ошеломлённую, среди гостей, но сейчас она словно испарилась. «Уж не вскочила ли она в первую попавшуюся повозку и — дёру?» — мелькнула мысль. А Дамрад, посетовав, что не удалось толком поздороваться с прекрасной супругой Северги, подозвала Вука и заговорила о скорой свадьбе. Тот с поклоном доложил, что приготовления идут полным ходом — никаких загвоздок, всё в соответствии с замыслом.       — Вот и замечательно, — одобрительно кивнула Владычица. — Я в предвкушении праздника, который вы с Рамут, несомненно, заслужили!       Выпив чарочку вина и о чём-то пошептавшись с Сандой, Дамрад обратилась к благоговейно притихшим гостям:       — Продолжайте веселиться, прошу вас! Пусть моё присутствие никого не смущает!       Объявили танцы. Вук с поклоном подошёл к Рамут:       — Моя дорогая госпожа, прости, что сегодня не смог приехать за вами лично, как обещал: мне пришлось спешно исполнять поручения Владычицы. Разреши пригласить тебя.       Этот танец был перевёрнутым отражением того, первого. Вместо тёплой грусти взгляда — холод блёсток инея в зрачках, вместо говорящей души — чёрная молчаливая бездна, уставившаяся на Рамут пристальным взглядом. Пару раз девушка споткнулась: ноги вдруг стали мягкими, безвольными. То ли пол стал каким-то вязким, то ли эта бездна выпила все силы... Стальные объятия Вука подхватили её, не дали упасть.       — Что с тобою, госпожа?       Рамут старалась отстраниться от него, не зависеть от его рук, но получалось плохо. Волчица внутри обессиленно дышала, высунув язык... А Вук отвёл её к диванчику у стены и усадил.       — Отдохни, моя дорогая суженая. Погоди, я принесу тебе выпить.       Он сам подал Рамут чарку лёгкого и сладкого вина — весь олицетворённая забота. Однако в следующий миг он насторожился и выпрямился.       — Прости меня, отрада моего сердца. Меня зовёт Её Величество.       Вук направился через всю гостиную к Дамрад, которая у стола с закусками угощала Санду пирожными. Едва он отошёл, как Рамут приметила у своих ног тетрадку в мягком кожаном переплёте. Пару раз она видела её у Вука: он носил её во внутреннем кармане и доставал, чтобы сделать какие-то заметки. Первым порывом Рамут было окликнуть будущего супруга и сообщить ему о потере, но внезапное и властное чувство заставило её поднять тетрадку и спрятать за пазуху. Честный голос совести корил её за это любопытство, но когда ей ещё могла представиться такая возможность узнать о Вуке побольше? Как Рамут хотела бы вернуть того, другого Вука, с которым она встретилась в первый раз во дворце Дамрад!.. Может, тетрадка прольёт хоть какой-то свет на всё это?       Сердце заходилось в бешеном стуке, даже воздуха не хватало. Переведя дух, Рамут осмотрелась в поисках матушки. А Северга между тем уже не скучала в одиночестве: красивая девушка с роскошными рыжевато-каштановыми волосами и ямочками на щеках настойчиво приглашала её на танец. Сперва Северга отнекивалась, но красавица обрушила на неё всё своё лучезарное обаяние и таки добилась своего. Прищёлкнув каблуками, матушка приняла приглашение. «Даже к лучшему, что Темань решила улизнуть, — подумалось Рамут с усмешкой. — Если б она увидела это, матушке бы точно несдобровать!»       Ей не терпелось скорее заглянуть в тетрадку. Вук был занят разговором с Дамрад, и Рамут незаметно выскользнула, направляясь к самому подходящему для чтения месту — библиотеке. Огромное книгохранилище она приметила ещё раньше, когда они с матушкой и Теманью прибыли на приём и направлялись от входной двери в гостиную. Рамут питала особую любовь к библиотекам, а потому мелькнувшие в щель приоткрытой двери корешки книг не укрылись от её взгляда, поманив своим золотым тиснением.       Книг здесь было несметное множество. Полки тянулись до самого потолка, а в промежутке между шкафами обнаружилось одиноко стоящее кресло. Устроившись в этом укромном и уютном местечке, вдали от суеты, Рамут наконец открыла тетрадку.       Страницы с лёгким шелестом переворачивались, заполненные уже знакомым, холодно-красивым и чётким почерком. Записи велись ежедневно, судя по датам; больше всего это походило на список дел с последующими отчётами о проделанной работе, но Рамут понимала далеко не всё. Вук писал каким-то иносказательным языком и пользовался только ему понятными обозначениями и сокращениями. «Г-н Г. — Чёрная Папка. Доказательства в С.С.» «Г-жа П. — Белая Папка. Отчёт представить Рогатому Шлему завтра в 7 утра». Иногда Вук сжато записывал содержание разговоров, по-видимому, важных для него. Но вот странность: временами почерк менялся, будто тетрадью пользовался кто-то ещё. Второй почерк был мягче, круглее, с разрывами между буквами, а иногда его обладатель переходил на какой-то незнакомый Рамут язык. Девушка изумлённо замерла, увидев собственный портрет, набросанный карандашом. (Карандаш, к слову, крепился к корешку тетради цепочкой — чёрный грифель, туго обёрнутый кожаным чехлом). Судя по записям рядом, выполнил его обладатель мягкого почерка. Он ещё и окружил изображение изящной рамкой из цветочков и ленточек, а внизу сплёл последние в сердечко, внутри которого подписал имя Рамут. Господин Тёплый (так девушка про себя прозвала обладателя мягкого почерка) оказался недурным художником: сходство ему удалось ухватить очень цепко. Но больше всего Рамут поразили именно эти украшательства, эти цветочки-ленточки. Так непохоже на холодного, зловещего и педантичного до занудства Вука! Закрыв глаза, Рамут ощутила на лице травяное дыхание цветущего луга и покалывание лучей яркого небесного светила сквозь веки. «Господин Тёплый, кто же ты?» — стучало сердце.       «Битва проиграна, милая Рамут», — донеслось из душистой летней дали печальное эхо.       Звук шагов заставил её пружинисто собраться. Схватив с полки книгу и поглубже засунув на её место тетрадь, Рамут сделала вид, будто увлечена чтением. Она как раз непринуждённо слюнявила палец, чтобы перевернуть страницу, когда перед нею выросла грозная, как ночная сторожевая башня, фигура Вука.       — Вот ты где, моя госпожа! Устала и решила уединиться? — с усмешкой спросил он.       — Да, что-то вроде того. — Рамут старалась говорить естественно, но голос звучал, как ей показалось, чуть одышливо и глуховато. А может, это ей просто мерещилось.       — А я искал тебя, чтобы попрощаться, увы, — со вздохом сожаления сказал Вук. — Отбываю по срочному делу.       — Вот как? — Рамут заёрзала в кресле, лихорадочно пытаясь придумать способ, как вернуть ему тетрадь. Мысли крутились со скоростью молнии, бегали, запинались и натыкались друг на друга. — Какая досада! А я... э-э... хотела ещё разок проплясать с тобой!       — Не могу отказать моей несравненной суженой! — поклонился Вук, приподняв уголки губ в подобии улыбки. — Твоё желание — закон для меня. Но сразу после этого мне придётся покинуть тебя, к моему величайшему разочарованию.       — Ты ступай, — сказала Рамут, — а я пока поставлю книгу на место и... э-э, застегну парочку пуговиц. А то я тут... гм, расслабилась немного в одиночестве. Отвернись, пожалуйста.       — Да, конечно. Повинуюсь, госпожа.       Когда Вук повернулся к ней спиной, направляясь к двери, девушка быстро достала тетрадь, свернула трубочкой и сунула в карман, а книгу вернула на полку. Через пару шагов поравнявшись с женихом, она оперлась на его руку.       В зале гремела музыка. Танец был быстрым, с множеством крутых разворотов и сложных телодвижений, и Рамут, улучив миг, выудила тетрадь и незаметно бросила на пол.       — Ой, у тебя, кажется, что-то выпало, — показала она пальцем.       Вук и бровью не повёл. Сунув руку за пазуху, он хмыкнул:       — М-да, карман порвался... Благодарю, госпожа, что заметила!       Он подобрал свои записи и переложил в другой карман, после чего они с Рамут как ни в чём не бывало завершили танец.       Попрощавшись с женихом, Рамут на подгибающихся ногах добралась до стола с напитками, схватила чарку и сделала большой глоток. Сердце колотилось, как у мелкой птахи, а пальцы тряслись. Заедая своё волнение сырным печеньем, которого на блюде была целая гора, Рамут жевала и глотала, но вкуса почти не чувствовала.       «Фух... Кажется, обошлось. Он ничего не заподозрил».       Сейчас бы трубочку бакко, чтоб стало совсем хорошо... Однако не успела она немного прийти в себя, как к ней подошла вынырнувшая из своего укрытия Темань, причём какая-то нервная и дёрганая. Вид у неё был крайне расстроенный, даже слезинки блестели в уголках глаз. Похоже, пока Рамут занималась изучением тетради, тут в её отсутствие что-то случилось.       — Дорогая, проводи меня до повозки, — плаксиво попросила матушкина супруга. — Я устала, еду домой. Достаточно я тут покрутилась, на статью хватит.       — Что такое, тётя Темань? — осторожно спросила Рамут.       С ними поравнялась матушка — угрюмая, бледная, со сведёнными бровями и стальным блеском в глазах.       — Темань, ради священных больших пальцев Махруд, прекрати. Это был всего лишь танец, а ты раздула из этого незнамо что!       — Танец, конечно, как бы не так! — горько скривилась та. — Она так и висела на тебе, а ты и рада, да?       Северга измученно возвела глаза к потолку, как бы говоря всем видом: «Ох, да пропади оно всё пропадом!»       — Радость моя, а не надо было меня покидать так надолго, — устало пошутила она.       — Ой, всё! — Темань махнула рукой и зашагала к выходу из зала.       Рамут хотела последовать за ней, но матушка придержала её за локоть.       — Не надо, детка, пусть едет. Разговаривать сейчас бесполезно. Сама успокоится.       — Да что стряслось-то? — снова спросила Рамут, хотя уже начинала догадываться, из-за чего сыр-бор.       — Да так... Дочурка нашего тысячного тут оказалась, — хмыкнула матушка. — Очень ей поплясать со мной хотелось... Ну, отказать было неудобно. Вот и всё.       — Это та, с ямочками? — двинула бровью Рамут, еле сдерживая смешок.       Семена улыбки проросли и на лице Северги.       — Самые красивые на свете ямочки — твои, милая, — с тенью усталой ласки молвила она, тыльной стороной пальцев тронув щёку дочери.       И всё-таки Рамут казалось, что подчёркнутая, шумная ревность Темани была призвана отвлечь внимание от чего-то другого, случившегося с нею вдали от посторонних глаз.       Они уехали с приёма вдвоём спустя час в заказанной с Извозного Двора повозке. Снова начинался дождь, а во тьме сомкнутых век Рамут всё плыли и плыли строчки, написанные мягким почерком. А ещё она жалела, что не вырвала себе на память свой портрет, обрамлённый цветочками и ленточками.       Дни летели, наполненные работой. Вскоре Рамут узнала неприятную новость: Реттгирд переводили в Берменавну на преподавательскую должность — руководителем отделения общей хирургии тамошней врачебной школы. Вроде бы и не обидно, должность довольно высокая и заметная, но нехорошее подозрение ёкнуло в груди у Рамут. Уж не доложили ли соглядатаи Вуку о том поцелуе? Наверняка они сообщали ему всё, что наблюдали.       — А ты не можешь отказаться? — спросила Рамут, когда они сидели после обеда в курительной комнате.       — Увы. — Реттгирд пыхнула трубкой, холодно щурясь сквозь клубы дыма, подняла палец к потолку. — Пришёл приказ аж из самого Верховного врачебного ведомства.       Все были весьма огорчены и озадачены этим обстоятельством. А главное, никто не мог понять, в связи с чем Реттгирд переводили. В приказе, правда, значилось чёрным по белому: «Для повышения качества подготовки врачей в городе Берменавне».       — Значит, тебя высоко ценят, — усмехнулась Ульвен. — Раз решили, что от твоего перевода качество подготовки там сразу подскочит до небес.       Реттгирд кисло поморщилась, затягиваясь дымом; похоже, она, как и Рамут, тоже не очень-то верила, что её отсылали ради того, чтобы будущие врачи Берменавны получили возможность выпуститься отличными мастерами своего дела. А в курительной комнате между тем шло обсуждение возможностей для работы и жизни в тамошних условиях: не Ингильтвена, конечно, но тоже крупный город, столица Западной Челмерии. Можно устроиться вполне неплохо, не бедствуя, а если уж на такую солидную должность, то и вовсе горевать нечего.       — Это всё он, Вук, — высказала Рамут свои подозрения о причинах перевода, когда они с Реттгирд прогуливались в саду после курительного перерыва. — Уверена, что это он устроил каким-то образом.       Она рассказала о соглядатаях. Реттгирд усмехнулась:       — Это похоже на правду. Но, если честно, мне всё равно, где работать, лишь бы моя деятельность приносила пользу. Жаль только, что видеться с тобой не будет возможности...       Тоскливая струнка пела меж серых клочковатых туч, Рамут охватывала смутная горечь и зябкость. Сердце тупо ныло и глухо роптало досадой на Вука, где-то в глубине назревало негодование, от которого хотелось выть и кусаться. Хотелось стать зверем и бежать, бежать, не разбирая дороги... А потом вцепиться Вуку в загривок и хорошенько оттрепать его. Но Рамут даже не могла высказать ему причин своего гнева: как обнажать свою душу перед этим холодным чудовищем, раскрывая ему свои потаённые мысли и чувства?.. Брр... Рамут поёжилась и невольно закуталась в плащ поплотнее. Но вот странность: ненавидела она не того Вука, который нарисовал её портрет в своей тетради, а его брата-близнеца, в которого он превращался, чтобы служить Дамрад.       Выходя вечером под дождь, Рамут медлила ловить повозку. В ней трепетал и ныл комок чувств, отчаяние искало выход. Может, стать волчицей и побегать по городским крышам? Измотать мышцы, чтобы телесная усталость вытеснила душевное смятение и тоску. Впрочем... Увидев, как Реттгирд садилась в повозку, Рамут почувствовала другой безрассудный порыв.       — Погодите! — закричала она, бросаясь в пелену дождя.       Она успела вскочить в повозку на ходу: Реттгирд распахнула перед ней дверцу и протянула руку, помогая забраться. Рамут задорно встряхнулась, и Реттгирд засмеялась, заслоняясь от брызг с её волос. Она не спрашивала ни о чём.       Сероглазая навья-врач занимала пятикомнатное жильё в общинном доме. Всего таких роскошных апартаментов в нём было десять, а также двадцать жилищ попроще — трёх-, двух- и однокомнатных. Кроме отдельных столовых комнат имелся и общий обеденный зал, в котором соседи могли встречаться за дружеской чашечкой отвара. Встречая на лестнице знакомых, Реттгирд слегка кланялась, а Рамут бросало то в жар, то в холод. Безумство, которое она затеяла, щекотало ей сердце и заставляло колени слабеть, будто на краю пропасти.       Реттгирд гостеприимно предложила отужинать. Она жила в пяти комнатах одна — свободная холостячка. Судя по обстановке, жить она любила красиво и с удобством.       — Даже жильё мне в Берменавне уже приготовили, — усмехнулась она. — И обещали помочь с переправкой вещей. Быстро сработали, однако... Твой могущественный жених может похвастаться длинными руками.       Упоминание о Вуке — о зловещей, властной и холодной его части — заставило Рамут содрогнуться. Вечерняя усталость растворялась в чарке хлебной воды, а взгляд Реттгирд, пристально-грустный, жадный и ласковый, казалось, читал её мысли. Рамут вложила руку в её ладонь и закрыла глаза, ощущая щекотное тепло поцелуев на пальцах. Расстояние между ними сокращалось, и вот уже дыхание Реттгирд обожгло ей губы.       — Дорогая моя Рамут, я догадываюсь, для чего ты пошла со мной... Ты хочешь таким образом отомстить Вуку за слежку, ведь так? Сжать тебя в объятиях — высшее счастье для меня, но... Я не чувствую от тебя взаимности. Ты даже сама не знаешь, хочешь ли ты близости. Ты вздрагиваешь от поцелуев, от прикосновений, но это не похоже на желание, это похоже на страх.       — У меня этого ещё никогда не было, — и вправду начиная неукротимо дрожать, прошептала девушка. — Ни с кем... Наверно, поэтому я и волнуюсь...       — Священная печёнка Махруд! — тихо промолвила Реттгирд с тёплым восхищённым придыханием. — Так ты — невинная... Тогда я вдвойне недостойна такого дара. Я достойна лишь целовать подошвы твоих сапогов. Восхищаться тобой издалека — вот всё, что я могу себе позволить.       — Ты считаешь, что Вук достойнее? — сдавленно, сквозь ком в горле, пробормотала Рамут. — Впрочем, ты права, наверно. Не стоило мне всё это затевать... Прости, если обидела.       Она отошла к окну, невыносимо задыхаясь. Ещё никогда в жизни её так не колотило и не выжигало, точно нутро было набито раскалёнными углями. Пальцы же, напротив, заледенели, и Рамут стискивала их в кулаки, устремляя взгляд в окно на вечерний город и ничего не видя из-за пелены слёз перед глазами. Глупая затея... Реттгирд могла подумать, будто Рамут делает ей одолжение перед отъездом, снисходит до неё. Глупо, безобразно, но теперь уже ничего не поделаешь, не повернёшь время вспять.       — Помилуй, какая обида, о чём ты? — Руки Реттгирд легли ей на плечи, дыхание мягко согрело щёку. — Рамут, милая... Это ты меня прости за эту отповедь. Вук не заслуживает и мизинчика твоего, но я — тоже не самый лучший выбор. Проклятье! Когда я успела стать такой щепетильной? — Реттгирд невесело усмехнулась, её ладони на плечах Рамут заскользили, поглаживая. — Я такие вопросы обычно решаю просто: предлагают — принимаю. Но ты... Ты — это совсем другое. Ты — чистая, светлая, прекрасная, одарённая. Ты — Целительница с большой буквы и дивная, изумительная девушка. С тобой нельзя так! Ты — госпожа, богиня, а я песчинка на твоей нежной ладони.       Соскользнув на колени, Реттгирд расцеловала руки Рамут, а после склонилась и принялась осыпать поцелуями и ноги.       — Реттгирд, что ты делаешь? Встань сей же час! — охваченная ледяным огнём смущения, пролепетала девушка.       — Не встану, — с печатью светлой, исступлённой страсти на лице ответила Реттгирд. — Только так я и могу смотреть на тебя. Прикажи, я всё исполню... Одно твоё слово — и я брошу вызов Вуку и убью его! Ну, а если суждено умереть мне — умру с радостью.       Рамут не знала, что сделать — то ли коснуться ласково щёк Реттгирд, то ли отстраниться подальше, дабы не подавать надежд. Она застряла в мучительной нерешительности... Нет, наверно, ей и вправду лучше уйти, так будет справедливо и честно. Жалея о своём безрассудстве, Рамут мягко отошла в сторону.       — Прости, Реттгирд, мне пора. Благодарю за гостеприимство, — глухо, едва слышно проговорила она, пытаясь учтиво улыбнуться. — Если можно, вызови мне повозку.       Реттгирд поднялась, смущённая и огорчённая, и выполнила просьбу Рамут. Они старались не смотреть друг на друга: неловкость пролегла между ними пропастью — не протянуть руку, не коснуться, не сказать дружеское слово. Всё теперь приобретало исковерканный, странный смысл.       Повозка прибыла. Рамут села, но не проехала и полквартала.       — Остановите здесь, — приказала она.       Капли осеннего дождя повисли блёстками на ткани плаща, вода чавкала под ногами, но в повозке было бы слишком невыносимо. Домой не хотелось, одиночество улиц обступало со всех сторон, а мысль о грядущей свадьбе присосалась к сердцу упырём. Во что она ввязалась?! Эта битва ей не по силам... И ради чего? Ради цветочков и ослепительного неба. Всё путалось, сплеталось, тучи сливались с землёй, а день с ночью. Может, и не было того, другого Вука, и она всё сама выдумала — разглядела тепло во взгляде, навоображала невесть чего... Но нет, тетрадь она видела своими глазами. Два почерка и портрет в рамке из ленточек.       Так Рамут неприкаянно бродила по улицам, пока не вымокла до нитки и не озябла. Незнакомый квартал мерцал, отражаясь в лужах цветными пятнами. Спросить дорогу у стража порядка Рамут почему-то постеснялась, а потому побрела дальше наугад, пока не вышла на набережную. Там она опустилась на скамеечку и измученно закрыла глаза.       Просидела она недолго. Вскоре из серебристой пелены дождя вынырнула чёрная повозка без опознавательных знаков и остановилась около Рамут.       — Госпожа, ты вымокла и замёрзла. Позволь отвезти тебя домой.       Из приоткрытой дверцы выглядывал не Вук, а один из соглядатаев. Его Рамут не видела раньше, но сразу поняла, кем являлся этот непримечательно одетый незнакомец в надвинутой на глаза шляпе. Первым порывом было отказаться, но торчать под холодным осенним ливнем — наверно, ещё большая несуразность. Поёживаясь, Рамут забралась в сухое нутро повозки.       Огни улиц скользили мимо, незнакомец хранил вежливое молчание.       — Скажи, у тебя есть семья? Супруга, дети? — спросила Рамут зачем-то.       — Никак нет, госпожа, — ответил соглядатай. — Служба.       Рамут и прежде случалось задерживаться допоздна, матушка и супругой уже привыкли и не беспокоились. Темань что-то строчила в кабинете, а Северга задумчиво сидела у камина.       — Ты чего вся мокрая, детка? — В её спокойном голосе мягко молчал снегопад, такой же сдержанный, как она сама.       — Решила прогуляться пешком, а тут дождь пошёл. Пока коляску ловила, вымокла. — Даже слова Рамут давались тяжело, их приходилось выдавливать из груди, как каменные глыбы.       Матушка, видимо, не очень-то поверила, но не стала лезть с расспросами, и Рамут была ей за это благодарна, потому что гнетущий груз под сердцем невольно смыкал ей губы. Она переоделась в сухое и легла в постель. После ужина у Реттгирд есть не хотелось, но в комнату влетел поднос со стаканом молока.       — Благодарю, домик, но я не просила, — удивилась Рамут.       «Госпожа Северга велела подать», — был ответ.       Рамут смыла молоком вставший в горле остро-солёный комок. Хотелось уткнуться в матушкино плечо и разреветься, как маленькая девчонка. Знала бы она, как тошно, как несносно это всё... Нет, ни к чему ныть и жаловаться, матушке и своих забот хватало. Смахнув слёзы, Рамут прильнула к подушке и закрыла глаза.       Но как тошно ни было на душе, а работа требовала её внимания. Рамут успешно уменьшила нос внучке градоначальницы; мать привела девушку в назначенный день, трясущуюся и бледную. Девица боялась боли, но Рамут успокоила её:       — Сударыня, это совершенно безболезненно. Потом, правда, немного поболит, но недолго и не очень сильно.       Носик вышел очаровательный, дочка с маменькой были счастливы и щедро оплатили работу целительницы.       Реттгирд уехала, устроив для приятельниц прощальную вечеринку. Сама она хотела скромно посидеть с самыми близкими знакомыми, но Общество не захотело отпускать её по-тихому. Был устроен большой обед в её честь; произносились хвалебные речи, все выражали сожаление, что столь яркая звезда столичных врачебных кругов покидает Ингильтвену.       — Я очень тронута, сударыни, — молвила Реттгирд с поклоном. — И польщена столь высоким мнением о моих способностях. Но кто воистину заслуживает уважения и восхищения, так это Рамут. Она в Обществе совсем недавно, но уже успела показать свой недюжинный целительский дар во всём его величии.       Рамут стало неуютно на перекрестье множества взглядов. Косвенная вина в переводе Реттгирд не давала ей покоя, сердце утонуло в дождевых тучах. Отбытие было назначено на шесть вечера, и Рамут, желая напоследок увидеться с Реттгирд, отправилась к ней.       Повозка уже стояла у дома, но Реттгирд была не одна. Она весьма нежно прощалась с синеглазой красавицей с золотыми волосами. Та напрашивалась поехать с ней, а Реттгирд устало-ласковым голосом отвечала:       — Дорогая, в этом нет никакой надобности. Зачем тебе следовать за мной в глушь? Я делаю это вынужденно, но ты совсем не обязана менять Ингильтвену на захолустье. Тебе там будет скучно.       Девушка что-то отвечала всхлипывающим шёпотом, но Рамут уже не вслушивалась. Едва слышно отдав носильщикам распоряжение разворачиваться, она откинулась на спинку сиденья. «Неужели я что-то к ней испытываю? Неужели ревную? — думала молодая целительница в смятении. — Какое мне дело до всех её любовниц?» Она не должна была чувствовать себя уязвлённой, но почему-то острый коготок впивался ей в сердце, а мысли вздымались, раскручиваясь горькими вихрями: «Мне ли одной она говорила нежные, проникновенные слова? Может, она всем своим женщинам говорила о том, какие они неповторимо прекрасные... Сплав ума и красоты...»       От торможения Рамут бросило вперёд: их подрезала другая повозка. Носильщики начали было пререкаться между собой, но хорошо знакомый звучный голос пресёк их ругань:       — Голубчики, тише. Мне просто нужно переговорить с этой госпожой.       Распахнув дверцу, Реттгирд вскочила и села возле Рамут.       — Куда же ты помчалась? — шепнула она в тёплой, щекочущей близости от уха девушки. — Хотела лишить меня радости увидеть тебя?       — Да, это было ни к чему. — Скованное льдом горло чеканило слова низко, жёстко и сурово. — Тебя есть кому проводить.       — Священные уши Махруд, слышали бы вы это! — покачала головой Реттгирд, а в её глазах замерцали тёплые огоньки. — Рамут, богиня моего сердца, ты ревнуешь? Смею ли я верить, что я тебе не безразлична, что хоть капля чувства ко мне в тебе всё-таки живёт?       — Вовсе нет, — с запинкой выговорила Рамут. — Я просто не хотела мешать вашему прощанию, вот и всё.       — Твои уста говорят суровые слова, а взгляд жжёт мне сердце, — улыбнулась Реттгирд. — Но позволь разрешить твоё недоумение: та девушка — моя младшая сестрёнка Бегвинд, ей всего пятнадцать. У нас с ней разные отцы, поэтому мы не очень похожи. Но она очень ко мне привязана, и мой отъезд её безумно огорчил. Она готова за мной хоть на край света... — И Реттгирд, выглянув из дверцы, позвала: — Бегвинд, детка, подойди сюда!       Из второй повозки вышла та самая золотоволосая красавица. Вблизи она действительно оказалась совсем юной. На её хорошеньком округлом личике с вздёрнутым носиком всё ещё виднелись красноречивые следы слёз. Соскочив с сиденья, Реттгирд обняла её за плечи.       — Сокровище моё родное, познакомься: это Рамут, мы с нею сёстры по науке и Обществу врачей.       — Здравствуй, госпожа Рамут, — учтиво поклонилась девушка, протягивая руку.       Рамут тоже пришлось выйти и пожать её мягкую, немного вялую ладошку. Нет, такое юное создание никак не могло числиться в любовницах у Реттгирд. Глупо вышло... Неужто и в самом деле ревность? Рамут не знала, куда от неловкости девать глаза.       — К сожалению, я не могу взять её с собой, — вздохнула Реттгирд. — Матушка просто не отпустит: она не считает меня достаточно ответственной, чтобы заменить сестрёнке родительницу в чужом городе. Ну, и ещё кое-какие разногласия у нас, — добавила она, понизив голос. — Они касаются, скажем так... моего образа жизни. Маменька считает, что я подам подрастающему поколению дурной пример.       — Я всё равно к тебе уеду, — сказала Бегвинд, прильнув к плечу сестры. — Что бы матушка там себе ни думала.       Реттгирд вздохнула, чмокнув её в висок.       — Увы, ты ещё не достигла совершеннолетия, а потому матушка имеет право вернуть тебя домой любыми средствами, даже если ты сбежишь. Лучше не делай этого, малышка. Я буду писать тебе письма так часто, как смогу. И, конечно, стану приезжать в гости.       Их последнее «прощай» унёс ветер. Сердце усталой волчицы билось с горьким негодованием, и чтобы хоть как-то заглушить его стон, Рамут вернулась в Общество и заступила на внеочередное ночное дежурство в приёмном покое. Она сидела в кресле со сборником статей за первую половину текущего года, но пальцы переворачивали страницы бездумно: строки шуршали мимо сознания. Ничегонеделание угнетало, и когда привезли носильщика с острой болью в спине, Рамут была рада окунуться в работу. В Извозном Дворе уже прознали о целительнице с редким даром, и всех занемогших трудяг направляли к ней.       — Нам бы госпожу Рамут, — пропыхтели товарищи больного, опуская носилки.       Она провозилась с носильщиком всю ночь, избавляя его от межпозвоночной грыжи. Когда часы показывали шесть утра, за окнами царил всё тот же тоскливый ночной мрак, мерцавший городскими огнями. Измотанная, выжатая досуха Рамут выпила чашку отвара и провалилась в бормочущее на разные голоса болото дрёмы.       — Тебе бы домой — и отоспаться, — сказал кто-то, склонившись над нею.       Половина седьмого... Надо же, всего полчаса! А ей показалось — в этой гадкой, тянущей живые соки истоме прошла вечность. Голова плыла в тягостном звоне. Рамут кое-как поднялась с кресла, надела шляпу с плащом и побрела к выходу. Ловить повозку не пришлось: у крыльца её уже ждал Вук. Волчица слишком устала, даже на оскал не осталось сил, но негодование просыпалось, обжигало внутренним жаром.       — Доброе утро, моя госпожа. Ты устала? Позволь отвезти тебя домой. — Вук распахнул перед Рамут дверцу с гербом.       От его голоса по спине девушки словно ледяной ветер прогулялся, внутренний зверь болезненно дрогнул. Он не мог молчать о том, что его возмущало.       — Признайся, перевод Реттгирд в Берменавну ты устроил? — спросила Рамут, когда повозка тронулась.       Вук некоторое время хранил ледяное, как зимний мрак, безмолвие. Траурно молчали и чёрные кружева его рукавов, даже золото падавших на плечи локонов было каким-то холодным, выцветшим.       — Не вижу смысла отпираться. Скажем так, это обошлось не без моего участия.       — И зачем? — Каждый мускул в измученном теле Рамут ныл, каждый нерв стонал, глухой гнев выпивал остатки сил, но она не могла остановить этого внутреннего пожирателя.       — Потому что тебе следовало держаться от этой особы подальше, госпожа, — неприязненно дёрнул Вук уголком губ. — Она — не из тех, с кем тебе пристало водить знакомство. В её постели побывало бессчётное количество любовниц. Возможно, ты бы стала самым ослепительным камнем в этом ожерелье, но такое сокровище — не для неё, она его не заслуживает, поэтому мы устранили её, пока всё не зашло слишком далеко. Ты не осознаёшь своей ценности, моя госпожа, а потому зачастую одариваешь своим вниманием не тех, кого следует.       — А можно, я сама буду решать, с кем мне водить знакомство и кого одаривать вниманием? — с рычащей ноткой в голосе процедила Рамут. Гнев созрел, рвал оболочку, выплёскивался раскалённой лавой. — Это во-первых. А во-вторых, ты разлучил двух любящих сестёр. Ты понимаешь, что ты сделал? Мать не отпустит Бегвинд следом за Реттгирд, и теперь им придётся жить порознь, далеко друг от друга!       — Семейные отношения этой особы меня мало волнуют, моя главная забота — твоё благополучие, моя прекрасная избранница, — ответил Вук.       Его голос прозвенел клинком, зрачки мерцали колкими искрами инея. Силы этого сытого, выспавшегося зверя были свежи — где уж там усталой волчице противостоять ему...       — Глаза б мои тебя не видели, — только и смогла простонать Рамут, смежив веки от мучительной слабости.       — Мне очень жаль слышать это из твоих дивных уст, моя повелительница, — молвил помощник Дамрад. — Особенно накануне свадьбы.       «И свадьба эта... Будь она неладна», — про себя договорила вконец изнемогшая Рамут.       Высасывающий силы туман окутал всё. Рамут уже не помнила, как очутилась дома: мгла обвивала тело и душу ледяными щупальцами. Сдавленная ими, Рамут погрузилась в мучительное забытьё.       Она ловила ртом воздух, пыталась всплыть на поверхность, но туман неумолимо утаскивал её на дно. Это была не привычная слабость после лечения больного, а что-то другое. Силы не восстанавливались, холод пронизывал тонкими иглами, и время от времени ощущения яви проступали сквозь густую пелену этого странного бесчувствия. Рамут укрывало тяжёлое одеяло, но она не могла под ним согреться. Она слышала, как вернулась Темань и велела дому приготовить купель и обед; потом супруга матушки заглянула в комнату Рамут и промолвила полушёпотом:       — А, ты отдыхаешь... Ну, отдыхай.       А у Рамут даже голос не мог прорезаться из окоченевшего горла. Не получалось подать хоть какой-то знак, позвать на помощь. Это полубодрствование отнимало много сил, Рамут боролась, пыталась удержаться у зыбкой грани, но неизбежно соскальзывала в немое Ничто. Холод, могучий и огромный, как горный ледник, поглотил её сознание.       Но борьба всё равно шла внутри неё. Начавшаяся дрожь вернула Рамут в телесную действительность, и она перестала быть невесомым сгустком мыслей, ощутив собственные руки и ноги. Одеяло, подушка. Озноб... Она узнавала признаки недуга, но неужели это отъезд Реттгирд так на неё подействовал? Впечатления от него не шли ни в какое сравнение с потрясением, которое она испытала, в юности покидая дом тёти Бени. Значит, он — не причина. Он — лишь последняя капля.       Рамут по-прежнему находилась в комнате одна; Темань, вероятно, работала в кабинете. Разомкнув непослушные губы, девушка кое-как протолкнула еле слышные слова наружу.       — Дом... Воды.       С горем пополам удалось приподняться и выпить несколько глотков. Хотелось в уборную, но о том, чтобы встать, не могло быть и речи. Какое там... Она хотела, чтобы дом позвал Темань, но приказ никак не складывался в голове, слова не составлялись, путались, будто Рамут напрочь забыла правила родного языка. Надо отдохнуть немного и попытаться чуть позже.       Отдых снова перетёк в забытьё. Казалось, вся жизнь замерла в теле, и только еле ощутимые волны дрожи пробегали по пальцам ног, холодными языками лизали лопатки и плечи. Проснувшись от пронзительного, сверлившего мозг звука голосов, Рамут мучительно дышала — толчками, до боли в грудных мышцах. Всю волю, какая только была у неё, она собирала на бой с недугом. «Нет, — говорила она этому зверю с ледяными когтями. — Тебе не взять меня. Я не сдамся, ты меня не получишь. Уходи, я сильнее тебя».       — Темань, ты совсем тупица или как?.. Тебе даже в голову не пришло присмотреться получше! Как, я тебя спрашиваю, как?!       Это гремел голос матушки, которая, видно, очень сердилась на супругу. Та обиженно и растерянно захлёбывалась слезами:       — Я просто не хотела её беспокоить... Я пришла — она спала. Ну, значит, опять кого-то лечила и будет отдыхать, как всегда!.. — Всхлип, влажное шмыганье носом. — Ну откуда мне было знать, Северга?! Зачем кричать на меня?! В конце концов, кто из нас её мать?       — Ну да. Ты права. Разве я могу чего-то требовать от тебя? Ты не мать и просто не знаешь, не чувствуешь. Всё, ладно, ступай. — Голос матушки прозвучал уже тише и глуше, устало и печально. Он приближался к комнате.       Шаги. Руки матушки поправили одеяло, и Рамут уловила родной запах. Жёсткие ладони коснулись щёк, скользили по волосам, лаская.       — Рамут, детка моя... Мы тебя разбудили, прости. Эта тупица Темань даже не сообразила вызвать врача. Вся в своих великосветских сборищах... Похоже, она и мозги там оставляет.       Низ живота был налит тяжестью. «Уборная», — вспомнила Рамут. Собрав последние силы, она предприняла попытку подчинить себе речь.       — Ма... — выдавила она.       — Что, родная? — Матушка склонилась, ловя каждое слово с её уст, читая по первым звукам и угадывая — должно быть, сердцем.       — Мне надо... — Рамут, обессилев, уронила голову на подушку.       Самого главного сказать не получилось, но матушка знала и невысказанное. Она откинула одеяло, просовывая руки под колени и спину Рамут.       — Сейчас, девочка. Сколько же ты терпела, бедная моя...       Матушка снесла её в уборную и усадила. Ей приходилось поддерживать Рамут в сидячем положении, и девушка застонала сквозь зубы от мучительной неловкости.       — Ничего, ничего. Кто у тебя есть родней меня? Нечего стесняться.       Не снимая своего красивого мундира, матушка держала Рамут, а потом обмывала ниже пояса. Жгучий стыд вытекал наружу едкими слезами, которые скатывались по дрожащему подбородку. «Мне не следовало доходить до такого, не следовало! — сокрушалась Рамут мысленно. — Как я могла позволить этой слабости случиться?»       Но волчица устала быть сильной: она лежала на боку, её рёбра тихо вздымались, сквозь сомкнутые веки сочилась блестящая солёная капля.       Рамут снова оказалась в постели. Матушка, скинув форменный кафтан, осталась в рубашке и жилетке; подтыкая одеяло, она приговаривала:       — Ничего, скоро придёт врач. Надеюсь, хоть столичные лекари лучше смыслят во врачевании этой треклятой хвори... Что же случилось, детка? Кто довёл тебя до такого?       — А ты разве не догадываешься, Северга? — раздалось в дверях.       Темань вошла, устало опустилась на стул. Лица её Рамут не видела, поле зрения сейчас было сужено до одной точки, но даже в звуке дыхания матушкиной супруги слышалась подавленность.       — Эта проклятая свадьба... Этот Вук! — Голос Темани сел до глухого сдавленного шёпота, но даже шёпотом она умудрялась почти кричать. — Эта... Дамрад. Разве не ясно, Северга, отчего это всё? Всё это и довело её до болезни... Я говорила тебе: давай вернёмся в Дьярден, пропади эта столица пропадом! И плевать на Дамрад, пусть гневается, пусть делает, что хочет! Но она не смеет, слышишь, не смеет коверкать жизни тем, кто лучше, чище, прекраснее её! Мы никто против неё, да. Да, мы в её власти. И ты, Северга, со всей твоей яростью, со всей твоей звериной силой — ты, неистовый волк-одиночка! — ничего не сможешь сделать. Она всех раздавит, всех сожрёт!       Темань трясло, из её горла вырывались только заикания. Матушка встала, взяла её за плечи.       — Так, тихо. Нечего при Рамут нюни распускать. Пойдём. Вставай давай, пошли!..       Она вывела супругу из комнаты, а Рамут осталась лежать с мыслью: а ведь всё, наверно, так и есть. Слишком много она на себя взвалила, эта битва ей и вправду не по плечу. Если уже в самом начале она выбилась из сил, надолго ли её хватит? Но собственный портрет, выполненный рукой обладателя мягкого почерка, вставал перед Рамут в обрамлении жёлто-белых цветов — не нарисованных, а живых. Тех самых, из ослепительного мира с высоким голубым небом. Он кричал, этот портрет. Он безмолвно звал, рвал струны её сердца. Сдаться и потерять всё это?       Из холодного небытия она шагнула на цветущий луг. Снова травы щекотно ласкали ей ладони, дурманяще и горьковато пахли летним зельем, тёплой земной силой. Она шла по пояс в этих цветах, будто плывя по морю. А навстречу шёл Вук.       «Оставь эту затею, Рамут. Тебе не по силам что-то изменить. Мне осталось недолго, тьма поглощает меня».       Его губы не шевелились, но Рамут слышала сердцем его слова. И оно обливалось в груди тёплыми слезами.       «Вернись, — тихо молила она. — Я дам тебе сил, держи мою руку и иди к свету из мрака... Вернись, я хочу посмотреть в твои глаза... В глаза НАСТОЯЩЕГО тебя!»       Рука Вука поднялась и дотронулась кончиками пальцев до её протянутой руки.       «Есть вещи, которые нельзя изменить, нельзя предотвратить. Я обречён. И твоя битва проиграна уже давно. Этот путь принесёт тебе только боль».       Расстояние между их пальцами увеличилось после этих печальных слов, но Рамут в горячем порыве вцепилась в руку Вука.       «А что прикажешь мне делать?! — безмолвно крикнула она на весь луг. Крикнула душой, но птицы в рощице неподалёку вспорхнули, словно услышав... — Что мне остаётся? Сидеть сложа руки и ждать беды, как Темань? Уж лучше я буду бороться, даже если эта борьба обречена на провал...»       Губы Вука шевельнулись, он хотел что-то сказать, но Рамут властным взмахом перебила его.       «Нет, слышишь меня? Нет! Ты можешь думать, что проиграл. А я сделаю невозможное. Вернее, то, что тебе КАЖЕТСЯ невозможным. Я изменю то, что ты полагаешь уже предначертанным, предрешённым. Для этого я и пришла в этот мир».       «Не только в этот мир, — улыбнулся Вук, и его глаза слились оттенком с ослепительным небом. — Не только в этот. Ты — звезда двух миров. Самая яркая из всех, что есть на небосклоне».       Они стояли, растворяясь в глазах друг друга, и до объятий оставалось всего мгновение, наполненное шелестом трав и сиянием безмятежных небес. Но его как раз и не хватило: Рамут снова попала в ледяные лапы озноба. Постель — будто сугроб, но не тот, в который матушка когда-то бросила её, расшалившуюся девчонку. Тот был светлый, сверкающий, пуховый, а этот — плотный, сдавивший грудь стылым стальным панцирем.       Над нею склонилась Ульвен. Её мягкая прохладная ладонь легла на лоб Рамут, а корона рыжих волос веяла воспоминанием о первых тёплых осенних деньках.       — Как же тебя угораздило, подруга? — вздохнула она. — Ну ничего, ничего, выкарабкаешься, никуда не денешься.       До Рамут не сразу дошло, почему она здесь. Кажется, матушка говорила что-то о враче... Да, видно, Ульвен приехала по вызову. Удачное совпадение: уже одно присутствие рыжеволосой целительницы согревало.       — Госпожа врач, ты скажи: можно сделать так, чтоб ей полегчало? — спросила матушка. — Может, снадобья какие-то есть?       — Можно лишь немного сбить ей жар, тогда ощущение озноба будет не таким острым, — ответила Ульвен. — А в остальном приходится полагаться на её собственные силы.       — Ну, так дай же ей это лекарство, коли такое имеется! — Матушка нетерпеливо сверкнула глазами и стиснула челюсти, отчего на её скулах взбугрились желваки.       Пилюли, обладавшие жаропонижающим и болеутоляющим действием, делались из особого гриба, росшего на коре лесных деревьев. Ульвен принесла с собой пузырёк из тёмного стекла, доверху наполненный белыми, горькими на вкус лепёшечками. Их следовало принимать три раза в день, запивая молоком.       — Так они будут чуть дольше всасываться, но молоко защитит желудок от раздражения, — пояснила Ульвен скорее для матушки и Темани, чем для сестры по науке. Рамут эти пилюли, конечно, знала.       Ульвен провела с Рамут всю ночь, не отходя от её постели. После второй пилюли девушку прошиб пот, и дрожь почти унялась, хотя страшная слабость по-прежнему делала её беспомощной. Утром, вздремнув часик, Ульвен отправилась ненадолго домой, к дочке, пообещав скоро вернуться. Матушка, уже облачённая в мундир, присела на край кровати.       — Я б осталась с тобой, детка, но на службу надо, — вздохнула она. — Будь она трижды неладна... Если получится вырваться, днём заскочу домой. А с Вуком я ещё поговорю.       Это прозвучало как угроза. С этими словами матушка, поцеловав Рамут в лоб, вышла из дома. Темань, которая тоже провела бессонную ночь, продержалась ещё около часа после ухода Северги, а потом начала клевать носом в кресле. В свою спальню она не уходила, чтобы быть поблизости, если Рамут понадобится помощь. Вскоре матушкина супруга спала так крепко, что её, обычно просыпавшуюся от малейшего шороха, даже не разбудил звон дома. Это вернулась Ульвен, которая успела проведать свою малышку и привести с собой ещё двух врачей из Общества — их с Рамут хороших знакомых. Они осмотрели девушку и согласились с тем, что у неё — озноб горя.       — Этот недуг может случаться не только после какого-то резкого потрясения, но и вызываться длительным воздействием тяжёлых переживаний, — сказала белокурая, длинноногая Эрльрид. — Такое бывает у личностей сильных и стойких, но в глубине души чувствительных.       Она была обладательницей ещё более внушительного «ледоруба», чем внучка градоначальницы. Счастливой ли? В отличие от той девушки, Эрль (так её называли приятельницы) ничуть не стеснялась своего носа и в ответ на советы воспользоваться услугами Рамут только отшучивалась. Она называла себя «госпожой с выдающимися достоинствами». Лишь роскошные светлые волосы украшали её, а в остальном природа наделила её весьма несуразной и забавной внешностью. Длинная и тощая, как богомол, с носом, похожим на птичий клюв, она, тем не менее, с успехом создала семью и сейчас воспитывала троих детей.       После обеда Ульвен снова понадобилось отлучиться, а Эрль с приятельницей остались присматривать за Рамут и развлекать её разговорами. В последнем они весьма преуспели: хоть захворавшая целительница и не особенно могла отвечать, но немного воспрянула духом. Жар с помощью пилюль удалось снизить до приемлемого уровня, и Рамут не так уж и знобило. Для поддержания сил её поили крепким мясным отваром и молоком.       Матушка зашла домой в четвёртом часу дня. Рамут в это время дремала, но звон дома и звук знакомой поступи вернули её из болезненного полузабытья в явь. Когда Северга вошла, мрачновато-решительная и суровая, врачи поднялись на ноги, слегка оробев от её грозного вида. Коротко поприветствовав их кивком, она сразу склонилась над Рамут.       — Ну, как ты тут, родная?       Рамут могла только приподнять уголки губ. Даже движения лицевых мышц давались с трудом, отзываясь в слабом теле звенящими волнами дурноты. А матушка обратилась к врачам:       — Сударыни, могу ли я что-нибудь сделать, как-то помочь? Я для этого и вырвалась со службы.       Рамут требовалось искупать и переодеть, что матушка и сделала, скинув форменный кафтан. Она со всем управилась сама, не допуская к телу Рамут чужих рук. Закутав дочь в одеяло, Северга прижала её к себе, покачивая в объятиях.       — Скажи мне правду, детка: это из-за Вука? — спросила она. — Он что-то сделал тебе, обидел тебя? Говори всё как есть, я должна это знать. За меня не бойся, уж как-нибудь справлюсь.       Когда Рамут закрывала глаза, Вук стоял перед её мысленным взором — среди цветущего луга, с ласково-грустным светом в глубине взгляда. Как она могла обвинить его? Уткнувшись в плечо матушки, она только дышала этим раскалённым небом, горячей землёй и целебной горечью трав.       — Сударыня, сейчас не самое подходящее время спрашивать об этом, — осторожно вставила Эрльрид. — Рамут нужно спокойно поправляться, а все вопросы — потом.       Это было большой смелостью с её стороны — сделать матушке замечание. А ещё большой удачей, потому что матушка даже не рыкнула на неё и признала её правоту. Она уложила Рамут и прильнула жёсткими губами к её лбу.       — Ладно, детка, отдыхай. Постарайся побольше спать... Сон — одно из лучших лекарств.       — А вот тут я соглашусь с тобой, госпожа, — снова вставила Эрльрид.       Ульвен с приятельницами менялись на посту: кто-то один всегда оставался у постели Рамут, иногда сразу двое. А на четвёртый день болезни пришёл тот, кого Рамут видела и звала на цветущем лугу.       Сквозь знобкую дрёму послышался звонок: дом возвещал о приходе гостя. Перевалило за полдень, врачи ушли обедать, и Рамут оставалась в комнате одна. Матушку она узнавала по звуку шагов, это явно не Северга приближалась к двери... Сердце прохладно ёкнуло догадкой. Вук ещё не показался, а Рамут уже знала, что это он.       Но это был не зверь с холодными глазами, от одного присутствия которого у волчицы внутри Рамут шерсть вставала дыбом на загривке, а пасть скалилась. Перед нею стоял настоящий Вук — тот, в чьём тёплом взгляде она растворилась в самую первую встречу. Его лицо перестало быть ледяной маской, на нём читалось искреннее и глубокое сокрушение. На несколько мгновений застыв на пороге, он всматривался в Рамут с печалью, нежностью и состраданием, и его глаза влажно и взволнованно сверкали; затем несколькими большими шагами Вук пересёк комнату и оказался рядом с девушкой. Опустившись на край постели, он покрыл руки Рамут поцелуями.       — Родная моя, красавица моя, голубка, — прошептал он быстро, прижимая её пальцы к дрожащим губам. — Это я во всём виноват! Из-за меня ты заболела... Если я ненавистен тебе, прикажи мне умереть! Я сделаю всё, чтобы освободить тебя от бремени, которое легло на твою душу по моей вине и подорвало твоё здоровье... Только живи и будь счастлива — вот всё, чего я хочу.       Это был тот Вук, с которым она говорила в своём прекрасном и печальном видении. В его смягчившемся голосе слышалось эхо шелестящих трав и летнее, колкое тепло лучей...       — Как называется то небесное светило, под которым ты родился? — Полноценная речь неожиданно удалась, хоть и вызывала одышку и измученное сердцебиение; на лице Рамут расцветала залитая тёплыми слезами улыбка.       — Оно зовётся Солнцем, моя ладушка. — Глаза Вука сияли совсем близко, окружённые лучиками ресниц.       — Мо-я-ла-душ-ка, — повторила Рамут по складам, пробуя на вкус и слух слово из незнакомого языка. — Что это значит?       — Это значит «моя возлюбленная», — улыбнулся Вук, касаясь дыханием её губ.       Рамут, млея в лучах ослепительного Солнца, незримо сиявшего за его плечами, отдалась в его руки. Он приподнял её с подушки и прижал к себе, покрывая всё её лицо поцелуями — настоящими, нежными, вызывавшими в глубине груди сладкую дрожь. А когда один из них накрыл её губы живительным теплом, сердце разлетелось на тысячи сверкающих искр...       — А, ты уже здесь, красавчик, — прогремел ледяным водопадом голос матушки. — Тебя-то мне и надо. Есть пара вопросов.       Вук бережно опустил Рамут на постель и выпрямился во весь рост.       — Здравствуй, госпожа Северга, — сказал он учтиво. — Я к твоим услугам.       — В твоих услугах не нуждаюсь, — процедила матушка, сверля его грозным взором с морозными искорками в глубине зрачков. — Это ты довёл мою дочь до болезни? Если сознаешься честно, я тебя просто убью. А если будешь юлить и отпираться — убью с особой жестокостью.       — Отпираться не стану, я виновен, — ответил Вук прямо и спокойно. И добавил тише и печальнее: — Связать свою судьбу со мной — значит взвалить на свои плечи непосильный груз. Его-то тяжесть и сломила Рамут.       — Для тебя она — ГОСПОЖА Рамут, — процедила матушка сквозь белый оскал. — Ни о какой свадьбе не может быть и речи, пусть Владычица засунет её себе... в одно место. Никаких подачек от неё мне не нужно, наплечники пятисотенного пусть тоже забирает себе и подавится ими.       — Сударыня, в тебе говорит раздражение и вполне справедливый гнев на меня, — молвил Вук негромко и мягко. — Я не стану доносить до ушей Её Величества твои слова, пусть эта несдержанность останется без последствий для тебя.       — Да мне плевать, донесёшь ты или нет! — рявкнула матушка. — Разговор продолжим во дворе, можешь прихватить со стены любое оружие, какое тебе приглянется.       Врачи как раз возвращались из трапезной комнаты после плотного обеда. До их слуха долетели последние слова Северги, и они тут же кинулись её утихомиривать:       — Любезная госпожа, хозяюшка, что ты делаешь? Ради святой крови Махруд, не пугай свою дочь, это может ухудшить её состояние! Ты хочешь сломить её здоровье окончательно?!       Матушка не слушала их. С обнажённой саблей она направилась к выходу, кивнув Вуку, чтобы тот вооружался и следовал за нею — вполне очевидно, для чего...       Рамут во время короткой словесной стычки матушки с Вуком пыталась вставить слово, но силы изменили ей. Горло стиснулось, не пропуская воздух, и она, должно быть, на какое-то время лишилась сознания. Это было погружение в мучительную дурноту, сквозь которую звенел лучик Солнца и долетал ветерок с цветущего луга. Цепляясь за них, как за живительную ниточку, Рамут выкарабкалась из удушающего мрака. Над нею хлопотали врачи, обрызгивая её водой, а из открытого окна веяло холодом предзимья.       — Где матушка и Вук? — с хрипом вырвалось из груди девушки.       — Они изволили выйти во двор подышать воздухом, — мягко, успокоительно молвила Эрльрид. — Не надо волноваться, дорогая. Всё будет хорошо.       Но Рамут чувствовала и знала: ничего не хорошо. Матушка собиралась убить Вука и пустить собственную жизнь под откос... А вместе с Вуком смерть грозила и Солнцу, и цветам на лугу, и высокому, зеркально-чистому небу. «Спасти, спасти, спасти!» — с натугой стучало сердце, и Рамут, сосредоточившись, подозвала к себе хмарь. «СПАСТИ» придавало ей сил, и она, ухватившись за радужную петлю, к изумлению врачей сперва села в постели, спустив ноги на пол, а затем и встала. Пошатываясь, она подошла к открытому окну. Подморозило, выпал первый снег; двор сиял белизной, словно выстланный свежими простынями. И на этом девственно чистом покрове друг напротив друга стояли Вук с Севергой, сжимая в руках обнажённые клинки.       — Матушка, Вук! Нет! — Неведомая сила придала голосу Рамут громкость, и он прокатился по улице, отразившись от каменных стен звенящим, тревожным эхом.       Оба противника подняли головы. Врачи встревоженно возились с двух сторон, пытаясь вернуть Рамут в постель, но девушка в исступлённом порыве, удесятерившем её силы, приказала хмари стать наклонным мостиком. Мгновение леденящего полёта — и она оказалась босиком на пушистом снежном ковре, прикрывшем жухлую траву лужайки тонким слоем. Сердце грохотало в груди кузнечным молотом, отдаваясь отголосками по всему телу, билось огромным маятником, готовым вот-вот вывести Рамут из равновесия. Оно было слишком тяжёлым для ослабевшей девушки, но она, придерживая его в груди одной рукой, другой обвила Вука за шею и обернулась к Северге.       — Матушка, если ты хочешь пронзить его сердце, пронзи и моё. Свадьба состоится... Так надо, просто прими это, как приняла я. Это мой путь и моя судьба. Вук ничего плохого не сделал мне, ничем меня не обидел, поверь... Просто если ты убьёшь его, ты погубишь и то, ради чего я родилась на этой земле. Ты убьёшь МЕНЯ.       Эта речь отняла у неё все силы. На последнем слове огромное сердце-глыба вырвалось из груди и покатилось по чистому снегу...       Слабое, безвольное, как тряпочка, тело очутилось в постели. Душа едва держалась в нём лёгкой бабочкой, раскинувшей белоснежные крылья. Рамут пребывала на грани жизни и... другой, бестелесной жизни? — да, по ту сторону тоже была жизнь, вне сомнений. Сколько это длилось? Может быть, час, а может, и столетие. Не было озноба, осталась лишь блаженная слабость и лёгкость... И любовь. К матушке, к Вуку, к Солнцу и цветам на лугу, к носатой Эрльрид с приятельницей, к уехавшей Реттгирд, к Ульвен и её дочурке Ледрис. К тётушке Бене. А Дамрад ей было отчего-то жаль. Она увидела её мёртвую, застывшую каменным изваянием, окружённую женщинами-воинами с кошачьими глазами.       Душа-бабочка растворилась в теле, крылья стали руками, лежавшими поверх одеяла. Первая мысль судорожно сверкнула: Вук... Жив ли? Взгляду Рамут предстало близко склонившееся к ней лицо матушки — встревоженно-хмурое, со сведёнными бровями и суровыми, неизгладимыми складками у твёрдых губ. Каждую ресницу, каждую морщинку Рамут созерцала с любовью и хотела бы коснуться ласково, но слабая рука только дрогнула пальцами. Матушка чутко уловила это движение, сжала руку Рамут в своей и прильнула губами.       — Не пугай меня так, детка.       — Это же самое мы пытались сказать и тебе, госпожа Северга, — откуда-то возникла неугомонная Эрльрид. — Неприятные переживания и потрясения твоей дочери сейчас совершенно противопоказаны!       От неё Рамут узнала, что пребывала без сознания два часа; матушка, махнув рукой на службу, всё это время находилась рядом. К своему облегчению девушка нашла глазами Вука, живого и невредимого: тот сидел в кресле возле окна, а увидев, что невеста пришла в себя, тут же поднялся на ноги. Рамут улыбнулась ему и в ответ получила самую светлую и лучистую улыбку. Да, это по-прежнему был он — тот Вук, которого она хотела спасти от его страшного близнеца. От счастья, что они с матушкой не стали проливать кровь друг друга, Рамут впала в слезливость, которую, впрочем, быстро поборола.       — Я рад снова смотреть в твои очи, моя ладушка, — молвил Вук.       «Моя ладушка» — это звучало нежно и ласково: так шелестит весенний ветер, срывая белые лепестки с цветущих деревьев. А может быть, это звук тёплого летнего дождя в лесу? Все самые родные и прекрасные образы из Верхней Геницы плотной стеной обступали Рамут: свежее дыхание гор, плеск реки, шорох луговых трав — всё, что было дорого её сердцу, пробудилось от этих слов на чужом языке.       Дом зазвенел: прибыл десятник из матушкиного полка. Какое-то срочное дело требовало её безотлагательного участия, и все её уже обыскались.       — Прости, детка, служба, — вздохнула матушка, прильнув губами ко лбу Рамут. И добавила сурово и холодно, обращаясь к Вуку: — Прошу покинуть мой дом, ты и так достаточно злоупотребил нашим гостеприимством.       — Как прикажешь, госпожа, — поклонился тот.       — Матушка... Пусть он останется, — еле слышно прошептала Рамут. — Не гони его.       — Тебе нужен покой, — возразила Северга. — Зайдёт позже, а сейчас пускай выметается.       Да, дружелюбием к нему она не воспылала, но хотя бы больше не пыталась убить — и то хорошо. Вук склонился и с ласковым поцелуем шепнул:       — Твоя родительница права, милая. Отдыхай. Завтра я непременно зайду проведать тебя.       «Вот только кого я увижу завтра? — с горечью подумала девушка. — Тебя или твоего брата-близнеца?»       Вопреки опасениям врачей, хуже ей не стало. Напротив, знобить Рамут стало меньше благодаря жаропонижающим пилюлям, но вот слабость упорно оставалась. После необычайно резвого прыжка из окна, совершённого ею в сильнейшем порыве спасти Вука, она опять не могла ходить, а садилась лишь с посторонней помощью. Врачи дежурили у её постели по очереди, разговорчивые и весёлые Ульвен и Эрльрид умело развлекали её болтовнёй, чтением вслух и смешными историями, коих они знали великое множество.       — Благодарю вас, сестрицы, — с признательностью говорила она им. — Что бы я без вас делала!       В обед ненадолго приходила со службы матушка, чтобы искупать и переодеть Рамут. Никому другому она это дело не доверяла. А после её ухода, выждав четверть часа, являлся Вук, и каждого его появления Рамут ждала с холодком тревоги. Каждый раз, когда она слышала его поступь за дверью, сердце колола маленькая иголочка, а пальцы коченели: кто перед нею предстанет — Вук, который нарисовал её портрет в своей тетради, или его зловещий двойник? Но приходил всегда первый — Рамут сразу узнавала его по любящему взгляду и ясной улыбке. Наставало обеденное время, и он поил невесту тёплым мясным отваром и молоком. Одной рукой он поддерживал её в сидячем положении, а другой подносил ко рту девушки чашку. Ей нравилось, когда он, щекоча дыханием её ухо, нежно шептал:       — Ладушка моя...       О Реттгирд Рамут с ним не решалась заговорить, но он будто прочёл её мысли и сказал:       — Перевод твоей знакомой в Берменавну отыграть назад нельзя, увы. Но я постараюсь убедить её матушку отпустить младшую дочурку к старшей. Думаю, я смогу устроить воссоединение любящих сестёр. Пусть твоё сердце будет спокойно.       Рамут могла только уткнуться ему в плечо, а он с улыбкой шепнул:       — Ну, я заслужил прощение, моя прекрасная госпожа?       От этого церемонного обращения, «моя прекрасная госпожа», веяло холодком того, другого Вука, и Рамут знобко поёжилась. Однако смеющиеся глаза будущего супруга ласково искрились, и она поняла, что он шутит над той, тёмной и холодной частью себя.       — Если я прощён, поцелуй меня, ладушка.       И его губы оказались совсем близко — от Рамут не потребовалось сколько-нибудь заметного усилия, чтобы к ним дотянуться.       Он старался не встречаться с хозяйкой дома, но если Северга его заставала, не спешил спасаться бегством, и это спокойное достоинство в нём тоже очаровывало Рамут. Насчёт свадьбы матушка сказала так:       — Детка, пусть будет так, как хочешь ты. Тебе жить с ним, не мне. Но если до меня дойдёт хотя бы один слух, что он ведёт себя с тобою недостойно... Ты меня знаешь.       Рамут знала её даже слишком хорошо. А между тем до свадьбы оставалось совсем чуть-чуть, а слабость всё не проходила. Рамут уже могла понемногу вставать, но от долгого пребывания на ногах у неё начиналось головокружение, вплоть до обморока. Ударили первые заморозки, ещё не очень крепкие, но когда девушка приоткрывала окно, чтобы глотнуть воздуха, в холодном ветре, который касался её лица, чувствовался запах зимы — острый, суровый и чистый.       Матушка ушла на службу, а Рамут после завтрака пыталась разминаться, прогуливаясь по лестнице, когда дом оповестил о приходе высокой гостьи:       «Её Величество Владычица Дамрад!»       От ходьбы по ступенькам у Рамут выпрыгивало из груди сердце, а в глазах потемнело, и именно в этот злополучный миг Дамрад захотелось её застать...       — Дом, впусти, — еле выдохнула девушка, навалившись на перила всем весом, чтоб не упасть.       У неё было всего несколько мгновений, чтоб перевести дух, выпрямиться и спуститься: не пристало встречать Великую Госпожу в скрюченном положении, да ещё и стоя на лестнице выше её. Рамут успела, но это стоило ей огромных усилий: сердце дико стучало, колени подкашивались. Дамрад вошла не одна, её сопровождал Вук, а следом прислужники внесли нечто, висевшее на вешалке и завёрнутое в чехол из плотной ткани. Владычица, затянутая в строгий чиновничий кафтан, в чёрной шляпе с белыми перьями и зеркально сверкающих сапогах, остановилась и окинула оценивающим взглядом обстановку дома. Вук принял у неё плащ и повесил на услужливо подлетевшую вешалку. Рамут всматривалась в него, чтобы понять, который из Вуков перед ней сейчас, но в присутствии Дамрад жених держался непроницаемо.       — Здравствуй, милое дитя, — молвила Владычица, изгибая в сладкой улыбке свои высокомерные губы. — Вук доложил мне, что ты заболела, и свадебное торжество под угрозой срыва. Рада видеть, что ты на ногах.       Рамут стояла из последних сил, незаметно за спиной вцепившись в перила. Чтобы поклониться, ей пришлось их выпустить, и она тут же пошатнулась. Упасть ей не дал Вук, в мгновение ока очутившись рядом и подхватив девушку на руки. Теперь, когда Дамрад не видела его лица, он на миг отпустил чувства на волю, скинув холодную маску бесстрастия. Сердце Рамут тепло ёкнуло: её держали неравнодушные, ласковые руки любящего Вука, а не Вука — холодного чудовища.       — Да, похоже, рано я обрадовалась, — покачала Дамрад изящно причёсанной головой, озабоченно подходя к ним и заглядывая молодой навье в глаза. — Ты ещё совсем слаба, милая. Что же нам делать? Свадьба послезавтра, а ты на ногах не держишься!       Они поднялись в комнату Рамут. Вук уложил её в постель и заботливо разул, прикрыл одеялом, а Владычица присела в кресло, опираясь на роскошную трость с золотым, осыпанным алмазами набалдашником; оставить её в подставке вешалки она не пожелала и носила с собой.       — Может быть, стоит перенести свадьбу, Великая Госпожа? — предложил Вук.       — Может быть, и можно было бы, — ответила Дамрад. — Но ты сам понимаешь: приглашения уже разосланы, гости составили свой распорядок дел так, чтобы освободить именно этот день... Оповещать их о перенесении торжества следовало заблаговременно, тогда это было бы в рамках приличий. Но выздоровление Рамут идёт не так быстро, как мы понадеялись, увы. Ума не приложу, как теперь быть!       — Владычица моя, болезнь невесты — причина более чем уважительная, — почтительно заметил Вук. — Я уверен, гости вполне поймут и простят.       — Это так, но всё равно не хотелось бы причинять стольким людям неудобства. Все они — уважаемые и очень занятые особы, — возразила Дамрад. — Ты и сам таков; вот скажи, тебе при твоей загруженности делами легко было бы освободить целый день для похода в гости?       — Пожалуй, не так легко, но я бы что-нибудь придумал, государыня, — с поклоном ответил Вук.       — Допустим, — гнула своё Дамрад. — Но вот ты выкроил день, отменил дела и перенёс все встречи, а тебе вдруг в последний миг сообщают, что принять тебя не смогут. Что бы ты испытал? Досаду? Более чем уверена, что ты был бы в ярости! День потерян, опять всё надо перекраивать... Хотя, — добавила она со вздохом, обращая пронизывающий взор на Рамут, — с другой стороны, не хотелось бы и мучить нашу милую невесту празднествами — в её-то состоянии! Она ещё не до конца оправилась и вряд ли выдержит целый день на ногах... Да она и получаса не продержится!       — Получается, мы в безвыходном положении, моя госпожа, — развёл руками Вук.       Дамрад решительно встала, прошлась по комнате, блестя голенищами сапогов.       — Выход есть всегда, — сказала она, подчеркнув свои слова движением трости. — Сколько раз невеста должна появиться перед гостями? Сверься-ка по своей папке.       Пресловутая кожаная папка с порядком проведения свадьбы была у Вука с собой. Он насчитал ровно пятнадцать пунктов, где присутствие невесты являлось необходимым.       — Оставим только три самых важных, без которых никак не обойтись: обряд в храме, первое приветствие гостей и свадебный танец молодожёнов, — распорядилась Дамрад. — А всё остальное время пусть невеста отдыхает, для этого ей будет предоставлена самая удобная гостевая опочивальня во дворце. Думаю, таким образом мы и приглашённых не обидим, и нашу дорогую Рамут не слишком утомим.       Карандаш в пальцах Вука проставил галочки.       — Так и запишем, государыня. А как прикажешь объяснить гостям столь ограниченное присутствие невесты на празднике?       — Просто скажем, что она по некоторым уважительным обстоятельствам должна отлучаться со свадьбы, — сказала Дамрад, опять описав сверкающим набалдашником трости дугу в воздухе. — О том, что она не совсем здорова, сообщать, я думаю, не стоит: это омрачит всем праздничное настроение.       — «По некоторым уважительным обстоятельствам должна отлучаться со свадьбы», — проговаривая, записал Вук на полях. — Всё так и будет сделано, Великая Госпожа.       Потом Дамрад расспросила Ульвен и Эрльрид о ходе лечения Рамут, выпила чашку отвара тэи и собралась отбывать по делам, но вдруг, насторожившись, замерла на миг. Стремительно шагнув к двери, она распахнула её и окинула торжествующим, смешливо искрящимся взглядом испуганно отскочившую Темань.       — Нехорошо подслушивать, о прелестнейшая из гражданок моего государства! — проворковала она. Таким ласково-томным, мурлычущим и тягучим тоном она обычно говорила с хорошенькими, нравящимися ей особами женского пола.       — Прости, государыня, — пробормотала Темань. — Я... Я только хотела проведать Рамут. Я не знала, что ты здесь...       Дамрад не позволила ей уйти, преградив дорогу тростью.       — И обманывать тоже не к лицу столь изумительной во всех отношениях госпоже, — приподняла она подкрашенную бровь. — Дом объявил о моём приходе, так что ты не могла не знать — просто пряталась от меня всё это время, дожидаясь, когда я наконец уберусь восвояси!..       Темань стиснула пальцы замком, то краснея, то бледнея, а Владычица торжествовала и забавлялась. Запечатлев поцелуй на изящном запястье своей красивой подданной, она проговорила с томным придыханием:       — Ты не спрячешься от меня, Темань. Даже на краю света.       Скользнув пальцем с холеным коготком по её подбородку и обдав её жаром пристального взора, Дамрад кратко поклонилась Рамут и врачам, после чего развернулась и устремилась прочь из дома.       — Вук, прощайся со своей суженой, мы отбываем! — воскликнула она на ходу, взмахнув тростью напоследок.       Вук, держа папку под мышкой, провожал Владычицу сурово-верноподданническим взглядом, пока она не скрылась из виду. Потом его взор, уже совсем другой, согревающий и ласковый, обратился на Рамут. Чмокнув её в щёку, он шепнул:       — Всё будет хорошо, моя ладушка. Ни о чём не волнуйся. Мы там твой свадебный наряд привезли... Как будешь в силах — примерь.       Наряд Рамут надела сумрачным и снежным утром. Над городом кружились белые хлопья, устилая улицы слоем искрящейся, холодной пудры. Матушка с Теманью помогали девушке облачаться. Белая рубашка прохладно скользнула на тело, а сердце тоскливо заныло: нет, не семейное счастье ждало впереди, а битва, в которую она сама бросилась. Не могла иначе. Из зеркала на неё смотрела молодая навья с серьёзными, мрачноватыми бровями и синими льдинками глаз, облачённая в чёрный кафтан с серебристыми лацканами и отворотами рукавов, пышными задними фалдами и сверкающими алмазными пуговицами. Рамут понятия не имела, сколько всё это стоило, её кошелька затраты не облегчили. Да и не имело это значения. Темань укладывала ей волосы, украшая их ночной шёлк звёздами драгоценных шпилек, а матушка в парадном мундире стояла у окна и сумрачно теребила подбородок. Повернувшись к дочери и бросив на неё остро блестящий, испытующий взор, она будто спрашивала: «Ты уверена, что делаешь правильный шаг?» Рамут улыбнулась. «Да, матушка. Так надо. Я должна это сделать», — ответила она безмолвно, одним сердцем.       Темань в изящном бежевом наряде с кружевом заметно нервничала: это было видно по её сведённым бровям и замкнутому, холодному взгляду. У неё из головы, очевидно, не шла Дамрад... Но она вынужденно ехала на торжество.       Дом возвестил о прибытии свадебной повозки.       — Ну что, детка? Едем, — проронила матушка, подавая Рамут руку. — Давай, потихоньку. Не спеши, я рядом.       Жёсткий высокий ворот её форменного кафтана мерцал золотой отделкой, наплечники с богатой бахромой делали её плечи шире, голенища сапогов зеркально сверкали. Всё это вкупе с непроницаемым льдом взгляда составляло холодный служебный панцирь, под которым пряталось сердце — тайна для всех и открытая книга для Рамут.       Снег падал на крышу чёрной раззолоченной повозки и на плечи дюжих носильщиков, по случаю тоже нарядно приодетых. Вдыхая холодный воздух улицы, Рамут собиралась с силами на крыльце после спуска по лестнице.       — Как ты? — тихо спросила матушка. — Может, мне отнести тебя?       — Всё хорошо, дойду, — сквозь зубы процедила девушка.       Упрямо стиснув зубы и едва не теряя сознание от бешеного сердцебиения, она ступала щегольскими сапогами по скрипучему снегу. Матушка открыла перед нею дверцу и помогла забраться на сиденье, при этом успев заботливо откинуть из-под Рамут её атласно лоснящийся чёрный плащ с серебристой подкладкой, чтоб она его не помяла. Темань забралась в повозку и уселась, поморщившись: то ли обитое бархатом сиденье казалось ей неудобным, то ли у неё что-то болело...       — Трогайте, — коротко бросила Северга приказ носильщикам. И добавила, обращаясь к Рамут: — Если тебе станет трудно сидеть, склонись ко мне на плечо.       — Да всё хорошо, матушка. Не тревожься ты за меня так. — Рамут усилием воли заставила неподатливые уголки губ приподняться.       А Северга проворчала:       — Не могли они, что ли, весь этот балаган отложить на несколько дней?.. Тащить тебя туда больную — просто издевательство.       — Ничего, — проронила Рамут, тихонько и успокоительно поглаживая её рукав. — Я выдержу. Всего три раза показаться гостям — это сносно.       Дворец Белая Скала подпирал небо острыми шпилями — ледяная громада, причудливое и захватывающее дух детище зодческого гения Вороми. Повозка ныряла в арки вычурных ворот, пересекая внутренние дворы, пока наконец не очутилась перед огромным крыльцом с несколькими площадками. Если бы Рамут могла, она взлетела бы на него всего за три прыжка по ступенькам из хмари, но сейчас её хватило только на один лестничный пролёт. Запыхавшись, она остановилась на площадке и повисла на руке у матушки. Та опять буркнула:       — Надо же было отгрохать такое крыльцо!.. Кому только в голову пришло... — И осеклась, вспомнив, кто являлся автором этого помпезного шедевра. Всё здесь было пропитано молчаливым духом её родительницы, и Северга пробормотала, к ней и обращаясь: — Прости... Но ты правда с размерами переборщила, матушка.       С этими словами она подхватила Рамут на руки и понесла выше. Темань шагала следом, придерживая полы длинного кафтана, чтоб не волочились по ступеням.       — Госпожа моя! Приветствую тебя в этот счастливый для нас день, — торжественно прокатился, отдаваясь холодным беломраморным эхом, голос Вука.       Лишь перчатки и кружева на рукавах и воротнике выделялись мертвенной белизной в неизменно чёрном наряде помощника Владычицы. Он стоял на средней площадке, пронзая Рамут тёмным, как зимняя ночь, взглядом, от которого её сердце упало в морозную пустоту. Только метель свистела вокруг, только белое безмолвие окружало её, и ледяные шипы безысходности пронзали душу. Никого, кто помог бы ей... Лишь руки матушки держали её на краю разинувшей мертвенный зев пропасти под названием «битва». И несколькими ступеньками выше её ждал враг — зверь с холодными глазами. Он вернулся, чтобы отвести её к алтарю Маруши и назвать своей женой.       Рамут невольно вцепилась в плечи матушки и прильнула к ней, ощутив себя беспомощной. Не волчицей — маленьким щенком, причём больным и слабым. Как же не вовремя приключился с нею этот недуг!.. По холодеющим щекам потекли тёплые струйки, и Рамут судорожно задышала, пытаясь удержать слёзы внутри, но горло только сжималось отчаянно и солоно. Брови матушки сурово сдвинулись, рот затвердел.       — Детка, что? Что такое?       — Ничего, матушка, — захлебнувшись снежным ветром, пробормотала Рамут. — Ничего...       Северга смотрела на неё грозно, вопрошающе.       — Если что-то не так, только скажи, милая. Одно твоё слово — и я не отдам тебя ему!       Среди снежного одиночества Рамут воскрешала в своём сердце светлое иномирное небо и тёплый шорох трав. Закрыв глаза, она впускала в грудь их дыхание и улыбалась грустно-ласковым глазам настоящего Вука. «Вернись», — окликала она его всей своей дрожащей душой...       Но в глазах жениха мерцал только зимний мрак. Он протягивал к ней руки:       — Иди ко мне, моя прекрасная госпожа. Нас ждёт алтарь.       Последние слезинки скатились по щекам, Рамут с решимостью сжала губы, становясь, должно быть, похожей на родительницу.       — Всё хорошо, матушка, отпусти меня, — глухо прорвались слова из её сдавленного горла.       Не могла Северга не отдать её: всё было уже давно решено, гости и Владычица ждали, но самое главное — Рамут не имела права отступать перед холодноглазым зверем. Ради настоящего, любящего Вука. Ради его души и сердца, за которые она считала себя в ответе. Он не откликнулся, у неё не получилось его разбудить, но надежда жила, трепетала пламенем свечи на ветру.       Стальные руки приняли её из объятий матушки. Чужие, жёсткие, не знавшие жалости и ласки, не умевшие дарить тепло. Глаза дышали зимой совсем близко, и сердце обрастало инеем от одного взгляда в них.       — Ты не ступишь ни одного шага своими ножками, милая госпожа, — гулко отозвалось эхо его голоса в сиротливой, как пустой выстуженный дом, душе Рамут. — Я отнесу тебя к алтарю, и тебе даже не придётся напрягаться.       Храм Маруши был включён в совокупность дворцовых построек. Жрицы в алых мантиях уже встречали жениха и невесту с зажжёнными светочами в руках. Их пение сливалось в тягучий гул, который возносился хищной острокрылой птицей к сводам потолка. Вук с Рамут на руках шагал по зеркально-гладкому мраморному полу, и каждый стук его каблуков вонзался гвоздём в сердце девушки. Похолодевшие пальцы, переплетённые в замок, тряслись, и она сильнее стискивала их, чтоб скрыть это. Но Вук всё чуял.       — Не дрожи, милая госпожа, не бойся. Всё будет хорошо.       «Всё будет хорошо», — эти слова сказал он ей, когда его глаза были тёплыми, а с губ срывалось нежное «ладушка». Этот отзвук в памяти — всё, что осталось от того удивлённого счастья, которое Рамут испытала с возвращением истинного Вука.       Он поставил её на ноги перед алтарём. Огромная белая волчица взирала янтарными глазами вдаль, окружённая плошками с огнём, а жрица потребовала у жениха и невесты по капле крови. Потом они пили из кубка... Солоноватое, тёплое. Жёсткий палец служительницы поставил им по круглой влажной метке между бровями.       Их объявили супругами перед ликом богини. Рамут оглянулась: матушка стояла каменно-суровая, в её глазах отражался острый отблеск всех огней. Она, суровый воин, не могла выиграть за дочь эту битву, Рамут должна была справиться сама, но душа девушки сжималась в тоске. Она старалась крепиться, но ноги подводили её — пришлось вцепиться в Вука. Он тут же снова подхватил её.       — Ну, вот и всё, моя повелительница. Сейчас появимся перед гостями — и ты сможешь пойти отдыхать.       Рамут мёрзла в его руках. Её пронизывала тоскливая стужа, снежинки таяли на ресницах, превращаясь в холодные слёзы. Перед огромными раззолоченными дверями Вук поставил её на ноги и, заботливо поддерживая под локоть, негромко осведомился:       — Как ты себя чувствуешь, госпожа? Ты в состоянии идти к гостям сама?       Рамут молча пыталась собраться с силами. Зябкие мурашки слабости и обморочный звон в ушах накрыли её, и она, пошатнувшись, привалилась к плечу супруга: другой опоры рядом не было.       — Вижу, моя госпожа, — сказал Вук и, не раздумывая, снова подхватил её.       Музыка и обилие незнакомых лиц оглушили Рамут. Ноги Вука ступали по лепесткам цветов, безжалостно сминая их, лицо застыло в мраморной непроницаемости, а на сыпавшиеся со всех сторон поздравления он отвечал краткими кивками. Дамрад ожидала их стоя, облачённая в белый наряд.       — Ну, вот и свершилось сие счастливое событие! — Ядовито-прохладный мёд её голоса тёк звучно и милостиво, но Рамут мучило от него горькое послевкусие. — Вук, Рамут, поздравляю вас!       Владычица оказала молодожёнам честь, взяв на себя обязанности по выдаче им брачного свидетельства. Чтобы поставить подпись в большой, толстой книге с желтоватыми страницами, Рамут пришлось снова встать на ноги. Перо вывалилось из непослушных деревенеющих пальцев и оставило кляксу. Расписывались они красными чернилами, и клякса алела кровавым пятном...       — Ничего, ничего, — успокоила Дамрад. — Ничего страшного, дорогая.       Кое-как Рамут всё же вывела подпись. Вук, для того чтобы сделать то же самое, вынужден был отпустить её, но девушку вместо него поддержала твёрдая, заботливая рука матушки. Немного порадовало её только присутствие среди гостей врачей из Общества, которые подошли поздравить сестру по науке. Для них у Рамут нашлась даже улыбка — слабоватая, измученная, но всё же искренняя.       — Ну, вот и всё, теперь отдыхать, — сказал Вук. И добавил, обращаясь к Дамрад: — С твоего позволения, государыня.       Дамрад милостиво и понимающе кивнула. Напоследок поклонившись гостям, её помощник подхватил Рамут и понёс по бесконечным гулким коридорам.       Из объятий Вука девушка попала в плен холодного шёлка широкой постели. Чёрно-белая спальня располагалась на другом конце огромного дворца, и сюда не доносились звуки музыки. Кровать на ступенчатом возвышении венчал чёрный балдахин на витых столбах, белые наволочки подушек обрамляла мрачноватая паутина чёрного кружева, и комната оставляла впечатление чопорной чистоты и холодного покоя, хотя в ней и горел камин, призванный создавать уют. Но даже огонь за мощной решёткой казался печальным укрощённым зверем — нехотя потрескивал и вяло лизал невкусные, седые от пепла дрова.       — Здесь тихо, не правда ли? — молвил Вук, поправив чёрное атласное одеяло. — Отдыхай, моя госпожа, ничто тебе не помешает. Уборная находится вон за той дверцей, всего в паре шагов от кровати... А если проголодаешься, дворец подаст тебе кушанья с праздничного стола — только дай знать.       — Благодарю, — проронила девушка, поёжившись.       А Вук, нависая над нею с жутковато-пристальным взором, добавил:       — Если позволишь, я буду время от времени навещать тебя здесь. Если тебе потребуется помощь, но будет трудно говорить, дёрни вот за этот шнур над изголовьем, дворец сразу передаст мне твой зов. Кажется, всё... У тебя есть какие-нибудь пожелания? Всё, что угодно, только скажи.       — Если можно, книгу, — попросила Рамут.       Дворец тут же доставил в спальню столик с несколькими стопками книг на любой вкус. Вук стоял почтительно-прямо, ожидая от супруги распоряжений или каких-либо слов, и отблеск пламени в камине не согревал, а лишь подчёркивал льдистую непроницаемость его глаз.       — Что-то ещё, моя госпожа? Прикажешь остаться или уйти?       Остаться... Рамут не представляла себе уединения с ним — холодноглазым, чужим, зловеще-учтивым. Она не знала, о чём говорить, в присутствии новоиспечённого супруга на неё накатывала гулкая, непобедимая немота, которая смыкала губы властной предобморочной тяжестью.       — Больше ничего, благодарю, — еле слышно ответила Рамут. — Ты можешь идти к гостям.       Вук поклонился.       — Слушаюсь, госпожа. Хорошего тебе отдыха. Если что — я тут же явлюсь, только позови.       Краешек его чёрного плаща, скользнув, исчез за дверью, которая мягко закрылась следом. Оставшись одна, Рамут некоторое время просто лежала, угнетённая неприветливым чёрно-белым пространством спальни. Она чувствовала себя узницей здесь — совсем как огонь за каминной решёткой. Её тёплое, живое, мятущееся сердце сковала эта мраморная тишина, а чёрные кружева наволочек оплели и затянули душу угольными паутинными узорами.       Праздника было совсем не слышно, как будто во дворце и не гуляли сотни гостей. Рамут от нечего делать взяла ближайшую книгу, до которой смогла дотянуться, полистала. Ей попался солидный исторический труд, написанный тяжеловесным слогом, от которого мозговые извилины склеивались, а веки смыкались. Предложения ползли огромными глыбами в четверть страницы — попробуй, разгрызи их в поисках смысла... Это было подходящее чтение на сон грядущий — и не захочешь, а уснёшь. Прикрыв пальцами зевок, Рамут оставила толстый том в золочёном переплёте рядом с собою на одеяле и откинулась на своё чёрно-кружевное изголовье.       Всё-таки неуютным был дворец — Рамут даже казалось, будто к ней возвращался озноб. Мертвенное сочетание чёрного и белого в обстановке спальни давило и навевало странную, неудобоваримую дрёму, от которой тело ныло, будто Рамут лежала не на мягкой постели, а на голых досках, утыканных сучками и гвоздями. Нутро распирала тяжесть, точно желудок пытался справиться с пригоршней сухих камушков. Ни есть, ни пить не хотелось, во рту стояла неприятная горечь.       Эта дремота затянула Рамут в тошнотворный, головокружительный танец, который больше измучил её, чем принёс отдых. Ей показалось, что прошла вечность, но изнуряющее полузабытьё выключило её из яви всего на полтора часа. Захлопнув крышечку карманного измерителя времени, Рамут откинулась на подушку и закрыла глаза. Под веками ползли красноватые сполохи, виски сдавливала тупая боль.       — Любезный дворец, могу я получить немного воды? — сипло попросила она.       К ней тут же плавно подлетел серебристый поднос с хрустальным стаканом, на три четверти полным прохладной воды — кристально чистой и вкусной, которая блаженной свежестью пролилась в горло и слегка взбодрила. Огонь всё так же унылым узником трепыхался за решёткой камина. Повернувшись на бок, Рамут с тоской думала о Вуке — не о том, который недавно покинул спальню, а о настоящем, чья усталая душа была исполнена печали и любви. Он ушёл, уступив место холодному чудовищу с вкрадчиво-любезным, но навевающим жуть обхождением... Дозваться бы, докричаться!.. Пусть бы он вернулся: с ним Рамут было неизмеримо легче, светлее. Но её зов одиноко тонул в толще безысходности, ледяной и бездонной, как зимняя ночь в горах.       — Моя госпожа, — всколыхнул чёрно-белую тишину спальни знакомый пугающий голос. — Прости, что тревожу твой драгоценный отдых... Я пришёл узнать, как ты себя чувствуешь.       А вот и он — лёгок на помине... Увы, не тот, кого звала Рамут. Стук каблуков, колыхание чёрного плаща — на Рамут словно зимним ветром повеяло. Ей не хотелось смотреть в эти голубые льдинки глаз, она берегла от их мертвящего взгляда едва живой огонёк своей души.       — Благодарю, я немного поспала, — скупо и сухо отмерила она несколько слов.       Вук взошёл по ступенькам к кровати, присел на край и запечатлел поцелуй на руке Рамут, не сводя с неё пристально-пронзительного взора.       — Как ни крути, а праздник без прекрасной новобрачной — не тот, каким мог бы быть, увы... Мне очень не хватает тебя, моя бесценная госпожа.       Рамут молчала, чуть отвернув лицо. Огонь в камине с появлением Вука ещё больше присмирел, сник, потрескивая совсем робко.       — Ты не проголодалась, моя повелительница? Не желаешь никаких кушаний? — Вук склонился над нею, нарочно ища встречи с её взглядом и не выпуская её пальцев из своей руки.       — Нет, я не голодна. — Рамут была сейчас слишком слаба, чтобы вступать с его взглядом в противоборство, и опустила веки.       — Не забывай, моя госпожа, тебе необходимо подкреплять силы для скорейшего выздоровления, — заметил Вук значительно, вкрадчиво, почти ласково. Впрочем, даже когда его голос смягчался, глаза оставались всё теми же твёрдыми ледышками.       — Я помню. Как только я почувствую голод, я обращусь к дворцу. — Лицо Рамут сковала каменная неподвижность, не хотелось открываться перед мужем даже малейшим движением бровей. Рядом с ним её всегда охватывало оборонительное напряжение.       — Хорошо, моя прекрасная супруга, не буду тебе докучать. Отдыхай. — Вук поднялся и поклонился, чёрным призраком соскользнул по ступенькам.       Рамут упорно смотрела в окно и ждала, когда он поскорее освободит её от своего тяжёлого общества, однако маленькая беспокойная иголочка кольнула её, и девушка всё-таки взглянула Вуку вслед. А он, словно ощутив её взор лопатками, остановился и круто повернулся к ней лицом, статный, прямой и сильный, внимающий каждому её слову — жуткий, могущественный слуга, каратель, палач. Их глаза встретились, и душу Рамут обожгло голубым холодом...       Она боялась, что он читал её мысли, что он видел в её сердце луг с бело-жёлтыми цветами и ослепительное небо другого мира — то сокровенное, что она хотела уберечь от его убийственного, всепроникающего взора.       — Что-то ещё, моя госпожа?..       Рамут зябко поёжилась от тяжёлого, как стальной панцирь, эха. Отрицательно качнув головой, она закрыла глаза. Сумрак сомкнутых век стал ей хрупким щитом, из-за которого она с содроганием вслушивалась в гулкий звук удаляющихся шагов.       Ей оставалось только листать страницы, прихлёбывая горячий отвар тэи. Исторический труд Рамут отложила и взяла другую книгу — художественную. Её привлекло имя сочинителя: это была работа Темани. Книга повествовала о любовных похождениях женщины-воина, образ которой напомнил Рамут её родительницу, Севергу. Внешность и жизнеописание главной героини были вымышленными, но там и сям встречались до ёканья в груди знакомые чёрточки... Над военной частью повествования Темань поработала основательно: описания битв давала ярко, красочно, напряжённо, то показывая происходящее глазами героини, то взмывая над полем брани всевидящим призраком. Но главной составляющей книги стали, конечно, многочисленные любовные приключения. Любители плотских подробностей могли найти в книге усладу для своей страсти, но и чувства автор показывала тонко, мастерски и безжалостно обнажая души героев до самого последнего порыва и малейшего движения мысли.       Несмотря на лёгкий, яркий, образный слог и увлекательность повествования, Рамут была вынуждена спустя какое-то время прекратить чтение: её наполняло странное и тягостное, неоднозначное чувство. Прослеживая судьбу героини на страницах книги, она невольно думала о матушке. Если разобраться, она почти ничего не знала о ней: большую часть сознательной жизни Рамут видела Севергу лишь во время её недолгих отпусков. А что было там, за этими рамками? Скольких вражеских воинов родительница убила, скольких женщин держала в объятиях? Хорошо ещё, если они вступали с нею в связь добровольно, а скольких из них Северга, быть может, принудила? Рамут знала матушкиного зверя-убийцу, но боялась представить себе, как далеко он мог зайти. Над этим девушка если и задумывалась прежде, то мельком... Всё собою затмевала любовь родительницы — то неуютная, колкая и странная, то неистово-нежная, самоотверженная и жаркая. Огромная. Больше, чем что-либо на свете. Ничто не могло подточить её злым червём, опорочить в глазах дочери и запятнать. Отложив книгу, Рамут решительно отмела в сторону все тени, наползавшие на это взъерошенное, суровое и клыкастое, но светлое чудо.       За чтением незаметно промелькнули ещё три часа, и в животе Рамут проснулся робкий, как огонь-узник в камине, голод. Она уже собралась попросить дворец подать ей что-нибудь съестное, как дверь спальни открылась, и вошёл Вук с подносом, полным праздничных яств.       — Моя госпожа, прости за вторжение... Прошло уже много времени, а ты до сих пор не принимала никакой пищи. Это не могло не беспокоить меня. Я принёс тебе всё самое лучшее со свадебного стола, отведай, прошу тебя.       Вук поставил поднос на одеяло, присел подле Рамут и принялся кормить её буквально со своих рук — держал тарелку с кушаньем перед нею, заменяя собою столик. Он заставил её попробовать все блюда — хотя бы по кусочку от каждого.       — Благодарю, в меня больше не лезет, — пробормотала девушка, отстраняя очередную тарелку.       Даже забота Вука угнетала. Под его пристальным взором кусок застревал в горле — Рамут почти не ощущала вкусов и глотала всё через силу, сквозь тошнотворный ком. Она была готова всё отдать, лишь бы луг с цветами и Солнце в иномирном небе остались невредимы, чтобы супруг не обнаружил их, не вырвал из её сердца и не увёз в чёрной повозке на казнь...       — Кушать необходимо, моя госпожа, — молвил он, бережно промокая салфеткой мокрые после ополаскивания пальцы Рамут. — Ты должна поправляться.       После еды Рамут почувствовала потребность посетить уборную, но просить Вука о помощи не хотела. Подождав, пока он уйдёт, она медленно села, спустила ноги на пол и долго сосредотачивалась, собиралась с силами. Петля из хмари уже была готова ей послужить опорой, когда в спальню, сверкая пуговицами и парадными наплечниками, вошла матушка.       — Как ты тут, милая? Ты что-нибудь ела?       Вот чья забота вызывала на глазах Рамут колкие предвестники тёплых слёз, а на губах — дрожь улыбки... Вот чьим объятиям она доверяла безоговорочно и выбрала бы их даже для своего смертного одра.       — Да, матушка, мне принесли поесть. Я... Я хочу встать.       Севергу не нужно было просить, она уже сама помогала Рамут подняться, поддерживая сильными руками. Девушка позволила ей проводить себя только до двери уборной, внутри она с горем пополам справилась сама. К её услугам была душистая тёплая вода, мягкое полотенце и большое чистое зеркало. Глянув на своё отражение, Рамут поморщилась. Хороша новобрачная: бледные щёки, серые губы, круги под глазами...       На выходе её чуть обнесло, но матушка была наготове — подхватила и уложила в постель, укрыла и присела рядом. Рамут хотелось прижаться к её руке, жёсткой, с мозолистыми пальцами, обрамлённой белым кружевом и отворотом рукава парадного мундира.       — Гульба, конечно, с размахом, — поделилась впечатлениями матушка. — Страшно представить, сколько денег во всё это вбухано... Мне за десять лет службы не заработать столько. Ты только представь: в одном водомёте — сливки, в другом — вино, в третьем — хлебная вода... Черпай и пей. А яства-то, яства! Цветы из мясной нарезки... Сладкий пирог в виде огромной птицы. Но я сладкое не люблю, ты знаешь. А пляски! Сколько народу задействовано... Наряды какие! Ну, и Санда, конечно, главная плясунья.       — Я рада, что ты веселишься, матушка, — вздохнула Рамут.       — Я не поклонница светских сборищ, это ты тоже знаешь... Только ради тебя здесь. — Рука родительницы скользнула по волосам девушки. — Тут у тебя тихо, совсем ничего не слышно. Удобно тебе? Не мёрзнешь?       Рамут прильнула щекой к её руке. Она провела бы так целую вечность... Не могла матушка ей помочь в незримой битве, но сила её любви наделяла Рамут крыльями за спиной.       — Что-то огонь слабоват, — заметила Северга, бросив взгляд на камин. — Дворец, будь так любезен, прибавь жару!       Тут же всё было исполнено по её слову: в каминной нише добавилось поленьев, а пламя с шумом и жарким треском ожило, задышало, поднялось и разрослось, трепеща рыжей гривой. Впрочем, решётка всё равно запирала его в неволе.       — Так-то лучше, — сказала матушка. — Главное, чтоб ты не мёрзла, детка. Одеяло у тебя тёплое? — Она просунула руку внутрь, проверяя. — Пойдёт... Тебе что-нибудь нужно, родная? Может, книжку подать?       Дочитывать книгу Темани Рамут не хотелось. С помощью матушки она нашла в стопке сборник врачебных статей за прошлый год и остановила свой выбор на нём.       — Я посижу тут с тобой, — сказала родительница, устраиваясь в изголовье постели и подкладывая себе под спину подушку. — Устала что-то от суеты, в глазах пестрит...       Дабы не скучать, она тоже решила что-нибудь почитать. Её взгляд упал на книгу Темани.       — А ну-ка, что там пишет моя половина? — И Северга взяла сие произведение в руки.       Рамут пожалела, что не спрятала эту книгу под одеяло. Узнает ли себя матушка в главной героине, понравится ли ей, как выведен её образ? Неловкость угловатой глыбой распирала изнутри. Препятствовать было поздно, и она со вздохом открыла свой сборник статей.       Матушка читала не всё подряд. Одолев десяток страниц, она пролистывала чуть вперёд, останавливалась выборочно на некоторых местах, хмыкала.       — Взялась всё-таки о войне сочинять, — проговорила она с усмешкой. — Не послушала меня... Ну, ничего так, бойко написано. Пожалуй, даже получше, чем у тех писателишек, которых мне когда-то доводилось листать.       Если бы Темань слышала, она, вероятно, должна была бы расценивать это как высшую похвалу из уст суровой супруги. О главной героине Северга ничего не сказала — захлопнула книгу и бросила на одеяло.       — Говорят же им, бумагомарателям: не берись писать про то, в чём не смыслишь... Нет же, всё равно лезут не в своё дело... сочинители, в рот им хвост драмаука, — зевнула она. — А у жёнушки... ничего так, недурно вышло. Охо-хо... Не могу я долго читать: носом клевать начинаю.       Скрестив руки на груди, матушка закрыла глаза, и вскоре послышалось её сонное посапывание. Голова её клонилась на грудь, но положение тела Северга держала нерушимо — не заваливалась на бок, и руки её не падали расслабленно вдоль тела. Как настоящий воин, она умела спать в любых условиях и в какой угодно позе. Рамут было спокойно рядом с нею, но от мысли, что мгновения эти не вечны, горло горько сжималось, а печатные строчки расплывались в солоноватой дымке. В любой миг чёрная фигура Вука могла вторгнуться в их уединение.       И она вторглась: Вук, войдя, остановился в нескольких шагах от кровати и снова почтительно склонился.       — Я за тобой, моя госпожа: близится время нашего свадебного танца.       Северга, проснувшись, нахмурилась и проворчала:       — Ты в своём уме, красавчик? Какие ей пляски? Её в уборную на руках носить приходится...       — Ничего, как-нибудь выйдем из положения, — с поклоном ответил Вук. — Не изволь тревожиться, госпожа Северга.       Явился он не один: следом за ним в спальню вошла Темань — застёгнутая на все пуговицы, напряжённая, как сжатая пружина. От неё за версту веяло тревогой и ужасом, словно она не на празднике была, а на казни, причём собственной. «Дамрад, Дамрад», — пульсировали её зрачки. Пальцы её, слегка дрожа, привели в порядок растрепавшуюся причёску Рамут, а Вук, опустившись на колено, обул супругу, помог ей облачиться в кафтан и подхватил на руки.       Полный гостей зал встретил их приветственным гулом и рукоплесканиями. Море плещущих ладоней и сытых чужих лиц, дождь из лепестков и шёлковых ленточек — всё это обступило Рамут суетливой круговертью, и сердце тоскливо сжалось. Взгляд искал матушку, но ту, видно, оттеснили гости. Дамрад восседала на троне, а Санда в серебристом танцевальном наряде — на скамеечке у её ног; правительница с дочерью делили на двоих одно пирожное, запивая его шипучим вином из одного кубка.       Музыка грянула горным обвалом, почти оглушив Рамут. Её ноги были слабы, сердце после нескольких шагов рвалось из груди вместе с дыханием — как тут танцевать? Но Вук нашёл выход: он поставил её на островок из хмари и уверенно повёл, обнимая рукой её стан. Рамут даже не приходилось двигать ногами: облачко хмари носило её на себе, а Вук кружил и вертел ею так, что у девушки в глазах рябило, а в желудке колыхалась дурнота. В какой-то миг она ощутила, что рука супруга исчезла... Он выпустил её из объятий — то ли нарочно, то ли по нечаянности. Хмарь неустойчиво пронесла её в холодящем скольжении над полом несколько мгновений, и неминуемое падение уже тянуло её в свою позорную яму, как вдруг сильные руки поймали девушку. Ощутив ладонью шероховатый наплечник и распознав туманящимся от дурноты взором лицо матушки, Рамут провалилась в тёплую, блаженную бездну облегчения.       — Я с тобой, детка, — дохнула ей на ухо Северга. — Этот засранец подвёл тебя, но я никогда не подведу, помни об этом.       Она не вернула Рамут Вуку, а закружила её на руках, легко перескакивая по островкам хмари. Это было в десятки раз пронзительнее, чем тот «украденный» танец на свадьбе тётушки Бени; Рамут, обнимая матушку за плечи, тонула в снежной равнине её взгляда, которая вдруг покрылась весенними цветами. Рокот музыки нёс их над зеркально-мраморным полом, и весь мир исчез, растворился в этом кружении... Остались только надёжные объятия, два нерушимо соединённых взгляда и два сердца, бившихся рядом. Прильнув к обтянутой мундиром груди матушки, Рамут чувствовала каждый удар, и её собственная грудь откликалась таким же сильным, трепетным биением.       — Ты — моя, — шепнула матушка, увенчав этими словами последнее музыкальное созвучие танца.       Никто не слышал этого, да и не должен был: эти слова предназначались только Рамут. Дамрад с Сандой не могли испачкать их порочной липкостью своего пирожного, и они прозвучали хрустально, по одному на каждое из сердец. Матушка поставила Рамут на ноги, но по-прежнему крепко поддерживала. Склонив голову в солоновато-щекотном, как слёзы, изнеможении и прильнув щекой к наплечнику Северги, девушка почти беззвучно выдохнула ответ:       — Твоя... Навеки.       Падающие лепестки и ленточки щекотали лицо и оседали на плечах, музыка сменилась непрекращающимся плеском сотен ладоней. Дамрад поднялась с престола, приблизилась и, перекрывая голосом рокот зала, воскликнула:       — Превосходно! Блестящее завершение, лучше которого и быть не может! Пью за вас!       Тут же в её руке оказался кубок золотистого вина, и правительница осушила его единым духом до дна, после чего с размаху разнесла о пол на сотню хрустальных брызг. На скулах Северги шевельнулись желваки, но жёстко сжатые губы не проронили ни слова.       Это было последнее появление Рамут перед гостями. Празднику предстояло продолжаться ещё пару часов без неё, а она снова лежала в постели, с облегчением думая: всё, отмучилась. Впрочем, ей предстояло ещё одно дело, которое без её участия никак не могло состояться, а именно — первая брачная ночь. При мысли об этом нутро Рамут помертвело. Она просто не представляла себе, КАК...       А Северга сурово отчитывала Вука, не стесняясь в выражениях:       — Как ты мог её выпустить, сопля ты драмаука сушёная?! Будь она здорова — ничего, устояла бы, но она ещё больна! И могла упасть! Как после этого я должна отдавать тебе свою дочь, недоносок ты криворукий? Если уж в этом ты подвёл, как быть со всем остальным?       Вук выслушал этот резкий выговор с каменной невозмутимостью — даже бровью не повёл, а голубые ледышки его глаз не блеснули малейшей искоркой чувства.       — Прости, госпожа Северга, это вышло случайно. Ты можешь доверять мне всецело, я не подведу.       Он удалился к гостям, а матушка с Теманью остались с Рамут в спальне.       — Твои вещи уже готовы к перевозке, — глухо промолвила Северга. — Завтра они будут доставлены в ваш с Вуком дом.       Эти слова отдались в сердце Рамут зябким эхом.       — Я буду приходить в гости, матушка, — пообещала она дрогнувшим шёпотом. — Мы же в одном городе остаёмся, не грусти. Я каждый день стану приходить.       Губы Северги горьковато дрогнули в усмешке.       — Мне не впервой тосковать по тебе в разлуке, детка... Но ты права: разные концы города — это всё же ближе, чем разные земли.       Свадебное торжество подошло к концу. В отдалённой и тихой спальне Рамут об этом узнала только по гулким шагам Вука, возвестившим о том, что пора отправляться в тот великолепный особняк. Вук вошёл не один: его сопровождала сама Дамрад. Глаза правительницы блестели от выпитого, но поступь оставалась твёрдой. Завидев её, Темань нервно вскочила со стула и метнулась в сторону уборной, но опоздала прятаться. Ей оставалось только застыть у окна бледным изваянием.       — Я не могла не заглянуть напоследок, милая Рамут, — проговорила Владычица, склоняясь над постелью и целуя девушку в лоб. — Я желаю вам с Вуком семейного благополучия и достойного потомства.       — Благодарю тебя, государыня. — Рамут попыталась подняться.       — Нет-нет, не утруждайся! — Дамрад мягко надавила на её плечо, мерцая пронзительными искорками во взоре. — Лежи, дитя моё. Я прекрасно видела, чего тебе стоил свадебный танец... К счастью, твоя матушка помогла достойным образом завершить его. Даже я не смогла бы придумать лучше! Помни, дорогая Рамут: супруг супругом, а родительница останется в твоей жизни главной.       Лицо Северги осталось холодно-замкнутым. Дамрад снова играла своими намёками, но её кровосмесительная правда причудливым образом соотносилась с правдой Северги и Рамут. Словесным выражением эти две правды совпадали, вот только смысл в них Владычица вкладывала свой.       — Была рада увидеться с тобой вновь, несравненная Темань, — добавила Дамрад, обратив сверкающий взгляд на супругу Северги, которая, судя по всему, пыталась прикинуться статуей. Видно, она надеялась, что государыня её не заметит, но надежда не оправдалась.       С общим поклоном-кивком Дамрад покинула спальню, и после её ухода ещё несколько мгновений висела ледяная тишина, которую оглашал треском лишь огонь в камине. Но что он, бесправный невольник, мог сделать? Разве мог он воспрепятствовать рукам Вука, которые бережно подняли Рамут и понесли по коридорам огромной мраморно-ледяной глыбы — дворца Белая Скала? С каждым гулким шагом брачная ночь приближалась, с каждой снежинкой время, оставшееся до неё, таяло... Матушка с Теманью проводили их до повозки, и Рамут успела лишь протянуть к родительнице руку на прощание. Вук почтительно придержал дверцу, позволяя им обменяться рукопожатием и поцелуем.       — Кто станет заботится о ней в вашем доме? — желала знать Северга. — Она ещё слаба!       — Не изволь беспокоиться, любезная тёща, — поклонился Вук. — Госпожа Рамут будет находиться денно и нощно под надёжным наблюдением, защитой и опекой.       При слове «наблюдение» Рамут ощутила окаменение сердца... Она догадывалась, под чью опеку собирался её поместить супруг. А тот вскочил в повозку и отдал носильщикам приказ трогаться.       — Тебе удобно, моя госпожа? — осведомился он, укрывая колени Рамут толстым пледом. — Совсем скоро мы будем дома: эти ребята — быстрые... А пока, если тебе станет трудно сидеть, навались на моё плечо. Оно станет тебе надёжной опорой во всех смыслах.       Повозка бесшумно мчалась сквозь пелену бесконечного снегопада. Стемнело, но город сиял своими бессонными огнями. Рамут, едва шевеля сухими губами, глухо выговорила то, что терзало её и приводило на грань ледяного ужаса:       — Давай перенесём нашу первую брачную ночь... Отложим, пока мне не станет лучше. Боюсь, что сегодня я слишком слаба.       Свет, падая сквозь щель занавесок, скользил полосами по лицу Вука и зажигал в его глазах искры инея.       — Как пожелаешь, моя госпожа. Ты — владычица моего сердца и жизни, тебе и решать. Я не побеспокою тебя, отдыхай и поправляйся.       Повозка остановилась у ворот особняка. Припорошённый снегом, дом мерцал, как праздничный пирог, а стоило Вуку с Рамут на руках подняться на крыльцо, двустворчатые золочёные двери с хрустальным перезвоном распахнулись.       «Приветствую вас, госпожа Рамут и господин Вук. Добро пожаловать. Какие будут распоряжения?»       — Приготовь тёплую купель и постель для госпожи, — сказал Вук. — А также лёгкий ужин на двоих. Мне пока ничего особенного не нужно.       «Будет исполнено, господин».       А Вук сказал:       — Пойдём, госпожа, я тебе покажу кое-что. Уверен, тебя это порадует.       На первом этаже располагался просторный врачебный кабинет, оборудованный по последнему слову целительской науки — не хуже, чем хирургический зал в Обществе врачей. Здесь было всё необходимое: и удобное операционное кресло, которое могло преобразовываться в стол, и шкаф с инструментами и лекарствами, и кровать для отдыха больного после лечения, отгороженная белой занавеской.       — Здесь ты сможешь вести приём на дому, госпожа, — сказал Вук. — В твоём распоряжении всё самое лучшее для твоей успешной работы.       Кабинет был отменным, но чему Рамут действительно обрадовалась сейчас, так это кисету с бакко и трубке, лежавшим на полочке. Даже на сердце потеплело, а нутро ёкнуло в предвкушении терпкого, согревающего горло и радующего душу дыма.       — Вижу, чего тебе хочется, госпожа, — молвил Вук с улыбкой скорее в голосе, чем на губах или во взгляде. — Я знал, что ты порадуешься.       Усадив Рамут в кресло в гостиной, он поднёс ей набитую трубку и зажжённую от камина лучину. Рамут с наслаждением затянулась, чувствуя, как дым делает своё дело: лёгкий, тёплый хмель заструился по жилам, унося с собой тревогу и усталость. Вроде бы и этот непривычно огромный и роскошный дом не казался столь чужим и пустым, и брачная ночь уже не так пугала. Пожалуй, Рамут выдержала бы её, но раз уж они договорились отложить сию неизбежность — так тому и быть.       Дом подал отвар тэи и горячие лепёшечки с маслом.       — Не дело ложиться спать на пустой желудок, — сказал Вук, разливая отвар по чашкам. — С твоего обеда прошло уже несколько часов, госпожа. Подкрепись, прошу тебя.       В животе действительно стояла гулкая пустота, и пара лепёшечек оказалась кстати. Дом объявил, что купель готова, но Рамут внезапно ощутила неловкость. Залезать в воду и выбираться из неё без посторонней помощи было пока опасно, но не просить же об этом Вука... А тот, словно прочтя её мысли, молвил мягко:       — Моя госпожа, если ты помнишь, мы с тобой смешали нашу кровь у алтаря... Теперь я тебе такой же родной, как твоя матушка. Не бойся и не стесняйся меня, прошу. Я готов сделать для тебя всё, оказать любую помощь, я в твоём полном распоряжении.       Могла ли Рамут, глядя в эти глаза-ледышки, назвать их обладателя родным? Немыслимо, невозможно. Но Вук уже помогал ей разоблачаться, умудряясь почти не прикасаться к телу; оставшись в одном нижнем белье, Рамут попыталась отстранить его, но он вкрадчиво повторял:       — Не бойся, госпожа... Я — твой супруг, мой долг — служить тебе и помогать.       Великолепная купальная комната блестела золотом и зеркальным мрамором, вода в купели тепло обнимала, душистое мыло покрывало кожу ласковой пеной. Скинув кафтан и закатав рукава рубашки, Вук тёр мочалкой спину и плечи Рамут. После омовения он закутал её в большое полотенце и усадил на диванчик.       — Ну вот, всё замечательно, моя госпожа, — приговаривал он. — Теперь ты можешь отправляться в постель и спокойно отдыхать столько, сколько потребуется. Больше никаких утомительных торжеств, только покой и выздоровление.       Пахнувшая чистотой и свежестью ночная сорочка скользнула на тело Рамут, а Вук, бережно обсушив ей ступни полотенцем, подобострастно облобызал каждую, после чего отнёс супругу в спальню. Комната эта оказалась намного приятнее той, что была предоставлена Рамут во дворце: её стены скрывались за книжными полками, а огонь в камине плясал жарко, совсем не похожий на пленённого зверя.       — Ты любишь книги, госпожа, поэтому они будут окружать и твою постель, — молвил Вук. — Всё — для твоего удобства, чтобы ты чувствовала себя здесь уютно и по-настоящему дома.       Он ушёл, не тронув её, только пожелал спокойной ночи. В дверях Вук обернулся, и Рамут даже сквозь тёплый кокон лёгкого хмеля бакко вздрогнула, уколовшись об эти голубые искры, хищно сверкнувшие в его глазах.       Избавившись от необходимости терпеть близость с Вуком, она выиграла покой, но не сон: курить на ночь глядя всё-таки не стоило. Бакко возбуждал умственную деятельность и бодрил, выручая во время напряжённой работы в условиях жёсткого недосыпа, но теперь Рамут не могла сомкнуть глаз. Она долго и тщетно искала дрёму в завораживающих языках пламени; огонь ей тепло сочувствовал, но не помогал. Тогда Рамут попросила дом подать ей несколько книг с полок и выбрала ту, что поскучнее. В надежде утомить глаза она погрузилась в чтение, но подстёгнутый действием бакко мозг легко справлялся с самыми заковыристыми длиннотами. «Не иначе, автор писал тоже под воздействием чего-то там, — хмыкнула она про себя. — Иначе его понять было бы просто невозможно».       Через два часа чтения у неё всё-таки вырвался зевок. Закинув руки за голову, Рамут обводила утомлённым, но пока ещё бессонным взглядом корешки книг на полках. Следовало воздать должное тем, кто работал над обстановкой дома: превратить спальню частично в библиотеку — свежая и дельная мысль. Рамут нравилось отдыхать в окружении книг, это прибавляло комнате уюта и украшало её.       Огонь между тем понемногу угасал: она не отдала дому распоряжения поддерживать его на протяжение всей ночи. Глядя на дышавшие остатками внутреннего жара головешки, молодая навья редкими, плавными толчками погружалась в истому, предшествовавшую сну. Синеватый полумрак мягко и колдовски давил на веки, и Рамут уже вступала на порог долгожданного сна, когда вдруг увидела над собой два холодных волчьих глаза. Постель колыхнулась под весом огромного лохматого зверя со светло-серой, серебристой шерстью, нависшего над девушкой. Он обдавал её лицо горячим дыханием, и каждый мускул его могучего тела пребывал в напряжённой готовности. Зачем он пришёл, чего хотел? Догадка набухла тошнотным комом в горле Рамут, но она не могла велеть ему уйти: челюсти сковала леденящая немота.       Всё, что ей оставалось — это самой обернуться волчицей, зарычать и угрожающе вздыбить шерсть на загривке. Хватит ли сил на оборону, она не знала, но собрала их все в один жгучий комок ярости.       «Не приближайся... Я не хочу, уходи!» — выстрелила она в зверя мыслью-предупреждением.       Тот смотрел на неё синими льдинками немигающих глаз.       «Но госпожа, а как же потомство? Разве ты не хочешь детишек?»       «Не притрагивайся ко мне! — рыкнула Рамут. — Оставь меня в покое!»       Зверь даже не думал повиноваться — наоборот, бесшумно и мягко надвигался, обдавая Рамут голубой вьюгой взора.       «Успокойся, госпожа, всё будет хорошо, тебе понравится... Это будет незабываемо, поверь мне!»       Прыжок, отчаянная борьба — и зверь придавил Рамут своим поджарым, но могучим, мускулистым телом. Постель была на его стороне: она будто превратилась в зыбкое болото, которое затягивало волчицу и не позволяло выкарабкаться из-под голубоглазого негодяя. Зажатая в ловушке между коварно податливым ложем и похотливой серой тушей, Рамут барахталась и билась, но силы подводили её. Зверь был уже внутри, орудовал в ней, с животным неистовством вторгаясь и разрушая её целомудрие. Его пасть держала её за загривок, чудовище частыми, непрерывными толчками вбивалось в неё, а она тщетно пыталась сбросить его с себя. Он был отвратителен ей до тошноты, до утробного воя, до чёрного удушья. Напоследок она умудрилась извернуться и впиться клыками в его плечо...       ...Рамут металась в смятой постели, с хрипом скаля зубы. Не было серого чудовища с глазами-льдинками, не было грубой, ужасной случки — иного слова для этого звериного соития не подбиралось. Ничего не было, только сердце истошно кричало и билось под рёбрами, а ночная сорочка прилипла к взмокшей коже. Пот лил ручьями — холодный и липкий. Сон?.. Явь?.. Рамут шарила по простыне руками, захлёбываясь судорожным дыханием, и озиралась обезумевшими глазами. Вук побывал здесь или просто приснился? Она укусила его, но крови на постели не осталось ни капли. Сон... Значит, всё-таки сон. Вот почему она не могла толком защититься и нанести удар хмарью: всё по законам кошмара.       Рамут долго дрожала, утихомиривая дыхание. Велев дому снова разжечь камин и подать ей чашку отвара тэи, она обводила взглядом книги: они умиротворяли, успокаивали. «Всё хорошо, хозяйка, ничего не было, это только сон», — утешали они.       На книжных корешках плясал тёплый рыжий отблеск огня, отвар согревал взбудораженное и стиснутое до боли нутро. Вук вторгся в её сон, или это просто её страх перед близостью принял такой жуткий вид? Сейчас Рамут не могла понять решительно ничего. Уже близилось утро, и она не стала пытаться уснуть снова: боялась нового кошмара.       Ровно в шесть в спальню постучались. Рамут вздрогнула от голоса Вука:       — Госпожа моя, ты уже проснулась? Я могу войти?       Сон яростными вспышками толкнулся в сознание, перехватывая дыхание, но Рамут совладала с собой. Подчинив себе стиснутое, пересохшее горло, она отозвалась хрипло:       — Я не сплю. Входи.       На пороге показался не серый огромный зверь, а опрятно одетый и застёгнутый на все пуговицы Вук. Белые кружева он заменил повседневными, чёрными, и только атласные канты по швам и такие же отвороты рукавов оттеняли скромное сукно его кафтана. Почтительно замерев перед кроватью на мгновение, он поклонился.       — Доброе утро, моя драгоценная супруга. Увы, праздник кончился, возвращаются будни... Мне пора на службу, но я не могу не разделить с тобой завтрак.       В спальню влетел низенький столик, накрытый на двоих. Поймав его, Вук поставил его на кровать и присел рядом с Рамут.       — Хорошо ли тебе спалось, моя прекрасная госпожа? Как твоё самочувствие? — осведомился он, разливая отвар.       «Чудовище, мерзкое чудовище», — хотелось крикнуть Рамут, но её губы лишь вздрогнули и согрелись душистым отваром. Вук ел яичницу с тонкими ломтиками поджаренного мяса, а для Рамут завтрак был приготовлен с учётом её вкусов: горячая каша с тающим кусочком сливочного масла, сырные лепёшечки и запечённые корнеплоды.       — Благодарю, хорошо, — ответила Рамут. Голос прозвучал сухо и бесцветно.       После завтрака стало ясно, что догадка насчёт «наблюдения и опеки» подтвердилась: по приглашению Вука в комнату вошли и поклонились два неприметно одетых господина.       — Это Хоррем и Ирдо, — представил их Вук. — Они останутся в доме до моего возвращения и окажут тебе любую помощь. Можешь им всецело доверять. Они не дадут на тебя ни пылинке сесть, ни ветру повеять. Что бы тебе ни потребовалось — явятся по первому зову.       Попрощавшись, Вук ушёл, и Рамут осталась одна. Просить соглядатаев о помощи она не хотела, а потому кое-как оделась сама и убрала волосы в косу. Понимая пользу движения, она принялась понемногу разминаться: поднимала тяжёлую книгу, прохаживалась по комнате, открывала окно и дышала свежим воздухом. Во время второго завтрака её навестила Ульвен, и Рамут обрадовалась ей, как лучику света.       — Что это за господа у вас сидят? — спросила рыжеволосая навья. — Такие неприятные... Зыркнули на меня — думала, испепелят взглядами!       — Это супруг ко мне приставил... помощников, — усмехнулась Рамут.       — Ясно, — хмыкнула Ульвен. — Ну что ж, поздравляю ещё раз с законным браком... Как ты тут? Встаёшь понемногу?       — Благодарю, стараюсь двигаться, — кивнула Рамут. — Постоянное лежание расслабляет ещё хуже.       — Вот и правильно, умница, — одобрила Ульвен. — Озноб не беспокоит?       — Кажется, он ушёл, — подумав, ответила девушка. — Только слабость ещё довольно значительная.       Опираясь на руку подруги, Рамут показала ей дом. Ульвен похвалила врачебный кабинет и выкурила трубочку бакко, после чего засобиралась в Общество.       — Я скажу Эрльрид, чтоб заскочила к тебе днём, — сказала она. — Молодцом держишься... Давай, не раскисай тут и поправляйся.       После полудня привезли вещи, но у Рамут пока не хватало сил всё разобрать и разложить по местам. Одежды, обуви и белья у неё было, впрочем, немного, основную часть скарба составляли книги по врачебной науке, конспекты лекций, рукописи. Гипсовый скелет носильщики немного повредили при доставке — на черепе красовалась свежая вмятина.       Потом Рамут навестили Темань и Эрльрид, они-то и помогли ей разобраться с вещами, после чего остались на обед. Соглядатаи сидели за общим столом, но не произносили ни слова.       — Неприятные господа, — повторила Темань слова Ульвен, оставшись с Рамут наедине. — Зачем они здесь?       Пришлось и ей объяснять цель их пребывания в доме. Темань помогла Рамут с омовением и переодеванием, расчесала и убрала ей волосы, а потом часа полтора развлекала её чтением вслух. Выпив отвара тэи с пирожными, она отбыла домой.       Около восьми вечера, принеся с собой холодную тревогу ветра и снежинки на плечах, порог дома переступила матушка. Рамут сидела с книгой у камина в гостиной, а при появлении родительницы поднялась на ноги, желая показать, что уже лучше себя чувствует. Впечатление произвести удалось, но не совсем то, какое хотелось: колени немного дрогнули.       — Не так резво, детка, побереги себя, — без улыбки молвила матушка, подхватывая Рамут под руку и твёрдо прижимаясь к её щеке прохладными с мороза губами.       Соглядатаев матушка назвала не «неприятными господами», а «двумя сушёными какашками драмаука» — впрочем, за крепким словцом она никогда в карман не лезла. Она и в глаза им не постеснялась выразить своё нелестное о них мнение.       — Эй, вы, слизняки, а ну, испарились живо! Нечего чужие разговоры слушать да воздух тут портить.       У «слизняков» на их бесстрастных лицах впервые отразилось что-то вроде неудовольствия, но они предпочли с Севергой не связываться и удалились с независимым и гордым видом.       — Славный домик, — окинув взглядом гостиную, молвила матушка. — Будет где детишкам порезвиться.       Сон опять толкнулся в виски зловещей черной птицей. «Разве ты не хочешь детишек?» — отдалось под сводом черепа эхо — не поймать его, не раздавить и не вышвырнуть из памяти прочь. Рамут только стиснула челюсти и сжала губы — совсем как родительница.       Слабость отступала. Уже через несколько дней Рамут наведалась в Общество — послушала доклад, поучаствовала в его обсуждении, отобедала и даже приняла нескольких больных. Она скромно полагала, что её отсутствия по болезни никто не заметил, но с приятным удивлением обнаружила, что это не так. Знакомые сёстры по науке радостно приветствовали её, и даже сама председательница, госпожа Хедельвейг, почтила её своим вниманием и парой любезных слов.       — Ну, наконец-то ты снова с нами! — воскликнула Ульвен за обедом. — Твоё здоровье, сестрица!       И все за столом выпили чарочку хлебной воды в честь выздоровления Рамут.       Первая брачная ночь по-прежнему откладывалась — теперь уже под предлогом усталости Рамут после трудового дня, но Вук не настаивал. Он был любезен и обходителен, подчёркнуто учтив и даже не целовал супругу в губы, позволяя себе лишь коснуться кончиков её пальцев — но это днём, а ночью Рамут не было покоя от кошмаров. Серый зверь с голубыми ледышками глаз приходил к ней во сне, чтобы снова слиться с нею в порыве похоти. Рамут, окрепнув, теперь давала ему жёсткий отпор в облике волчицы, но он успевал порядком измучить её своими домогательствами, и она просыпалась разбитой и не отдохнувшей. На работе спасал бакко, помогая взбодриться, но бесконечно так продолжаться не могло. За ужином Рамут решилась напрямик заговорить с супругом об этом.       — Зачем ты приходишь в мои сны? Перестань так делать, пожалуйста.       Вук, приподняв бровь и вскинув на Рамут колко-сумрачный взгляд из-за чашки с отваром, изобразил удивление:       — Моя драгоценная госпожа, я не понимаю, о каких снах ты изволишь говорить. Тебе снится что-то дурное?       — Не прикидывайся. — Рамут, чувствуя жаркий вихрь раздражения, скомкала салфетку. — Я очень устаю, после работы мне хочется отдохнуть и выспаться, но ты мне не даёшь покоя ночью.       Вук, отставив в сторону чашку, взглянул на девушку с леденяще-пристальным вниманием. Его ладонь протянулась и накрыла руку Рамут.       — Но я действительно не понимаю, моя прекрасная супруга... Зачем мне тебя тревожить? Что за сны тебя мучат? Может быть, ты хочешь поговорить об этом?       От этого прикосновения сердце Рамут гулко стукнуло в груди, а в голову закралась шальная мысль: а может, он и правда ни при чём, а всему виной её страх? Высвободив руку из-под ладони Вука, она поднялась из-за стола.       — Нет, оставим это. Я пойду отдыхать.       Она направилась в спальню, но Вук настойчиво следовал за ней.       — Госпожа, я обеспокоен. Ты в самом деле переутомляешься в своих врачебных трудах... Может, тебе следует поберечься? Ты совсем недавно выздоровела от недуга, неразумно так сразу бросаться в работу.       — Оставь меня, пожалуйста, — обернувшись на миг, отрезала Рамут. В своём голосе она узнала звон клинка своей родительницы. — Я хочу спокойно отдохнуть.       На неё накатили слабость и дрожь, которые она поспешила скрыть за дверью спальни. Книги, верные молчаливые друзья, обступили со всех сторон, успокаивая одним своим присутствием, а огонь в камине целовал жарким дыханием её дрожащие пальцы. Морозный взгляд Вука стоял перед глазами Рамут... Нет, этот хитрый безжалостный зверь знал, что делал, а сейчас умело разыгрывал перед нею невинность. Может быть, он таким образом вынуждал её, подталкивал к близости? Мстил за то, что не подпускала к себе? Не мог добиться жены наяву, зато отыгрывался в снах...       Бросив кафтан на стул и оставшись в рубашке и жилетке, Рамут растянулась на кровати. Раздеться, окунуться в купель и улечься как следует мешало горькое оцепенение, в котором она пребывала неопределённо долго — гулкую, тягучую, шепчущую вечность. Веки ей склеила легкокрылая дрёма, но Рамут, будучи постоянно настороже в ожидании кошмара, вздрогнула всем телом и тут же сбросила её с себя, как тонкое покрывало. Этак и спать разучиться можно...       Разминая затёкшую от неудобного лежания шею, Рамут попросила у дома чарку вина и немного сыра на закуску. Влив в себя лёгкий сладкий напиток, она долго смаковала полупрозрачный пахучий ломтик. От накопившейся усталости дрожали руки, а ведь она должна была лечить, делать операции... Сегодня она едва не проколола ножом брюшной отдел главной жилы — огромного толстого сосуда, выходившего прямо из сердца и раздваивавшегося напротив крестца. Ещё чуть-чуть — и кровь брызнула бы до потолка. В таком состоянии нельзя работать, скоро уже никакой бакко не поможет. Отчаяние и злость стучали в висках, заставляя кулаки сжиматься, но напряжение вырвалось вздохом, и Рамут сникла у огня, облокотившись на колени и запустив пальцы в густые иссиня-чёрные волосы.       Пространство спальни давило, и она вышла из комнаты, хотя сердце то и дело обливалось холодком: не хватало ещё столкнуться с Вуком... В библиотеке на письменном столе ей бросились в глаза цветы — не живые, а склеенные из бумаги и переплетённые между собой в гирлянду. Их серединки были выкрашены жёлтой краской, но даже без неё Рамут с жарко ёкнувшим сердцем узнала бы их — те самые, с залитого яркими полуденными лучами луга. Бумажные цветы лежали на тетради в кожаном переплёте, которую Рамут тоже сразу узнала... Два почерка, «холодный» и «тёплый», портрет в рамке из ленточек.       — Я знаю, что ты видела её.       Рамут обернулась, как ужаленная. Ноги приросли к полу, ослабев: в дверях библиотеки стоял Вук. Не сводя с неё пристального взора, он медленно двинулся к столу.       — Ты видела её и читала... А потом старалась незаметно вернуть её мне. «Ой, кажется, у тебя что-то выпало». — Его губы тронула усмешка, а взгляд затягивал душу Рамут в голубовато-хрустальную морозную бездну. — Неплохо придумано и ловко исполнено.       Рамут не чувствовала обмершего, обморочно похолодевшего тела, она словно находилась под действием собственного обезболивания — одна сплошная трепещущая душа, одно захлёбывающееся сердце, которое встречало каждый следующий миг как последний в его жизни. Вук приблизился к ней вплотную и взял со стола бумажные цветы.       — Они зовутся пупавками. Здесь, в Нави, такие не растут...       Прохладные белые лепестки коснулись помертвевшей кожи Рамут, а в глазах Вука сияло Солнце. Объятия летнего цветочного ветра сомкнулись: ладони Вука легли ей на щёки, лоб уткнулся в лоб. Глаза — близко-близко, грустновато-светлые, родные, тёплые, цвета иномирного неба.       — Ты... — Лишь это и смогло с тихим шелестом сорваться с еле живых губ Рамут.       Только край стола выручил её, послужив опорой, а то она рухнула бы в объятия Вука, ослабевшая от счастья, что он вернулся — настоящий, истинный, самый первый. Он молчал, но его взгляд ободрял её, успокаивал: «Да, это я». А вслух он сказал:       — Моя госпожа, сегодня прекрасный вечер. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом?       Эти слова тихонько постучались Рамут в сердце, прозвучав тайнописью из тетради... Губы налились жизнью, оттаяли, и она пролепетала:       — Да... Прекрасный... морозный вечер. Самое время переварить ужин.       Уста Вука оставались неулыбчивыми, но глаза ласково сияли.       — Морозный. Ты права, моя госпожа, — кивнул он. — Поэтому оденься потеплее.       Снежное покрывало скрипело под ногами, дыхание вырывалось седым туманом. Они шли молча по уснувшему под белым покрывалом городскому саду, озарённому отсветом близлежащих зданий. Мягко сияющие статуи вдоль дорожек служили фонарями, и этот мерцающий зимний чертог внимал каждому скрипу, каждому шороху, каждому короткому и взволнованному вздоху. Наконец Вук замедлил шаг и остановился, приподняв голову и задумчиво любуясь огромным старым деревом, раскинувшим над ними густо сплетённый шатёр из голых ветвей.       — В доме я не мог сказать всего, — молвил он. — А здесь нас никто не слышит, наблюдение я снял.       — Почему ты не мог говорить в доме? — Рамут с бьющимся сердцем переступила с ноги на ногу — снег отозвался звонким хрустом.       — Потому что дома имеют уши, — ответил Вук, что-то разглядывая в кроне дерева. — При всём их удобстве они имеют один небольшой недостаток: через них Старшая Сестра следит за их жильцами.       Рамут вспомнилось сокращение в тетради Вука — «С.С.».       — Старшая Сестра? — повторила она, ощущая себя в каком-то странном, запутанном и пугающем сне.       — Да, так называется тайная служба безопасности, призванная охранять Владычицу Дамрад и поддерживать государственный порядок путём раннего выявления заговорщиков и прочих вольнодумцев. — Губы Вука покривились тенью усмешки. — Заместителем начальницы этой службы я и являюсь. Дамрад больше всего боится покушений на свою жизнь. Их уже было несколько... Все их нам удалось предотвратить.       — То есть... И наш дом... тоже следит за нами? — От услышанного Рамут ощутила ледяные пальцы мороза у себя под рёбрами.       — Это строжайшая тайна, никто не знает об этом свойстве домов. — Вук повернулся лицом, и отсвет статуи зажигал в его глазах бирюзовый огонь. — Никто, кроме нашей службы и зодчих. Последние приносят присягу наравне с воинами и клятву о неразглашении этих сведений. Не всем зодчим по душе такой порядок... Кто-то отказывается закладывать в дом такое свойство, но всегда находятся те, кто может внести исправления уже после постройки, а несогласных... Впрочем, не будем об этом. Да, милая, наш дом тоже позволяет сотрудникам Старшей Сестры слышать каждое произнесённое в его стенах слово, потому-то я и позвал тебя на улицу. То, что я скажу тебе, не предназначено для их ушей. И не должно быть услышано больше никем, кроме тебя.       Лицо Вука в вечернем освещении сада казалось смертельно бледным, в глазах мерцали горькие искорки. Рамут застыла ледяным изваянием, обратившись в слух; даже сердце, казалось, в ней умерло, чтобы своим стуком не помешать ей улавливать каждое слово.       — Да, Старшая Сестра наблюдает за тобой. За каждым. Но ей неизвестно, что самый главный заговорщик — это я. — Вук опять усмехнулся — криво и невесело. — Звучит невероятно, да? Но, тем не менее, это правда. Ты удивительно чувствительна и наблюдательна, моя прекрасная Рамут, и ты, конечно, не могла не заметить изменения во мне... происходящие время от времени.       Вук помолчал, не сводя с девушки пристально-ласкового, задумчивого взора. С пересохших от волнения губ Рамут сорвалось:       — Да... Мне кажется, что существует два Вука: один — холодный и безжалостный слуга Дамрад, и второй... Второго я вижу перед собой сейчас.       — Тебе не показалось, милая. Нас двое в этом теле. — Лицо Вука хранило бесстрастие зимней ночи, только взгляд жил — пронзительный, усталый, с тенью далёкой нежности. — Слугу Дамрад зовут Вуком, а я — Добродан. Я был когда-то человеком и жил в другом мире — в Яви. У меня была семья — жена и маленькие детки. Рана, нанесённая Марушиным псом, превратила меня в оборотня... Я не мог больше оставаться с теми, кого любил. Бродя по лесам, я попал на Кукушкины болота, где обитала стая таких же, как я, существ. Вожаком там была старая волчица, которую все звали Бабушкой. Я прибился к стае и жил с ними какое-то время просто так — не свой и не чужой. Меня не гнали, но и не стремились подружиться, а я и тому был рад: устал от одиночества. Бабушка эта... Она сказала мне, что я — временный гость у них, потому меня и не торопились принять. Одним словом, у неё был дар предвидения. От неё я и услышал, что грядёт война Нави против Яви... Что воинственная правительница из мира навиев предпримет захватнический поход на мой мир. Я спросил, можно ли это как-то предотвратить, а Бабушка ответила, что ни одна попытка не увенчается успехом, войне — быть. Я был одиноким отщепенцем, моя душа болела по семье, которую я вынужден был покинуть... Война... Моим детям грозила смертельная опасность в случае войны. Вот всё, что имело для меня значение. Я сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы защитить их. С одной стороны было предсказание Бабушки, а с другой — моё отчаянное желание спасти моих детей, не дать беде случиться. Так же, как и ты, милая, я хотел ринуться в битву, исход которой уже предрешён.       Снег медленно падал, оседая на плечах Добродана. Рамут с трепетом души примеряла на него новое имя и с удивлением понимала, что оно подходило ему гораздо больше — тёплое, мягкое, как летний ветер. Вук же — гулкое, как удар грома...       — Я вознамерился попасть в Навь, чтобы отыскать эту правительницу и убить её. — Губы Добродана затвердели, лицо посуровело, озарённое стальным отсветом непримиримости. — Тогда я не имел понятия, как я всё это осуществлю, это было просто одно голое желание, отчаянный порыв. Бабушка сказала мне такие слова: «Убив чудовище, ты сам станешь им. Даже одно намерение совершить это убийство семивёрстными шагами приближает тебя к этому». Чудовище, Рамут... Такое же, как Дамрад. Если я стану им, моя любовь к моим детям умрёт. Если я вернусь в Явь, я предстану перед ними зверем без сердца... Но и это меня не остановило. Даже эту цену я был готов заплатить за мир для моей родной земли и семьи, которую я покинул, но не разлюбил. Я отыскал вход в Навь... Его окружает морок, который не даёт чужакам добраться до Калинова моста, просто сводя их с ума. Вот там-то, в этом мороке, видимо, и родился Вук, который вобрал в себя все обиды, всю злость, всё дурное, что было во мне. Всё, кроме моей любви.       Снежинки цеплялись за ресницы Добродана. Закрыв глаза, он будто вслушивался в себя: не проснётся ли безжалостный зверь, услышав своё имя?       — Я попал в Навь и сразу угодил в плен. Я вынес все допросы и пытки, но не выдал своего истинного намерения... На все вопросы о цели моего прибытия в Навь я отвечал, что хочу служить самому могущественному повелителю в этих землях. Так я и узнал имя этой воинственной правительницы — Дамрад. Я заплатил за это знание кровью и болью, жестокой мукой. Я стал рабом, гнул спину в руднике, а потом — в каменоломне. Мне удалось сбежать оттуда и стать воином. Прослужил я не очень долго, моё прошлое выяснилось. Меня прикончили бы без долгих разбирательств, если бы не вмешательство одной высокопоставленной госпожи — той самой, что возглавляет Старшую Сестру и сейчас является моей начальницей. Я пришёлся ей по нраву, и она захотела сделать меня своим наложником. Я согласился. Я был готов на всё, Рамут... Любыми средствами шёл к своей цели, а целью моей было сердце Дамрад. Нет, не её любовь, а её мёртвое, пронзённое клинком сердце. Когда представилась возможность поучаствовать в состязании на право разделить ложе с Владычицей, я без колебаний отправился туда. Осознание того, что я делаю это ради спасения моих детей и мира в моей родной земле, помогло мне победить всех. Дамрад была передо мной, я мог бы отгрызть ей голову на той самой постели, но... Тогда-то Вук и проснулся во мне в первый раз. Он не дал мне осуществить задуманное. Он оказался сметливым и расторопным малым, и Дамрад начала давать ему поручения — раз за разом всё более важные. Не то чтобы он полностью завоевал её доверие — Дамрад до конца не верит вообще никому, — но как умного и деятельного слугу она его оценила. Когда Вук просыпается, я наблюдаю за ним будто бы со стороны... Я вижу всё, что он делает, и знаю его мысли, но вмешаться не могу. А вот он — не знаю, почему так выходит — не помнит ничего из того, что делаю я. Отрезки, когда бодрствую я, просто выбрасываются из его памяти. Вот тогда-то я и стал вести дневник, записывая туда все дела — для него, чтоб он не попадал впросак из-за этих провалов. Я не хотел, чтоб это наше чередование кто-то заметил, потому что я ещё не оставил надежд осуществить свой замысел — убить Владычицу. Я даже научился говорить, как он.       При последних словах Рамут вздрогнула: на неё смотрели тёплые глаза Добродана, а голос она услышала ледяной, со стальным призвуком — голос слуги Дамрад.       — Вук тоже стал делать записи по моему примеру: думал, что я, как и он, страдаю провалами. Почерк у нас оказался разный, но тут я не мог ничего поделать: мой он уже увидел. Тогда я не считал его своим противником и не думал, что должен притворяться им не только для всех вокруг, но ещё и для него самого... А ведь он, милая Рамут, и есть то чудовище, о котором говорила Бабушка. Чем больше я думаю об убийстве Дамрад, тем сильнее он становится. Мне не раз представлялся случай сделать то, что я задумывал, но этот мерзавец будто что-то чувствовал и просыпался. Так я попал в ловушку, которую сам же себе и расставил, затеяв всё это... И однажды настанет день, когда Вук окончательно возьмёт верх. Это лишь вопрос времени.       Добродан смолк со вздохом, слушая молчание снегопада. В его взгляде грустно улыбнулось невидимое Солнце, согрев Рамут щемящим теплом цветущего луга.       — Когда я увидел тебя... Мне трудно передать это словами, но ты и так сама всё чувствуешь, моя ладушка. Не думал я, не гадал, что смогу ещё кого-то так назвать... Что смогу снова сказать это слово — «люблю».       Снежинки ли таяли на щеках Рамут, превращаясь в ручейки, или это слёзы струились из её глаз? Она не знала, просто растворялась в сиянии Солнца за его плечами. Его губы щекотали ей лицо, и от мягких касаний она устремлялась к нему всей душой и телом. Целуя, он шептал «люблю», и она верила.       — Я люблю тебя, Рамут...       Она сомкнула мокрые ресницы, слушала это сквозь снег, сквозь слёзы — и верила. В каждый вздох, в каждый поцелуй, в грустную дрожащую улыбку и шорох далёких трав иного мира... Верила пальцами, гладившими прохладные щёки супруга, верила губами, которыми ловила его дыхание и подлинную, проникновенную нежность; верила плечами, которые свела отчаянная зябкость, верила сердцем, которое билось рядом с сердцем Добродана. Верила каждым из слов, которые срывались лёгкими снежинками и улетали в тёмное небо:       — Именно поэтому я здесь... Я здесь, чтобы ты выжил, чтобы победил Вука. Это и есть моя битва. Тяжёлая, но слишком поздно о чём-то сожалеть и поворачивать назад... Прошу тебя, не думай об убийстве, каждой такой мыслью ты даёшь силу Вуку, питаешь его. Я верю, что твои дети спасутся, даже если война будет... Я не просто верю, я знаю это.       Её губ коснулся прохладный грустный вздох. Добродан закрыл глаза, уткнувшись в лоб Рамут своим.       — Ты самая прекрасная женщина в двух наших мирах... Я не имел права взваливать этот груз на тебя, но Дамрад настаивала на моём браке. Сейчас она не верит вообще никому; боюсь, что таким образом она решила отдалить меня от себя, как будто тоже что-то почувствовала. Эта битва проиграна, ладушка... Тебе не спасти Добродана, они с Вуком уже прошли ту точку, до которой было ещё неясно, на чьей стороне перевес. Теперь Вук сильнее. Я сам дал ему эту силу, увы.       Рамут сделала бы всё, чтобы стереть печать обречённости с его светлого чела. Её душа раскинула крылья, а ветер ей вторил, растрепав её распустившуюся косу и пересыпая вороные пряди белыми хлопьями. Добродан с тихим, грустным восхищением скользнул в её волосы пальцами, поднёс их к губам и поцеловал.       — Лада... Любимая. Я знаю, как тебе тяжело с Вуком... Я всё знаю, моя голубка, и моё сердце кровоточит оттого, что я ничем не могу тебе помочь. Об одном только прошу: не зачинай с ним детей. Да, у нас одно тело и семя одно, но... У Вука нет того, что есть у меня — любви. Пусть дети будут зачаты в ней — это всё, чего я хочу.       — Я обещаю... Дети будут твоими. — Отвечая на ласку пальцев супруга, Рамут с тёплыми слезами прижималась к ним щекой. — Даже если семя попадёт в меня, когда будет бодрствовать он, я не дам ему прорасти во мне.       Добродан улыбался с тёплым сиянием иномирного неба в глазах.       — Я очень хочу маленьких... Наших с тобой. Хочу увидеть в них твоё продолжение — с твоими дивными глазами и волосами. И с такими же прекрасными душами, как у тебя. Им придётся потерять отца, но я не могу уберечь их от этой доли.       — Они его не потеряют! — Рамут, уже не в силах удерживать неукротимых, сотрясающих грудь рыданий, обвила его шею, вцепилась судорожно, словно оберегая и удерживая. — Я выиграю битву, которую ты считаешь проигранной. Я сделаю это, даже если оба мира ополчатся против меня!..       — Я тоже так думал, когда стремился в Навь, ладушка... — Добродан коснулся вздохом виска Рамут, играя её волосами вместе с ветром и вычёсывая из них пальцами снежинки. — Бабушка предупреждала меня, но я, как и ты, отчаянно веровал в свою победу.       — Ты был один, — сквозь слёзы улыбнулась Рамут. — А теперь мы вместе.       Они стояли, обнявшись, среди снежного вихря. Садовые статуи озаряли дорожку блёклым светом, а волосы Рамут густым плащом окутали их двоих.       — Будь осторожна, ладушка, не произноси моё имя при Вуке, — шепнул Добродан, когда они шагали по направлению к дому. — Лучше зови меня Вуком всегда, потому что Добродан уже ни для кого не существует. Никто не должен узнать всего того, что я тебе сейчас сказал. Помни: у стен есть уши.       — Хорошо, — ответила Рамут, прильнув к нему.       А он улыбнулся и обнял её за плечи. Так они и шли, пока не достигли своих ворот; перед входом рука супруга соскользнула, и сердце Рамут сиротливо защемило. Дом встречал их хрустальным перезвоном и теплом камина, но теперь девушка не столь всецело доверяла этим стенам. Только взгляд мужа согревал её и ободрял, и она всё крепче уверялась в том, что победит в битве. Теперь она это точно знала.

*

      Лучи Макши озаряли склонённую над письменным столом голову Рамут, и её убранные в простую косу волосы вспыхивали иссиня-чёрным шёлком. Она работала над своим давним, выстраданным трудом под названием «Некоторые заблуждения современной врачебной науки», приводя его в соответствие нынешнему состоянию лекарского искусства. Одни из высказанных в нём положений уже подтвердились, другим не хватало доказательств, а третьи казались слишком новыми и оторванными от современности.       Всё оборудование было переправлено в Верхнюю Геницу, и под врачебный кабинет Рамут приспособила одну из хозяйственных пристроек тётушкиной усадьбы. Бенеда, цокая языком и качая головой, разглядывала все эти «городские штучки»:       — Ишь ты... Чего только городские лекари не напридумывают!       Чтобы не выпасть из науки, Рамут выписывала врачебные издания. Журналы и сборники статей в деревню не доставляли, и за ними приходилось раз в месяц ездить в ближайший городишко, Раденвениц. Городской наряд Рамут не сняла, привыкнув к нему, только дополнила его высокими сапогами для верховой езды — такими же, какие носила тётушка Бенеда.       Дочки быстро привыкли к сельской жизни. Рамут брала их с собой на реку и в горы, учила ухаживать за домашней скотиной, плавать, лазать и читать лес, как открытую книгу. Столичная суета не выбила из неё самой любви к природе, и она с горьковатым наслаждением окуналась в родные места. Здесь она была дома.       ...Оторвав перо от бумаги и устремив взгляд в окно, на играющих во дворе девочек, Рамут задумчиво улыбнулась, но это не изгладило горьковатых складочек, чуть наметившихся возле её губ. Рот у молодой навьи был точь-в-точь матушкин — такой же твёрдый, волевой и жёсткий, но суровость его смягчалась ласковым светом ясных голубых глаз.       Драгона и Минушь были зачаты с Доброданом, а не с Вуком — в недолгие счастливые промежутки, когда бодрствовала светлая часть личности мужа. Лаская Рамут, он осыпал её словами любви на своём родном языке; она выучила уже много нежных прозваний — «ладушка», «солнышко», «ягодка», «горлинка»... В сладкие мгновения близости перед нею раскидывался тот незабвенный луг, покрытый цветочным ковром. Рамут стояла среди бело-жёлтых пупавок, раскинув руки крыльями, а кто-то любящий обнимал её сзади и шептал на этом языке что-то ласковое. Она понимала не слухом и разумом, а сердцем...       Она научилась будить в муже Добродана — пусть даже на несколько часов, но и этих островков счастья хватало, чтобы отдохнуть от леденящего панциря напряжения, в котором Рамут пребывала с Вуком. Она вливала в Добродана целительный свет своего сердца, отчаянно, всей душой желая ему победы, но тот сказал однажды:       — Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь... Ты жалеешь меня.       Это была ночь зачатия младшей из их дочек. Слова супруга горько вонзились Рамут в сердце, она с болью вскинулась на постели, и тёплые слёзы хлынули из её глаз. Добродан с грустной нежностью вытирал ей щёки, успокоительно гладил по волосам, а потом, мягко преодолев её сопротивление, уложил к себе на плечо.       — Нет, не спорь, ладушка, не пытайся убедить себя в том, что любишь меня. Твоё призвание — спасать и исцелять. Это твоя суть. И ты принимаешь сострадание за любовь.       Рамут, уткнувшись в подушку, всхлипывала. В груди стонала рвущая душу правда: спасти отца, быть рядом, сделать так, чтоб его не убили... Спасти Добродана. Батюшку она избавить от гибели не могла, будучи слишком маленькой, но теперь, став взрослой и сильной, она должна была спасти супруга. Вырвать Добродана из пожирающей его душу тьмы по имени Вук, сделать невозможное, повернуть реки вспять, выиграть обречённую битву.       Она рвала зубами подушку, беззвучно тряслась, судорожно вцепившись в супруга, а тот щекотал губами её мокрые щёки и сушил их тёплым дыханием.       — Ну, ну, ладушка... Не плачь. Благодарю тебя за счастье любить тебя, за этот последний светлый лучик, озаривший мою жизнь.       — Нет... Нет, — упрямо всхлипывала Рамут, закогтив плечи мужа и обхватив его так, будто желала удержать на краю смертельной бездны. — Я не отдам тебя... Не допущу этого. Ты победишь! Мы победим...       Она спасала его изо всех сил — наотмашь, до исступления, до изнеможённой дрожи, до обморочной слабости. Поддерживала в нём Добродана, оберегала гаснущую искорку света от хлёсткой безжалостной тьмы, отгоняла холод и взращивала тепло. Но Рамут осталась единственным воином в этой битве: сам Добродан уже сдался.       А однажды зверь с холодными глазами швырнул перед нею тетрадь с двумя почерками. Рамут кормила грудью младшенькую и невольно закрыла малышку объятиями, внутренне окаменев и сжавшись.       — Твой Добродан больше не придёт, — возвышаясь над Рамут, гулко бросил Вук, и его голос стальным эхом отдался в стенах дома, так и не ставшего ей родным. — Он мёртв.       Тетрадь, жалобно прошелестев страницами, упала на пол, и на последнем исписанном листе Рамут увидела свой новый портрет. Под ним рукою Добродана было написано: «Я люблю тебя, моя ладушка» — на его родном языке, нескольким словам и выражениям из которого супруг успел её обучить.       — Я давно знаю о Добродане. Догадался. — Голубые ледышки глаз Вука резали живое, горестно трепетавшее сердце Рамут, как два острых клинка. — Но больше ты его не увидишь. Мне не нужны эти записки. Если хочешь, оставь себе на память. — И, поклонившись с ледяной учтивостью, Вук добавил: — Прости, госпожа, мне пора на службу.       Покидая дом, он сапогом наступил на страницу с рисунком, а Рамут осталась сидеть с дочкой на руках, помертвевшая, каменная, с мраморно-белым лицом. Сурово сжавшиеся губы не дали вырваться крику, только проступили складочки по бокам рта — совсем как у матушки. Сердце рвалось вдовьим воем, а руки обнимали кормящуюся малютку.       Ни единым стоном Рамут не выдала своей боли. Вся её жизнь сосредоточилась вокруг дочек и работы, а с Вуком они совсем отдалились друг от друга. На супружеское ложе она его больше не пускала, а на домогательства в снах ответила таким яростным и жёстким отпором, что и те вскоре прекратились. Ей было всё равно, где и с кем Вук утолит свою похоть: убийца Добродана вызывал в ней только холодную ненависть. Дела службы унесли матушку далеко от Рамут, но она видела Севергу в собственном зеркальном отражении. Лишь глаза отличались оттенком, а всё остальное — как две капли воды: рот, волосы, выражение лица... Столь же дикое, мрачное, непримиримо-суровое. Она и внутренне находила в себе всё больше сходства с родительницей, становясь таким же волком-одиночкой, как Северга... Лишь нежность к дочкам не давала ей превратиться в глыбу льда, да ещё, пожалуй, спасала душу работа: если призванием Северги стали война и убийство, то Рамут шла по противоположной стезе, принося не смерть, но исцеление.       Но в столице было пусто и холодно, Рамут чувствовала, что родник её души пересыхает здесь. Любимые горы, лес и река подпитывали её силы в Верхней Генице, а что мог дать ей город — сборище каменных коробов, подслушивавших каждое слово своих жильцов? Она гуляла с дочками в городском саду, но этот островок природы был лишь бледным подобием того вольного и дикого великолепия, на лоне которого Рамут выросла. Какие столица могла дать ей преимущества? Вращение в научных кругах, возможность потешить честолюбие и завоевать своё место на небосклоне, среди светил врачебного искусства? У неё, обладательницы особого дара, уже появились завистницы среди сестёр по науке, и это омрачало радость от работы. Ей недоставало той весёлой, острозубой и злой хватки, с которой прокладывала себе путь Реттгирд, дух соперничества был Рамут чужд, она хотела просто делать своё дело — лечить страждущих.       Из всех сестёр по науке расставаться ей было жаль только с Ульвен. Уладив все условности с Обществом врачей и заехав на прощание к Темани, Рамут заказала повозку повышенного удобства, взяла детей и отправилась в Верхнюю Геницу. Опостылевшего ей Вука она даже не стала заранее предупреждать о своём отъезде, только оставила письмо, в котором говорила, что хочет пожить с дочками в деревне: это будет полезно для их здоровья.       В дороге весенняя Макша растапливала ледяную корку ожесточения, которой подёрнулась её душа, и наружу пробивалась упрямым ростком первоцвета безрассудная, ни на чём не основанная вера: Добродан жив. Он не мог умереть, Вук просто вогнал его в глубокую спячку... Эта вера колола сердце беспокойным колоском, и Рамут пускала вдаль незримую золотую нить, по которой текла эта безумная надежда и тёплая живительная сила. Не оборвать злодею Вуку эту ниточку-пуповину, он её даже не почувствует: не способен. «Живи, живи... Только живи», — устремляла Рамут в небо страстную мольбу. «Ты проиграла битву», — давила на грудь каменная глыба уныния, но росточек веры жил. Пуповина мерцала, тянулась через расстояние и тёмный холодный кокон души Вука к Добродану, соединяя его с сердцем Рамут. Она выносила двух дочек — выносит и эту победу. Неподъёмно-тяжёлую, как вес всего мира, но — нет, не обречённую. И неважно, кто он ей — отец, муж... Она должна была спасти его даже за мертвенной гранью небытия.       ...Рамут так погрузилась в работу, что не видела, как во двор въехал воин на чёрном коне. Глаза огромного зверя пылали алыми угольками, а очи всадника блестели светлыми льдинками. Его встреча с Драгоной и Минушью произошла там же, где Рамут в детстве увидела приехавшую в отпуск родительницу — у колодца под медовым деревом. Но, в отличие от неё, девочки не обмерли и не застыли как вкопанные, а закричали от ужаса и бросились со всех ног в дом.       — Матушка... матушка, там! — Подбежав к Рамут, запыхавшиеся девочки взволнованно задёргали её за рукава.       — Что там, мои родные? — Рамут раскрыла объятия перепуганным дочкам.       — Дядя на коне, — пролепетала старшенькая, Драгона.       — Стра-ашный, — прижимаясь к коленям матушки, добавила Минушь.       Нахмурившись, Рамут поднялась из-за стола и выглянула в окно, чтобы посмотреть на «дядю», который напугал её дочурок, но в следующий миг её сдвинутые брови расправились, а губы улыбчиво дрогнули.       — Это не дядя, мои крошки, — засмеялась она. — Это ваша бабушка! Пойдёмте к ней скорее!       Оробевшие девочки упёрлись было, но Рамут подхватила в охапку обеих и устремилась во двор, где соскочившая с седла Северга черпала ведром колодезную воду и поила своего жутковатого чёрного коня. Она стала более смуглой и поджарой, щёки высохли и ввалились, скулы остро проступали, а суровые складочки у рта обозначились ещё резче. Заметив Рамут с девочками, она поставила ведро наземь и выпрямилась; её губы оставались каменно сжатыми, но глаза пронзительно засверкали при виде внучек. Как и Рамут в своё время, малышки боялись встречаться с нею взглядом и застенчиво прятали лица.       — Здравствуй, матушка! — радостно поприветствовала молодая навья родительницу. — Это мои Драгона с Минушью... Выросли, не правда ли?       Северга подхватила девочек в объятия. Те отворачивались, не давая себя поцеловать, но ей кое-как удалось их чмокнуть: одну в ушко, другую в шейку.       — Дичатся, совсем как ты в детстве, — хмыкнула она, спуская внучек наземь.       — Ничего, привыкнут, — засмеялась Рамут.       Драгона и Минушь поспешили спрятаться за колодцем, чтобы с безопасного расстояния наблюдать за страшным «дядей». А тот, взяв лицо их матушки в свои ладони, поцеловал её в губы.       — Красавица моя, — шепнула Северга, окидывая Рамут неулыбчиво-серьёзным, внимательным и нежным взглядом. — Истосковалась по тебе... Приезжаю домой, а ты, оказывается, сюда укатила.       О Вуке она даже не спросила. Её объятия были крепкими и жадными, взгляд — ненасытным, и сердце Рамут в ответ на эту страсть вспыхивало жаром и колотилось. Ветер кружил по двору сухую летнюю пыль, колыхая тяжёлые складки бессменного чёрного плаща Северги, и Рамут предложила матушке пройти в дом. Припорошённый сединой почтенный Дуннгар с церемонным поклоном поприветствовал гостью:       — Добро пожаловать, госпожа Северга! Давненько ты не чтила нас своим вниманием...       Как в былые времена, он поднёс ей чарку настойки. Выпив и закусив сыром, Северга усмехнулась:       — Как всегда, разбавляете...       Девочки где-то затаились: видимо, стеснялись Северги. Рамут, желая поскорее приучить внучек к обществу бабушки, выглянула во двор и позвала их, но матушка сказала:       — Да пусть. Проголодаются — сами домой придут. Иди лучше сюда, моя ненаглядная, пропустим ещё по чарочке...       Они опрокинули не одну, а целых три чарки, сидя в креслах у камина в гостиной, который в тёплую летнюю погоду не топился. На кухне под руководством Дуннгара готовился обед: скоро должна была вернуться с поля Бенеда с мужьями-работягами.       — Ну, как ты тут поживаешь, родная? — спросила Северга.       — Хорошо, матушка, — улыбнулась Рамут. — День — по хозяйству с тётей Беней, день — книгу пишу. Народ здешний лечим, как и прежде.       — В общем, вижу, скучать некогда, — чуть изогнув жёсткие губы усмешкой, кивнула Северга. — Муженёк-то в столице остался?       Упоминание о Вуке царапнуло сердце Рамут волчьим когтем, и она ответила сдержанно:       — Да.       Северга вновь опрокинула в себя чарку настойки, крякнула и утёрла рот.       — Вот и пусть катится на все четыре стороны... Главное — детки, а больше ничего от этого куска драмаучьего дерьма и не нужно. — И, поигрывая остатками янтарного напитка на донышке, добавила с усталой досадой: — Вздумалось же тебе сделать себя военнообязанной!.. Надеюсь, хоть с двумя детьми тебя не призовут. Хотя кто его знает, что Дамрад взбредёт в голову...       Вскоре вернулись с поля работники во главе с Бенедой. Бакенбарды костоправки ещё гуще подёрнулись не тающим инеем седины, торчали клочковато и дико, придавая ей вид неистово-звериный и чрезвычайно грозный.       — О, какие у нас гости! — воскликнула она зычно, завидев Севергу. Хлопая навью-воина по плечам и оглядывая с головы до ног, Бенеда неодобрительно цокнула языком: — Исхудала, дорогуша моя... Одна кожа да кости. Ну ничего, откормим! Надолго к нам?       — Деньков на десять, — ответила Северга, смеясь и покачиваясь под мощными дружескими хлопками широких ладоней сельской знахарки. — На хлебах твоих щедрых, тётя Беня, кто угодно отъестся — это всем известно!       Пока Дуннгар с помощниками накрывал на стол к обеду, труженики умывались во дворе под навесом.       — Внучек-то своих уже видала? — спросила Бенеда, плеская себе в лицо пригоршню воды, шумно отфыркиваясь и роняя с густых бровей капельки.       Северга кивнула, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя в пыльную даль сквозь стальной прищур.       — Растут девчонки не по дням, а по часам! Эх, летит времечко... — Костоправка растёрлась полотенцем, хорошенько взъерошила бакенбарды, снимая с них лишнюю влагу. — Кажется, ещё вчера Рамут была такая, как они, а теперь — глянь-ка! У самой дочурки... А сама — врач учёный, не чета мне, простой лекарке деревенской. Как она морды-то зашивать умеет! Загляденье. Из кровавого месива личико приличное может сделать. Золотые руки...       За обеденным столом собрались все, кроме Драгоны с Минушью: их Рамут насилу отыскала в дровяном сарае. Ругать она малышек не стала, припоминая себя на их месте: когда-то она сама мертвела под взглядом родительницы и пряталась от неё по углам. С дочурками история повторялась... Погладив их по чернявым головкам, она сказала:       — Родные, это же ваша бабушка! Не надо её бояться, она никогда не сделает вам зла. Пойдёмте-ка за стол, пташки мои, обед уже готов.       Трапеза была, как всегда, простой, но обильной и сытной. Северга, видя, что внучки налегают на овощи, обратилась к дочери:       — Это что же — ты и их травоядными сделала? Они же растут ещё.       Вместо Рамут ответила Бенеда:       — Нет, девки у нас всё кушают. И от рыбки, и от мясца их за уши не оттащишь! — И, посмеиваясь, она положила девочкам в тарелки тушёного с душистыми травами мяса.       После обеда Бенеда подозвала их к себе, что-то шепнула, и девочки послушно убежали, а взрослые между тем беседовали за столом, на котором остались только напитки. Костоправка, опрокидывая чарочку за чарочкой, спросила:       — Поговаривают, опять война будет... Что насчёт этого слышно, Северга? Правду люди бают или врут?       — Вообще-то, по должностным правилам мне не следует говорить об этом, — сказала Северга. — Но шила в мешке не утаишь, это правда. Да, тётя Беня, Дамрад готовит новый большой поход.       За столом повисла тишина. Мужья Бенеды молча пили, а Рамут вздрогнула от льдисто-пронзительного взгляда матушки. Веяло от него тоскливым холодом грядущей кровавой беды, разлукой и тревогой, но сердце Рамут оставалось неустрашимым. Она была готова идти за матушкой по выжженной земле, среди бойни и кровопролития, только бы уберечь её от погибели, защитить, исцелить её раны. Лишь ради этого во время учёбы Рамут выбрала направление «военное врачевание», и сейчас, при известии о близящейся войне, её дух не дрогнул ни на миг. Но теперь добавлялось одно немаловажное обстоятельство, а точнее, два. Парочка этих хорошеньких черноволосых обстоятельств вошла в дом с плодами медового дерева: Драгона несла на голове большую миску, полную золотистых и сочных костянок, а Минушь — посудину поменьше.       — Вот умницы, — похвалила Бенеда. — Давайте, ставьте на стол.       Впрочем, младшую из сестричек она направила к Северге с особым, отдельным потчеванием. Малышка в оцепенении застыла перед грозной женщиной-воином, и костоправка добродушно усмехнулась:       — Ну, а что надо сказать?       Минушь пролепетала смешным тоненьким голоском:       — Бабушка Северга, это тебе. Угощайся.       — Благодарю, крошка. — Ухватив с десяток костянок за длинные плодоножки, Северга склонилась и коротко прижалась твёрдыми губами к щёчке девочки.       Её взгляд-клинок, устремлённый на Рамут, говорил: «Ты не имеешь права рисковать жизнью. Если ты не думаешь о том, каково мне будет потерять тебя, подумай хотя бы о детях. Ты прежде всего мать, а уже потом врач». Гладя головки прильнувших к ней дочерей, Рамут содрогнулась при мысли о том, что они останутся с Вуком — чудовищем с холодными глазами и сердцем-ледышкой, в котором ни разу не шелохнулась даже тень какого-либо чувства к детям. И неудивительно: не он был их отец, а Добродан.       Вечером затопили баню. Северга, сказавшись усталой, долго сидела в кресле и пошла мыться последней. Когда она возвращалась в дом, оглушительно бабахнул гром, и в землю упруго захлестал дождь, да такой сильный, что двор мгновенно покрылся пузырящимися лужами.       — Ну вот, можно было и в баню не ходить, дождичком ополоснулась бы, — пошутила Северга, одним прыжком заскочив на крыльцо и переступив порог.       Маленькая Минушь боялась грозы. Едва грянули первые раскаты, она стремглав кинулась под лестницу и забралась на сундук — тот самый, на котором отсиживалась десятилетняя Рамут в достопамятный зимний день, когда встретила матушку у колодца. Сжавшись в комочек, девочка смотрела оттуда на всех круглыми от страха глазами. Рамут знала, что если попытаться её оттуда вытащить, крику не оберёшься, но когда Северга подхватила внучку на руки и извлекла из укрытия, малышка даже не пикнула. Непонятно было, чего она боялась больше — сверкающих на полнеба чудовищных молний и оглушительного грома или стальных, пронзающих душу глаз.       — Это всего лишь гроза, детка. Здесь она тебя не достанет, — сказала Северга, прижимая Минушь к себе. — Там, снаружи, пусть себе бушует. Мы-то дома. Дома сухо, тепло и безопасно.       Она подвинула кресло к окну и села с внучкой на коленях. Девочка так оцепенела, что походила на куклу, а вспышки молний отражались в её глазах. Влажные волосы Северги чёрными змейками струились по белой рубашке, а пальцы ласкали головку Минуши. И случилось чудо: малышка понемногу оттаяла, доверчиво прильнув к груди навьи-воина и перестав вздрагивать от громовых раскатов. Старшая сестра подошла к младшей:       — Вот и правильно, не надо бояться. Это только гром, он сюда не проникнет.       — А ты у нас храбрая? — усмехнулась Северга, подхватывая вторую внучку и усаживая на другое колено. — Не боишься грозы?       — Не-а, — мотнула головой Драгона.       Девочки ещё немного смущались и робели, но освоились с бабушкой гораздо быстрее, чем в своё время Рамут. Нравом они обладали более живым, общительным и открытым, нежели родительница в их возрасте. Молодая навья вспоминала себя — дикого, замкнутого зверька, любившего уединение и сторонившегося незнакомцев; дочки росли другими, они купались во всеобщей любви, а самое главное — мама всегда была рядом. Рамут, в детстве почти не видевшая материнской ласки, старалась давать своим маленьким сокровищам всё, чего ей самой так не хватало когда-то для счастья: улыбку, смех, нежность, тепло и душевное единение. Прохлаждаться ей в деревне было некогда, работа над книгой и врачебная практика требовали времени и сил, да и в домашнее хозяйство приходилось впрягаться наравне со всеми, но Рамут не допускала, чтобы дочки чувствовали себя брошенными и одинокими. Строгая тётя Беня прививала им любовь к труду, не позволяя им подолгу сидеть без дела, а Рамут старалась сделать этот труд для девочек весёлым и занимательным — своим присутствием, улыбкой, примером. Старшенькая Драгона уже сейчас проявляла интерес к врачебному делу, в ней проглядывали зачатки дара, и Рамут понемногу объясняла ей самые азы этой науки.       Наблюдая, как Северга укладывает девочек в постель, а те уже не цепенеют от робости, она дивилась той быстроте, с которой они потянулись к бабушке. Что-то изменилось и в самой Северге. Со своего долгого разведывательного задания матушка вернулась посуровевшей, осунулась, превратившись в напряжённо-острый, злой, закалённый клинок, но в её прикосновениях, в голосе, во взгляде на внучек Рамут чудилось такое не свойственное ей тепло — тепло с горьковатым привкусом. А ещё — мягкость, в которой проступало что-то прощальное, и от этого в душе Рамут поднимался холодящий вихрь тревоги и тоски. Неведомо ей было, что это — последняя их встреча, но сердце ощущало смутное томление и безымянную муку, ныло и вздрагивало от колкого, пронзительного предчувствия...       Сон сомкнул пушистые ресницы девочек, а Рамут с Севергой ещё сидели над ними какое-то время, слушая потрескивание лампы и биение собственных сердец. Лицо родительницы с резкими, суровыми чертами и нависшими мрачными бровями проступало из сумрака острыми очертаниями скул и носа; этот неприветливый воинственный лик отталкивал от себя ласку ночной тьмы, тогда как образ дочери будто лучился изнутри. И неважно, что и у последней уже проступала та же жёсткость в волевой линии рта: сияние её ясных очей приковывало к себе и чаровало. Высокий гладкий лоб Рамут светился умом, чёрные блестящие волны волос обрамляли его с шёлковой мягкостью, а тусклый отблеск лампы выхватывал её лицо из мрака с отточенным изяществом.       — У них счастливое детство, — молвила Северга, окидывая взглядом спящих внучек. — И прекрасная мать. Такая, какою я никогда не умела быть для тебя.       Рамут раскрыла было рот, чтобы от всего сердца возразить на последнее высказывание, но все её искренне всколыхнувшиеся в глубине души слова родительница прервала усталым взмахом руки.       — Твоя любовь, матушка, всегда дарила мне крылья, — еле слышно проронила Рамут.       — Любить — мало. — Северга горько дёрнула уголками губ. И добавила, пронзив дочь задумчиво-нежными искорками во тьме зрачков: — Но ты права... То, что я чувствую к тебе — больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете.       Надобность в словах отпала, осталась только молчаливая истина взглядов, жаркая преданность пожатия рук и невесомо-нежная, пронзительная горчинка в сердцах. Их лица сблизились в полутьме и соединились лбами, а пальцы сплелись в нерушимом, вечном единении.       На следующий день они отправились на конную прогулку. Похлопывая своего жеребца по шелковистой чёрной шее кожаной перчаткой с длинным раструбом, Северга сказала:       — Это Дым. Нет более быстрого создания во всей Нави, чем этот конь.       Драгона с Минушью боязливо выглядывали из-за спины матери: огромный неистовый зверь с глазами-угольками внушал им ужас. Для Рамут был осёдлан молодой тёмно-игреневый Град — весёлый и дружелюбный жеребец, которого девочки хорошо знали и на котором часто катались под наблюдением взрослых.       — Ну, кто из вас смелее? — усмехнулась Северга. — Кто со мной на Дыме?       Драгона и Минушь робко переминались, не решаясь приблизиться к чёрному чудовищу, которое смиренно подчинялось своей не менее грозной хозяйке. В каждом переливе мускулов под его атласной шкурой чувствовалась опасность. Северга обратила взор на старшую из внучек:       — Драгона, может, ты? Ты же у нас храбрая, даже грозы не боишься.       Девочка попятилась, но Северга подхватила её на руки и усадила в добротное и просторное седло с богато вышитым потником, а сама вскочила следом и крепко обняла Драгону, надёжно поддерживая. Она пустила Дыма тихой рысью, и его длинные, волнистые хвост и грива колыхались на ветру и лоснились в дневных лучах здоровым блеском. Рамут с Минушью поскакали на Граде.       Ночная гроза освежила, умыла и напоила влагой землю и зелень. Дышащий прохладой луг обрамляли горы в белых облачных шапках, и не было ничего слаще на свете, чем мчаться по нему верхом на резвом коне. Минушь визжала от восторга и упоения скоростью:       — Быстрее, матушка! Шибче!       Рамут пришпорила Града, и они вырвались вперёд, обгоняя Севергу с Драгоной. Дым презрительно фыркнул, а его владелица с усмешкой сказала прильнувшей к ней внучке:       — Ты смотри-ка! Никак, твоя сестрица и матушка перегнать нас вздумали! Что делают, а!       Не зря она назвала своего коня самым быстрым созданием в Нави: тот даже без понукания рванул и перешёл на быстрый галоп. А когда они с Севергой призвали себе в помощь слой из хмари, скачка ускорилась в разы.       — Ах так! — воскликнула Рамут, раззадорившись. — Ну-ка, детка, покажем им, что наш Град тоже кое-чего стоит!       Встречный ветер растрепал её косу, упруго упираясь в грудь, бешеный бег захлёстывал душу, но догнать Дыма было решительно невозможно даже такому быстроногому и охочему до скачек коню, как Град. Северга между тем направила Дыма победным полукругом, завершая это соревнование. Конь, красуясь мохнатыми копытами, вскинулся на дыбы, и Драгона взвизгнула. Впрочем, выпасть из седла ей не грозило: бабушка держала её крепко. Чёрная грива Дыма реяла на ветру, точно боевой стяг, а лицо Северги оставалось невозмутимым, только в глазах поблёскивали стальные искорки усмешки.       — Неплохая попытка, — сказала она. — Только это всё впустую: Дыма не догонит никто.       Северга соскочила с седла — гибкая, как плеть, и поджарая, как голодный волк. Впрочем, эта сухощавость была обманчива: за нею крылась несгибаемая сила безжалостного клинка. Её лицо потемнело, загорев под лучами иномирного светила, и острые льдинки глаз блестели на нём до оторопи светло. Их беззастенчивый, пристальный взор толкал в грудь, точно пружина.       Драгона между тем находилась под впечатлением от скачки: округлившимися, немигающими глазами она потрясённо уставилась в одну точку перед собой. Северга засмеялась и потрепала её по щёчке:       — Ну что, хорошо прокатились, моя радость? Так быстро ты ещё никогда не ездила, правда?       Немного придя в себя, девочка робко погладила могучую шею коня.       — Хочешь покататься на Дыме сама? — спросила Северга.       — Ой, а он меня не сбросит? — испугалась Драгона.       — Не бойся, малышка, он не посмеет этого сделать. — И Северга ободряюще приподняла личико внучки за подбородок.       — Матушка, а может, не стоит? — вмешалась Рамут встревоженно.       — Всё будет хорошо, — усмехнулась та.       Опасения Рамут оказались напрасными: Дым покорно шагал, ведомый под уздцы твёрдой и властной рукой хозяйки, и Драгоне ничто не угрожало. Она казалась до смешного крошечной в седле этого исполинского зверя. Сердце Рамут вздрогнуло, когда матушка выпустила поводья и передала их внучке; что-то шепнув коню на ухо, она отдала его под управление маленькой девочке.       — Матушка, не надо, ей ещё рано так ездить, — снова запротестовала Рамут, сдерживая поводьями приплясывающего на месте Града и прижимая к себе младшую дочку.       — Ага, да ещё на таком коне, — закончила Северга её мысль. И ободряюще похлопала по колену: — Ничего, всё будет как надо. Дым не уронит её. Я сказала ему, чтобы он берёг её как зеницу ока и слушался, как меня саму.       Чудовищный конь бережно носил маленькую наездницу на себе. Драгона в силу юности и неопытности управляла поводьями довольно бестолково, но Дым слушался Севергу, которая отдавала ему приказы взглядом и щелчками кнута по земле. Только один раз она сказала девочке:       — Не натягивай узду так сильно, крошка. Ослабь... Вот так, умница.       Драгоне так понравилось кататься «самой», что она не хотела спешиваться. Прогулочным шагом они добрались до пастбища, где кормилось стадо тётушки Бенеды. Рамут приветственно махнула рукой двум младшим мужьям костоправки, которые сегодня были за пастухов. Те приподняли шляпы и отвесили ей поклон, не сходя с сёдел.       Перед ними раскинулся Одрейн, сверкая водной гладью.       — А не искупаться ли нам? — предложила Северга. — Вон в той заводи, там течение тихое.       Волны Одрейна всегда оставались холодными, даже в самый тёплый летний день. Раздевшись донага, Северга изящным броском рассекла воду и поплыла широкими взмахами. Девочки резво устремились за ней, но Рамут велела им плескаться у берега, на прозрачном каменистом мелководье. Она и сама не устояла перед соблазном окунуться в бодрящий поток. Северга боролась с сильным течением, и Рамут приходилось удерживать дочек от повторения этих небезопасных проделок.       — Туда вам пока нельзя, крошки, река вас унесёт, — остерегала она их. — Видите, даже бабушка Северга с трудом плавает!       Они накупались до посинения. Драгона с Минушью выскочили из воды, стуча зубами от холода, и Северга закутала их обеих в свою стёганку. Они отпустили коней попастись, а сами отдыхали на берегу, обсыхая в лучах Макши.       Весь отпуск Драгона и Минушь не отставали от Северги — бегали за ней хвостиками, лезли на колени и совершенно не боялись, даже когда бабушка бывала не в настроении или выпивала лишку. Хмельная Северга делалась мрачной, молчаливой и стремилась к одиночеству, но этих двух маленьких непосед не прогоняла от себя, даже будучи в скверном расположении духа.       — Бабушка, расскажи что-нибудь! — просили девочки. — Сказку...       — Так ведь не знаю я сказок, мои кровинки, — озадаченно хмыкала Северга, прижимая внучек к себе — маленьких, ясноглазых и тёплых. — Ладно, так и быть, слушайте...       Она рассказывала им о своём военном житье-бытье, а девочки внимали ей, разинув рты. Рамут опасалась, как бы матушка не наговорила кровавых ужасов, от которых малышки потом плакали и боялись бы по ночам, но Северга знала меру и не позволяла сорваться со своего языка тому, что не предназначалось для детских ушек.       Эти дни для Рамут были наполнены горьковатым счастьем. Её собственное детство синеглазым зверьком ласкалось к ней, а губ касалась грустноватая улыбка, когда она любовалась вознёй Северги с внучками... Эти два неутомимых тёплых лучика растапливали ледяной панцирь, который та привычно носила на сердце, и Рамут было отрадно видеть, как хмурые брови матушки расправлялись, а в глубине вечной мерзлоты льдистых глаз вспыхивали ласковые огоньки. И всё-таки тревожное эхо холодило спину молодой навьи, и она не могла дать названия этому лишающему покоя, тоскливому чувству, которое то и дело подстерегало её посреди шелестящей летней безмятежности.       Отпуск Северги подходил к концу, и призрак разлуки выпрямился в полный рост и навис над ними чернокрылой тенью. Бенеда велела приготовить ужин и накрыть стол во дворе, под открытым небом, и её мужья расстарались — угощение вышло роскошным, как на свадьбу. Драгона и Минушь простодушно обрадовались, не почувствовав в этом празднике прощальной горечи, витавшей в воздухе терпким запахом дыма, но когда девочкам сказали, что бабушка Северга завтра уезжает, те расплакались. В течение всего застолья они не слезали с её колен, льнули к ней и шмыгали покрасневшими от слёз носами. В постель их уложить удалось с великим трудом.       В последнюю ночь перед отъездом матушки Рамут тоже не спалось. В груди было горько и тесно, тревога достигла высшей точки — хоть вой. А ночь, как нарочно, выдалась сладостно-чарующей — раскинула над землёй мерцающий звёздный полог, который не портила даже воронка в небе. Кутаясь в шерстяную накидку, Рамут стояла под медовым деревом у колодца и тонула бессонным взором в звёздной бездне.       — Кажется, это уже когда-то было, — раздался за плечом негромкий голос матушки. — И эта ночь, и звёзды...       — И мы с тобой, охваченные бессонницей, — добавила Рамут, дрогнув уголками губ в задумчиво-грустной усмешке.       Руки матушки легли на её плечи, и она выпустила края накидки. Та распахнулась, открыв её грудь, обрамлённую кружевом рубашки. Взгляд Северги скользнул по её коже вверх, измерил длинную шею и с жадной пристальностью остановился на глазах. Он будто впитывал каждую чёрточку Рамут, стремясь запечатлеть её облик в памяти навеки.       — Какая же ты стала прекрасная, детка, — молвила Северга, привлекая Рамут к себе и смыкая руки тесным кольцом вокруг её талии.       Рамут вспоминалась точно такая же ночь, когда она вывела матушку из себя поцелуем, а потом, перекинувшись в волка, бежала с нею наперегонки и танцевала на подёрнутой плёнкой хмари воде. Горечь предстоящей разлуки повеяла холодком на плечи, а потом в памяти некстати всплыла книга Темани — со всеми откровенными подробностями любовных приключений главной героини, на месте которой невольно представлялась матушка. Смутная неловкость коробила Рамут при мысли о женщинах, которых сжимали в объятиях эти руки, сейчас крепко и ненасытно сомкнувшиеся вокруг неё.       — Скажи, ты... изменяешь тёте Темани в своих походах? — сорвался с её губ неуклюжий, скомканный вопрос.       Бровь Северги выгнулась, а лицо приблизилось, окутывая Рамут пристально-прохладным звёздным сиянием глаз.       — Почему тебя это волнует, детка?       Рамут сама не могла толком объяснить. Это стояло у неё жгучим комком в груди, вгрызалось в нутро. Её пальцы заледенели, а щёки пылали сухим жаром. Эта сторона жизни матушки, скрытая от её глаз, шершаво вползала в её мысли чешуйчатым чудовищем, оплетала змеиными кольцами. Рамут хотелось отмахнуться от всего этого, набросить на эти неприглядные образы занавес, но они настойчиво лезли, облепляя облик матушки уродливыми выростами-полипами.       — Ну, помнишь ту книгу о войне? — Слова застревали, еле ворочались тяжёлыми глыбами, но других Рамут не находила, чувствуя себя беспомощно-косноязычной. — Которую написала тётя Темань... Всё это — правда?       Северга усмехнулась, припоминая.       — Да, смачно она все эти похождения описала, — молвила она наконец. — Уж в чём в чём, а в этом — её конёк, как ни крути. Умеет она про эти дела писать, этого у неё не отнимешь. Ну, что тебе сказать, детка... Ты уже взрослая девочка, и можно быть с тобой честной и называть вещи своими именами. Да, случается порой бабёнок щупать. Всё это — лишь телесная потребность, как дышать, есть и спать. Души моей она не затрагивает. — Шершавые пальцы Северги приподняли лицо Рамут за подбородок, льдисто-стальной взгляд пытливо прощупывал мысли. — Но отчего ты говоришь о Темани? При чём тут она? Ты ведь сама ревнуешь, милая...       Рамут никогда не давала имени этому неловкому, колкому, мучительному чувству, которое порой грызло ей сердце, а матушка сейчас с безжалостной прямотой попала в эту болезненную точку, и та отозвалась ноющим, тягостным биением напряжённых жил.       — О чём ты? Я и не думала... — пробормотала Рамут и осеклась под проницательным взглядом родительницы, от которого ничто не могло укрыться — ни самая мимолётная мысль, ни потаённый порыв души.       — Да брось, детка... Думаешь, я не помню, как ты спросила тогда про Темань: «Она значит для тебя столько же, сколько и я?» — Дыхание Северги щекотало щёку Рамут, а голос с ласковой хрипотцой выманивал наружу все тайные помыслы, обнажая душу до стыдливой зябкости. — Ты можешь быть спокойна, милая. Я сказала тебе тогда и сейчас повторю: женщины приходят и уходят, а ты остаёшься всегда. Ты, только ты одна, Рамут. Единственная. Это больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете. Ты — моя, я — твоя, помнишь?..       Голос матушки сошёл на шёпот, ласкавший сердце Рамут шероховатой, усталой, хрипловатой нежностью. В её жадном взгляде и горьковатом изломе бровей проступало то ли упоённое отчаяние, то ли безоглядная обречённость — всепоглощающая преданность лохматого и страшного зверя-убийцы своей любимой хозяйке. Они были связаны накрепко, намертво — не оторвать сердец друг от друга, не разъединить слившихся в целое душ.       Рамут сорвала с медового дерева костянку и протянула матушке. Та нагнулась над её рукой и взяла плод, мягко защекотав ладонь губами и дыханием.       — Ты вернёшься? Мы ведь увидимся вновь? — Тоскливая тревога-предчувствие выла в Рамут волком, не зная ни сна, ни покоя, царапала рёбра когтями и леденила лопатки мертвящим дыханием.       Она ждала успокоительного и тёплого, обнадёживающего «конечно», но Северга проронила:       — Не знаю, детка. Мне хочется верить в это... Но что бы ни случилось, запомни: моё сердце всегда будет с тобой. Я клянусь тебе в этом. И ничто, слышишь, ничто на свете не помешает мне эту клятву сдержать!       Последние слова она произнесла, до боли крепко стискивая Рамут в объятиях и прильнув щекой к щеке. Вцепившись в неё до судорог в пальцах, та изо всех сил пыталась задавить в себе рыдание, но всхлип всё-таки вырвался, а с ресниц упали две тёплые слезинки.       — Ш-ш, не надо, родная, — шепнула Северга. — Разве можно плакать в такую дивную ночь?       Остаток этой ночи они, как и в тот памятный раз, посвятили волчьему бегу — свободному, безудержному, на разрыв сердца и излёт души. Лёжа рядом в зверином облике, они тёрлись мордами, а потом Рамут положила голову на шею матушки и провалилась в изнуряюще-сладкую головокружительную дрёму.       Рассвет ещё только наметился, высветлив восточный край неба, а Северга с вещевым мешком за плечом уже садилась в седло. Она не стала будить сладко спавших внучек, только тихонько поцеловала обеих и бесшумно выскользнула из комнаты: как известно, долгие проводы — лишние слёзы. Проводить её в этот ранний час вышли только Рамут с Бенедой. С костоправкой Северга обменялась крепким рукопожатием. Приобняв её и похлопав по лопатке, Бенеда ничего не сказала, лишь заглянула ей в глаза глубоким взором, стоившим тысячи слов. Это молчаливое, как величественный горный покой, прощание остро хлестнуло Рамут по сердцу, будто лопнувшая струна.       Жизнь продолжалась. Рамут закончила свои «Некоторые заблуждения», но чтобы защитить эту работу во врачебных кругах и добиться её выхода в печать, ей пришлось потратить немало времени и нервов. В столице работу отклонили, не помогли даже связи в Обществе врачей; тогда Рамут разослала краткие изложения во врачебные союзы других городов, ни на что особо не надеясь. Положительный ответ неожиданно пришёл из Берменавны: в тамошней школе Рамут ждали чуть ли не с распростёртыми объятиями. Когда она увидела подпись главы этой школы, сердце дрогнуло... Письмо-приглашение на защиту было выслано от имени Реттгирд.       Рамут прибыла в Берменавну поздним зимним вечером. Переночевав в гостинице, наутро она отправилась во врачебную школу. Реттгирд приняла её в роскошно обставленном кабинете; сверкнув ослепительной улыбкой, она встала ей навстречу из-за огромного и солидного, застеленного чёрным сукном письменного стола, крепко пожала руку и указала на кресло.       — Присаживайся, дорогая Рамут... Рада видеть тебя у нас несказанно! Вот уж не думала, не гадала, что мы с тобой снова свидимся!       Вид у Реттгирд был цветущий. Она преуспела и в работе, заняв пост главы врачебной школы, и наконец-то наладила личную жизнь, а точнее, обзавелась семьёй. Её супругой стала дочка градоначальницы, и теперь они ждали ребёнка. Пополнение семейства стало возможным благодаря парню, с которым они заключили договор на оплодотворение. За неплохую плату этот молодой, красивый и здоровый работник хлебопекарни согласился дать своё семя для зачатия и подписал отказ от каких-либо прав на будущего отпрыска. Жил он бедно, а поэтому соблазнился хорошими деньгами.       — Эльвунд на восьмом месяце, — поведала Реттгирд. — Мы решили, что рожать будет она: у меня слишком много работы, какая уж там беременность... У неё с этим попроще: обычная, скучная чиновничья служба с десяти до семи. А я и преподаю, и врачебную деятельность не оставляю... Занятость просто сумасшедшая. А как твои дела?       Рамут рассказала в двух словах о своей жизни. Ей вспоминалась их с Реттгирд работа в столичном Обществе врачей, прогулки в городском саду и интересные, содержательные беседы... Поцелуй в порывах предгрозового ветра. «Ты — госпожа, богиня, а я песчинка на твоей нежной ладони». Прошлое развернулось бумажным городком с фигурками людей на улицах — с их нарисованными на бумаге чувствами, бедами и радостями. И среди них — она с Реттгирд. Яркими бабочками порхали пылкие признания, но их крылышки были лишь сочными мазками водяных красок. Рамут с грустноватой усмешкой сложила бумажный городок прошлого в один из ящичков памяти, и он лёг там, плоский и забавный. Настоящее же поднималось объёмно, тяжеловесно, билось пульсом, прорастало в плоть и душу. Пожалуй, не стоило так сердиться на Вука за перевод Реттгирд в Берменавну: она и здесь устроилась вполне неплохо. Высокая должность, насыщенная работа, жена — дочь градоначальницы... А теперь ещё и малыш. Чего ещё желать?       Они назначили время защиты — завтра после обеда. Остаток дня Рамут провела во врачебной школе, посещая лекции и знакомясь с преподавателями, посидела в библиотеке. Особая подготовка ей не требовалась, свою работу она помнила наизусть, а рисунки были уже давно выполнены — их Рамут привезла с собой. Утро она посвятила знакомству с городом, позавтракала в харчевне, побродила по заснеженным улицам. На речном острове угрюмой глыбой возвышалась крепость-тюрьма, к слову — вполне действующая... Невольно вспомнились рассказы Темани о заключении под стражу и казни её родительницы; Рамут, ощутив холодную волну мурашек, поспешила направиться в сторону врачебной школы.       Зал для собраний был набит битком. Увидев, сколько народу собралось, чтобы её послушать, Рамут смутилась, но ясный и тёплый, сияющий взгляд Реттгирд на председательском месте её ободрил. «Совсем одичала в деревенской глуши», — подумалось молодой навье.       Защита прошла в обычном порядке: непосредственно доклад, затем — вопросы к докладчику и решение учёного совета по допуску работы в печать. Вторая часть вышла напряжённой и вымотала Рамут преизрядно: вопросов на неё обрушился целый водопад. Два долгих часа ей пришлось «отбиваться» и в подлинном смысле этого слова защищать свою работу. Реттгирд, эта заядлая спорщица, как ни удивительно, была всецело на её стороне и не сводила с Рамут внимательного, светлого, задумчиво-ласкового взора.       Наконец учёный совет во главе с Реттгирд удалился на совещание, а Рамут обессиленно опустилась на стул и жадно приникла пересохшими губами к стакану с водой. Зал гудел и жужжал, слушатели переговаривались и обсуждали... Доклад ли? Может быть, их больше занимало, в какой харчевне отобедать и что выпить? Усталая Рамут не всматривалась в незнакомые лица, просто успокаивала своё пересохшее, напряжённое нутро водой.       Между тем учёный совет вернулся. Заключение зачитала Реттгирд; работа Рамут была найдена интересной, необычной и заслуживающей печатного обнародования. От себя Реттгирд добавила, что знает Рамут уже давно, работала с нею бок о бок и видела в деле.       — Это, вне всяких сомнений, одна из одарённейших врачей — не побоюсь такого обобщения — во всей Нави, — сказала она. — Даровитость её выражена во многих направлениях: как в общей и челюстно-лицевой хирургии, так и в родовспоможении, а также госпожа Рамут разработала способы улучшения и исправления внешности. Я имею все основания считать и заслушанную нами сегодня работу весьма достойной, передовой и смелой. Это — новое слово во врачебном искусстве. Я понимаю осторожность и опасения сестёр по науке, которые вынесли отрицательное решение по данной работе: новшества всегда пугают и настораживают. Но без новшеств наука не двигается вперёд! Поэтому я выражаю госпоже Рамут от лица учёного совета нашей школы глубокую благодарность за возможность продвинуть врачебное дело в будущее. И мы от такой возможности не откажемся! Это честь для нас.       С её подачи весь зал разразился рукоплесканиями. Рамут, не чувствуя ног под собой, поднялась с места и нагнулась в глубоком поклоне. Сердце бешено колотилось, а на глаза наворачивались тёплые слёзы: это был её звёздный час — час, который она заслужила бесчисленными днями упорной работы и поисков. Не славы желала она, нет! Она лишь жаждала быть услышанной, и это наконец свершилось. Реттгирд размашисто вывела на титульном листе рукописи «утверждаю» и поставила печать врачебной школы.       Вечером Рамут ужинала у неё дома. Реттгирд жила в пятикомнатных апартаментах со своей беременной супругой и младшей сестрой; Эльвунд, обладательница огромных карих глаз, тёмных шёлковых волос и кукольно-красивого личика, характером и личностью своей не производила запоминающегося впечатления. Привлекательной внешностью её природа одарила щедро, милым и приятным обхождением она была обязана своему воспитанию, а также ей посчастливилось родиться в семье самого высокопоставленного лица в городе, но по уму это была обычная чиновница среднего звена, ограниченная только сводом правил и указаний в своей области. Рамут откровенно недоумевала: что нашла в ней яркая, умная, обаятельная Реттгирд? Неужели только влияние, деньги и связи её матушки?       После ужина глава врачебной школы пригласила Рамут прогуляться в ухоженном и уютном садике около дома. Поскрипывая шагами по снегу, они незаметно для себя окунулись в увлекательную беседу на врачебные темы; Рамут было приятно соприкасаться с личностью Реттгирд, с её цепким и глубоким, незаурядным умом, она словно вкушала большими глотками освежавший душу напиток.       — Не понимаю, как можно годами жить в сельской глубинке и не скиснуть от тоски, — молвила сероглазая навья. — Там же скучно, даже поговорить не с кем... Я имею в виду людей нашего круга и образования. Послушай, Рамут, иди к нам в школу!.. Такой даровитый, блестящий врач, как ты, не должен прозябать в глуши, ему нужно широкое поле для деятельности. Вращение в научных кругах, общение с близкими по духу и разуму людьми... Берменавна — не Ингильтвена, конечно, но и здесь есть кое-какие возможности.       — Я подумаю, — уклончиво ответила Рамут со сдержанной улыбкой. И добавила: — Я рада встрече с тобой, Реттгирд. Мне отрадно видеть, что ты вполне счастлива и довольна жизнью.       — Да, грех жаловаться, — усмехнулась та. — А ты... Мне кажется, ты стала ещё прекраснее, чем прежде.       Её голос, взгляд, искренний свет задумчивой улыбки, затаённая грусть — всё это пролилось в душу Рамут хмельным зельем, от которого встрепенулось и заныло сердце, а щёки согрелись смущённым румянцем. Внутри запульсировало что-то горячее, многогранное, искристое... Щемящая тоска по былому коснулась её лёгким крылом, но вместе с тем она не могла не понимать, что глупо и смешно примерять себя на место Эльвунд и думать о том, что было бы, если бы... Что толку от этих «бы»? Она выбрала свою стезю — проигранную битву. Но проиграла ли она на самом деле? Добродан ушёл, но Рамут верила, что он жив, и питала его силами через незримую золотую нить.       — Ты из тех великих женщин, которые покоряют раз и навсегда. Их невозможно забыть, — коснулся её губ тёплый, проникновенно-ласковый шёпот Реттгирд.       Они были в щекотной близости от поцелуя — запоздалого, горчащего сожалениями о несбывшемся и, в общем-то, уже ненужного, но такого манящего, пронзительного, терпко-сладкого... Полного грустных «если бы». В одном головокружительном мгновении от него они всё-таки остановились и разомкнули объятия, а снег падал им на плечи в тишине вечернего сада, озарённого прохладно-рассеянным светом каменных статуй. Пальцы Рамут прощально скользнули по лицу Реттгирд сверху вниз, словно впитывая подушечками его черты, а та, затрепетав ресницами, закрыла глаза.       Уладив все дела с изданием работы, Рамут вернулась в Верхнюю Геницу, где её ждали соскучившиеся по ней дочки и любимые горы, чью молчаливую мудрость она всегда пила жадными глотками. Слушая их величественную тишину, она находила ответы на все вопросы — внутри себя. Скучала ли она по городским врачебным кругам, по обществу образованных людей? Временами скучала, но любовь к природной простоте всегда была в ней первична. Что могло быть прекраснее невозмутимой тайны лесной чащи, терпко-медового запаха цветущего луга и игривой блещущей силы горной реки? Пожалуй, только дурманящий дух свежевспаханной земли, плодородной и влажной, ложащейся тёмными, жирными ломтями из-под плуга, за которым Рамут доводилось идти не раз. Каждым шагом, каждым словом, каждым вздохом она учила и своих дочерей любить всё это, когда им случалось верхом гнать стадо на дальнее пастбище. Она учила их понимать дыхание ветра и язык ночного леса, смех ручья и узоры лишайников на камне... Всё это она сама впитала с детства, и первозданная мощь земли и неба жили в ней вечно, побеждая тонкий налёт городского лоска.       Впрочем, нередко её звали по целительским делам в Раденвениц: там было всего два врача на весь городок, да и те весьма посредственные. Дружба с этими захолустными врачевательницами у Рамут как-то не сложилась: они оказались весьма ограниченными особами и большими любительницами опрокинуть чарочку-другую-третью. Глава Раденвеница даже предлагала Рамут перебраться в город и обещала предоставить жильё, но та всё же решила остаться в Верхней Генице, тем более что до города было не так уж далеко. С Бенедой они не соперничали по работе, напротив — помогали друг другу и советовались, хотя, казалось бы — что делать двум мастерам под одной крышей? Однако они предпочитали придерживаться поговорки «одна голова хорошо, а две — лучше».       А однажды, вернувшись из города, Рамут увидела во дворе чёрную повозку с гербом и вооружённых воинов. Недоброе предчувствие ворохнулось внутри, обдав сердце леденящим дыханием. В кресле у камина сидел Вук, держа на коленях Драгону и Минушь; судя по скованным, напряжённым фигуркам девочек, батюшке они были не особенно рады и побаивались его. Да и как им любить его, если за всё время пребывания Рамут с дочками в деревне он навещал их всего пару раз? Бенеда мужа своей ученицы тоже не жаловала, но вынужденно сидела с гостем, потягивая настойку, хмурая и взъерошенная.       Встретившись с голубыми ледышками глаз Вука, Рамут ощутила желание скалиться, рычать и враждебно топорщить шерсть на загривке. Она ничего не могла поделать с волчицей, так и не простившей зверя-насильника... Тем не менее, она сдержанно и сухо поприветствовала его:       — Здравствуй, Вук. Что тебя к нам привело? И зачем воины во дворе?       Отпустив девочек, тот поднялся на ноги и учтиво поклонился. Драгона с Минушью тут же спрятались на сундуке под лестницей, наблюдая оттуда за отцом большими, тревожно застывшими глазами.       — Здравия и тебе, моя госпожа, — сказал Вук. — Не бойся, это наше с тобой сопровождение. А приехал я вот по какому поводу...       С этими словами он достал из жёсткой кожаной папки конверт и протянул его Рамут. Печать хрустнула, сломавшись, бумага зашуршала под пальцами. Несколько строчек, написанных безупречно чётким казённым почерком, извещали Рамут о том, что войско Её Величества Владычицы Дамрад нуждалось в услугах военных врачей, а потому ей надлежало в течение семи дней после вручения повестки явиться в ближайшее место сбора. К повестке прилагалась выдержка из закона о призыве с новейшими поправками. В связи с исключительным размахом похода на Явь Дамрад отменила освобождение от службы для женщин с малолетними детьми, и Рамут как военный врач попадала под призыв.       — Ещё этой беды нам не хватало, — глухо процедила Бенеда, со стуком поставив чарку на столик. — Владычица уже совсем из ума выжила — матерей от деток отрывать и на войну посылать!..       — Кхм, госпожа Бенеда, я бы попросил воздержаться от высказываний такого рода. — Голос Вука пророкотал гулко и холодно, глаза дышали голубой стужей.       А Рамут возблагодарила судьбу за то, что деревенский дом был простой, а не одушевлённый, а значит, не помогал Старшей Сестре в слежке за жильцами.       — Ты ещё поучи меня, что мне говорить, сопляк, — рыкнула костоправка. — Рамут никуда не поедет! И точка.       — К сожалению, в случае уклонения от призыва предусмотрены меры наказания вплоть до смертной казни, — сказал Вук. — Но спешу тебя успокоить: я позаботился о том, чтобы госпожа Рамут исполняла свои врачебные обязанности в наиболее безопасных условиях. Воронецкое княжество полностью находится под властью нашего войска, сопротивление местного населения подавлено, так что опасности нет никакой — ни для госпожи Рамут, ни для детей. Да, забыл сказать, что дети отправляются вместе с нами в Явь на поселение.       — Что?! — взревела Бенеда, вскакивая с места. — Вот этому точно не бывать никогда! Девчонок — не отдам! Только через мой труп.       — Госпожа Бенеда, решать судьбу детей имеют право только родители, — учтиво, но со стальным звоном в голосе возразил Вук. — А ты, как мы знаем, родительницей Драгоны и Минуши не являешься. Позволь тебе объяснить, с какой целью Великая Госпожа предприняла этот поход: наш мир трещит по швам и может в любой миг погибнуть вместе со всеми нами. Находиться здесь даже более опасно, чем в охваченном самой яростной войной краю, потому что на любой войне всё-таки есть возможность выжить, а при гибели целого мира вероятность только одна — смерть всех. Повторюсь, место, которое я выбрал для проживания моей драгоценной супруги и детей — тихое, наши воины держат там порядок и обеспечивают безопасность переселенцев из Нави. Именно им госпожа Рамут и будет оказывать врачебную помощь. Но так как там сейчас тишина и порядок, её служба будет весьма условна, а на поле боя её никто не пошлёт и не отпустит, я об этом позабочусь, не изволь беспокоиться.       Бенеда рвала и метала, а Рамут каменным изваянием застыла в кресле. Нет, страх ни на миг не шевельнулся в её душе, за себя она не боялась и к такому повороту событий была давно внутренне готова. Если бы она тряслась за свою шкуру, не стала бы поступать на направление «военное врачевание». Всё, что её волновало — это благополучие дочек. Угроза гибели Нави существовала всегда, то и дело в новостных листках появлялись сообщения о новых обнаруженных дырах. Прежде чем жрицы успевали поставить стяжки из волшбы, дыры нередко уносили жизни навиев, оказавшихся там по роковому стечению обстоятельств. Одна такая дыра недавно открылась в дне пути от Раденвеница, проглотив крошечную деревеньку Кьетидиль. Дыру «заморозили», не дав ей разрастись, но все жители погибли, засосанные в междумирье.       А Вук, склонившись к Рамут и многозначительно понизив голос, добавил:       — Моя госпожа, если ты отправишься в Явь, ты, вполне возможно, сможешь встретиться со своей матушкой. Она сейчас как раз там.       Эти слова упали на чашу незримых весов, и решение Рамут, созрев, пробило оболочку.       — Место, где ты собираешься поселить девочек, точно безопасное? — спросила она, поднимаясь на ноги.       Вук, почтительно встав перед нею навытяжку, отчеканил:       — Совершенно точно, моя госпожа. Если б я не был в этом уверен, ни о каком переселении для наших детей даже не заикнулся бы.       — Рамут, не вздумай, это безумие! — вскричала Бенеда, хватая молодую целительницу за плечи.       Рамут, мягко улыбнувшись, а внутри оставшись твёрдой, как клинок, погладила костоправку по рукам.       — Тётя Беня... Это мой долг, и уклоняться от его исполнения я не стану. Не бойся за девочек, с ними всё будет хорошо.       «Моё сердце всегда будет с тобой», — эхо этих слов вело Рамут путеводной звездой, согревало и окрыляло надеждой. Не знала она, что отправляется в Явь, чтобы получить в свои руки излучающий живое тепло прозрачно-радужный камень...