Тепло.

Второй раз мистер Грейвз целует его в руку. Первый раз был достаточно давно: легкий, целомудренный поцелуй в лоб, но даже его Криденсу хватило, чтобы понять, каково это. Руки мистера Грейвза большие, они согреты карманами серого пальто, и поэтому, быть может, так приятно чувствовать их прикосновения. Сейчас он держит их ближе к желтоватому свету фонаря, внимательно изучая рубцы и вздыхая. – Она совсем не скупилась, верно? – говорит он. Криденс просто не знает, что на это ответить, не может сказать, лучше это или хуже, чем обычно, потому что этот поражающий, ужасный масштаб материнских наказаний просто нельзя было поместить на какую бы то ни было шкалу. Но он все равно кивает. Когда Криденс поднимает голову, он видит, что мистер Грейвз смотрит на него как-то странно. – Ох, Криденс, – выдыхает он так, словно ему больно говорить. Вполне вероятно, что это из-за жалости или же излишней мягкости. Потом мистер Грейвз поднимает его руки к своему лицу и аккуратно целует. Криденса шокирует эта нежность, это прохладное дыхание прямо напротив его ладоней, эти аккуратные прикосновения губ к омерзительным ранам. Он втягивает голову в плечи и тихо дрожит от нахлынувших эмоций. Как только все это пропадает, ладонь Грейвза опускается к нему на загривок и медленно притягивает Криденса к мужчине. Он чувствует запах дыма и лосьона после бритья. – Она никогда больше не сможет причинить тебе боль. Никогда, Криденс, –шепчет он ему на ухо. Только сейчас Криденс замечает, что они были бы примерно одного роста, если бы мальчишка не сутулился. – Найди ребенка, и я обещаю тебе, что так и будет. Криденс принимается кивать, задевая ворот рубашки мистера Грейвза. Все, что угодно, лишь бы помочь, лишь бы сделать его счастливым. Криденс клянется себе в этом раз за разом, рассматривая лица мальчишек, которые тянутся к нему за подаяниями. Да, быть может, он и мерзкий, костлявый и медлительный, но его глаза освещало это искреннее, фанатичное желание быть полезным. Криденс буквально чувствует, что это самое малое, что он может сделать для мистера Грейвза, после всего тепла. Когда эти объятия заканчиваются, Криденс замечает, что Грейвзу приходится практически освобождаться от его трясущихся, онемевших рук, которые впились в пальто мужчины. В ту же секунду Грейвз достает палочку и берет Криденса за руку, легонько надавив на нее, чтобы заставить его раскрыть ладонь. – Не забывай об этом, – волны блаженства проходят сквозь всю руку. – Продолжай искать. – Да, мистер Грейвз, – отвечает Криденс после того, как исцеление заканчивается. Когда мужчина уходит, Бербоун начинает сжимать и разжимать руку, проверяя ее на прочность, несмотря на то, что глупо даже допускать, что мистер Грейвз мог бы оставить его, не излечив полностью. Воздух схлопывается из-за колдовства, и Криденс буквально может почувствовать, что в переулке стало чуточку холоднее. В третий раз мистер Грейвз целует его в запястье, прямо рядом с бинтами. И Криденс просто не может перестать рыдать. Ночь такая темная, ужасающая, но сегодня она не кажется такой, потому что есть этот поцелуй, амулет и еще одно обещание. – Когда я тебе понадоблюсь, просто дотронься до него, и я приду. Не важно, где в этот момент я буду находиться, я приду. Клянусь. Мистер Грейвз говорит это, обнимая его, и рыдания, сотрясающие тело Криденса, стихают. В четвертый раз мистер Грейвз целует его в губы. Чуточку левее, на самом деле, сбитый адреналином и блаженством. Быть может, немного и страхом. Трепетом. – Криденс! – она практически кричит. – Это ты! Ты! Мистер Грейвз прижал его к развалинам дома сестры; Криденс телом чувствует холодные кирпичи и теплые руки. Грейвз почти с ног до головы покрыт штукатуркой, она в его волосах, на одежде, но он цепляется за Криденса так, будто тот последний оплод добра на этой земле, будто сам не верит, что он реальный. – Что произошло? – слова будто застревают в горле у Криденса. – Где Модести? – Ох, Криденс, – мягко повторяет он, но на этот раз в его голосе больше умиления, – ты был таким чудесным, таким красивым. И сильным. Никто никогда не называл его так. Что нашло на мистера Грейвза? Быть может, ему плохо, или же он отравился какими-то парами? Он ведь произнес эти странно звучащие, если их использовать по отношению к Криденсу, слова, он дал ему пощечину, и это было куда больнее, чем все наказания матери вместе взят… Мистер Грейвз целует его. Когда руки будто перестают подчиняться и переходят во власть мужчины, в голове у Криденса проносится одна простая мысль: это грех. Да, это грех, ведь это слишком приятно, чтобы быть чем-то другим. У губ мистера Грейвза вкус штукатурки, кофе и бессмертия. Грейвз разрывает поцелуй с каким-то мягким и тихим звуком, который заставляет сердце Криденса биться чаще. – Криденс, мой мальчик, – Грейвз произносит это, словно молитву, клятву, и его дыхание щекочет губы Криденса. Мужчина аккуратно убирает волосы со лба, его глаза кажутся слишком темными. – Мой. И Криденс, за отсутствием любой другой «правды», верит этому. Пятый раз, когда мистер Грейвз целует его, следует почти сразу за четвертым. А потом еще шестой, седьмой, восьмой…