He or Yoongi?

***

Мин был обречен, еще когда они познакомились. Но Чимин в это не верил. Он старался — как и всегда — силился помочь Юнги. Младший бегал, лечил, заботился, помогал. Но кто такой Мин, чтобы все это видеть. Нет, он даже сам верил в то, что не использует своего, вроде бы, парня. Верил, что все, что он просил у Чимина, все, что Чимин для него делал — было правильным. Так и должно было быть. Так и будет. Вокруг все считали, что Пак был слеп, часто говорили: «О чем ты думаешь, уходи от него, пока сам не вляпался». Но парень упрямился, он не сомневался в том, что делает. Быть может, это было его верой, тем самым стержнем, ради которого стоило жить. Стержнем, который ломается при падении, а подточить надломленный сложно — ломается снова. Обычный графический карандаш. Простой и естественный. Но начнем по порядку. Мин Юнги был тот, у которого было все. Все, как считали многие, что нужно для счастья. Блондин имел возможность карьерного роста, машину и квартиру, у него даже был парень, будущее с которым они собирались планировать вместе. Было все, кроме счастья. Он чувствовал себя хорошо рядом с Чимином, но не мог найти именно того благополучия, которое себе представлял, хотя и сам не понимал, чего ждал. Не знал, как проявляется счастье и не считал себя счастливым. Юнги был скучающим. Тем человеком, который ни в чем не мог найти себя. «Лишний» обрывок общества. Его ни что надолго не привлекало, а отношения с Паком были, как после 20-ти лет совместной жизни. Хотя встречались они всего 2 года, а жили вместе куда меньше — 7 месяцев. И для него самого был удивителен тот факт, что позволяет Чимину быть рядом так долго, по его меркам. Младший просто приелся, стал тем, без чего жизнь, без всех своих проявлений, станет другой, непривычной и в какой-то степени пустой. Сошел с правильной дорожки, с пути, потерял себя — называйте, как хотите. А Мин просто заменил свои естественные эндорфины на наркотические. Юнги боялся реальности, боялся того, что ничего не вынесет для своей внутренней личности из своего образа жизни. Наркотики стали для него убежищем, для того, кто испытывал глобальную пустоту своего внутреннего. Чимин же не понимал до конца оправдывающих доводов, которые приводил в пример ему старший. Точнее, за него эти доводы приводил наркоман внутри Мина. Наркоман, да. Так говорят наркологи, люди вокруг. Человек, который оторвал свою жизнь от будущего. Он руководил всем, сломленный юноша лишь подчинялся. Послушно; ему этого хотелось. Юнги уже и не вспомнить, с чего все началось. Зато он помнит тот день, как вчерашний, когда первый миллиграмм морфия, первый грамм героина поступил в его мозг, разгуливая по крови, опьяняя мысли и чувства, сдерживая и сокращая боль и ощущения в разы. Что наполнило черную дыру души Мина смыслом? Наркотики. Но тот ли это смысл, который способен на нечто большее, чем разъедания того самого чистого черного месива и превращения его в грязь? Химические вещества, полностью одурманившие его разум. В Мине появился другой «я», который посвящал своей персоне гораздо больше, чем самому хозяину. И через некоторое время было много сомнений: осталось ли что-то от прежнего Юнги, или сейчас есть только он, который поглотил все достоинства очередного человека. Наркоман, гуляющий по психике и душам всех других, кто поддался его маниакальным убеждениям, что зародились задолго до того первого раза.

***

Каждый раз, возвращаясь домой, Чимин надеялся на просветление Юнги. Но что могло его встретить, кроме угнетающей атмосферы темной квартиры, которая прежде была светлой, чистой и от нее веяло тем домашним уютом, теплом, которые Пак бережно строил, собирал со старшим по кирпичикам все их полгода с небольшим. Мина часто не было дома, но он всегда возвращался. Всегда абсолютно. Где бы не находился. Возвращался и даже иногда 'дарил' свои поцелуи, от которых веяло чужаком. Юнги быстро засыпал. Изредка оставался до обеда, а после снова уходил. Они проводили какое-то время вместе. Хотя бы тогда, когда Пак, вопреки своей гордости, закатывался к старшему под бок. Он скучал и продолжал любить и лелеять все то, что было создано прежде, живя только с воспоминаниями, несмотря на существующую проблему. Нельзя говорить о том, что Чимин ничего не пытался предпринять. Были и уговоры, и просьбы, и насильственные действия, и врачи. Было все, что можно сделать за это промежуток времени. И если бы только хоть что-то помогло. Излечимы ли наркоманы? Вернется ли Мин? Подобные и прочие вопросы не раз волновали младшего и терзали и без того рваное, неустойчивое состояние. Отправной точкой стало то, что Юнги не вернулся. Не вернулся в их дом. Прошла всего ночь, но его не было рядом в кровати, и Чимин не чувствовал этого чужого запаха, в который был нагло вмешен, как приманка, собственный и настоящий запах хена. Пак решил, что потерял старшего теперь уже даже с лишней личностью внутри него (или чаще снаружи). Не спавши всю ночь, он остался дома. Не выдерживает в тишине, которая разбавляется только тихим тиканьем настенных часов. Этим же вечером привязанный к Мину Чимин выбегает на улицу, когда начинается ливень, своей холодностью и сыростью проникающий сквозь ребра и легкие к самому сокровенному, не объемлемой душе. Его с утра находящиеся в беспорядке волосы быстро мокнут, так же, как и промокает легкая хлопковая одежда. Пак мечется взглядом по прохожим, пробежав квартал или два. Люди спешат домой или туда, где можно укрыться от проливного дождя, потому что какой нормальный человек станет разгуливать при такой погоде, грозясь заболеть. Чимин замечает светлую макушку и знакомую отощалую от ядовитых веществ спину. Он шлепает по грязным лужам в некогда бережно вымытых кроссовках, потому что привык заботиться о вещах. Почти так же, как и заботится о Юнги, только старается не думать, что все выглядит, как обращение с любимой вещью. Одергивает за плечи худощавого парня, который единственный в толпе не сопротивляется дождю, разворачивая к себе лицом. А оно совсем чужое. Пак в какой-то степени обреченно поднимает брови, из-за чего появляется морщинка на лбу. Неизвестный недовольно фыркает и продолжает свой путь, освобождаясь от уже ослабевших паковских рук на своих плечах. Чимин еще недолго впустую стоит, мешая прохожим, но после снова срывается с места. И он находит. Находит спустя получасовых поисков в пустом переулке, в котором кирпичные стены разбавлены только каплями слегка успокоившегося дождя. Юнги сидит на бетоне, подобрав к себе колени. Смотрит в каменную преграду напротив отрешенным взглядом и поднимает бренные глаза на младшего, когда тот не спеша протягивает руку к испачканному лицу Мина. Он подавлен, все эмоции и чувства, наверняка, плоские — не под «кайфом». К Паку откуда-то вероломно, так он считает, подкрадывается ощущение скорой истерики и потока слез. Он видит всю беззащитность старшего. И сколько тот тут просидел — неизвестно, как и то, что он мог делать это время, пока не зарылся в себе здесь. Чимин осторожно, боясь сломать (уже сломанное), поднимает Мина, придерживая за плечи, талию, руки — за все, быстро решая, где будет удобнее хену. Пак видит, как искажается лицо его парня, когда тот касается правого бока. Избили. Гематомы по всему телу, Пак знает; такое было и раньше. — Вылечи меня, Ч…Чимин, — имя любимого человека дается с трудом. Мин поднимает темные, вымученные глаза на тонсена, и Чимин видит в них Юнги. Понимает по взгляду, что это именно Юнги. Младший несколько раз благодарит эти мысли Мина и лишь одаривает того понимающим взглядом — он поймет.

***

Головная боль, сильная слабость во всех мышцах и костях — чувствует всю ночь; лежит на кровати с этим и утром. От таких ощущений уснуть не получается. Они становятся постоянными и настолько сильными, что сравнить ни с чем хозяин уже не может. Юнги с трудом вспоминает, где провел прошлую ночь. Пошли вторые сутки после последнего принятия наркотиков. Мин обеспокоен, гложет чувство тревоги. Все это поедает изнутри, он только и делает, что наталкивает на что-то морально-ужасное, он мучит парня, у которого и без того руки трясутся, озноб и «гусиная кожа». Ломка. Он подрывается с кровати. Хмурится и раздражается. Ложится снова. Но не находит себе места нигде. Нет времени замечать, что все ссадины и кровоподтеки обработаны, заботливо перевязаны. Юнги впервые испытывает эти ощущения, прежде он принимал дозу, как только захочется. Мин вытягивает перед собой руку, а в горле сушит, как после пробежки в тысячу километров. Напрягается и видит в темноте закрытых глаз сменяющиеся картинки — пытается вспомнить. Обманул. Забрал себе чужие наркотики. Чувствует себя как нельзя лучше. А ОН все чаще тянет одеяло на себя. Доза становится больше с каждым разом. Сейчас он зайдет за угол и наконец-то почувствует больше наслаждения, увеличит «кайф». Совсем скоро, осталось только пройти пару метров. Уже почти… Темнота. Приходит в себя, мутно рассматривая перед собой лицо, которое уже доводилось встречать. Чувствует первый удар, еще один и много последующих. Везде, где только можно и нельзя. Отключается. Остается лежать в грязном переулке. Приходит в себя и не знает, сколько времени провел здесь, собирается подняться — хватает только на то, чтобы сесть. Ничего не видит перед собой, в то же время смотря на мощеную стену напротив. Его сосед на ближайшие сутки. Юнги мечется взглядом по знакомой комнате, внутри просыпается затерявшееся Я. Ощущает родной запах, но он сильнее, и борьба в который раз проиграна. В следующий раз можно даже не начинать — исход ясен. Снова раздражается и окончательно поднимается с теплой постели. В глазах комната несколько раз проходит кругами, фокусирует взгляд. Дышит, и не важно, что еле хрипит, — значит, идти может. Глаза, имеющие когда-то игривый кошачий взгляд, до одури опьяненные, застланные пленкой, которую с удовольствием предлагает он(отказаться, конечно же, нельзя), делая состояние еще более плачевным. Запылено видит перед собой вошедшего в комнату парня. Чимин? С этим именем у Юнги много сладкого и запредельного. При виде родного лица внутри вспыхивает отрезвление, Мин ослабевает еще сильнее, потому что он отходит на второй план, теперь некому поддерживать физическое состояние — Юнги слабее. А Чимин теряется, чашка травяного чая грозится упасть, потому что руки трясутся от волнения, от переизбытка этого туманного взгляда на себе, от ощущения близкого, прежнего хена. Ставит на ближайшую поверхность — комод. Сцепляет руки вместе, потому что так легче унять дрожь, потому что так ощущаешь себя с некой поддержкой, даже если она твоя собственная. — Тебе не стоит вставать, — наконец подает голос, осторожно протягивая руки к Мину, и только потом начиная передвигать ногами. — Пойдем на кровать, хен. Пак старается удержать слабое тело старшего, но тот начинает сопротивляться — он караулит и не желает так просто отпускать свое влечение, из которого можно выжать последние соки жизни. — Да что ты знаешь, Чимин! — Голос срывается на более громкий тон, чем повседневный, хотя это дается с трудом. Только сил на многое не хватает. Недолгое помешательство, а после вновь опустошенно и всячески тяжело. Младшему удается уложить Юнги в кровать, потому что тот опадает на сильных руках. А Пак терпит. Терпит все. И выходки, и колкие слова, отвечающие на его доброту. Верит в то, что Мин всего лишь не может сдерживать противное и чужое сознание, разрастающееся с каждым днем все больше от систематического принятия наркотиков. — Ты помнишь, о чем попросил меня? — Глаза Чимина наполнены надеждой о том, что старший не забыл, не может забыть, не должен, иначе Пак грозится сломаться. Безжизненные глаза поднимаются на тонсена, изучают или пытаются изучить некоторое время. А внутренняя борьба не прекращается, создавая еще более сложное нервное состояние. — Помню. Вылечи. — Коротко, но младшему больше и не нужно, он снова загорается еще большей надеждой, которой, кажется, хватит не то что на них двоих, но и на всех подобных больных. Однако нужно спешить, и Чимин это понимает, Юнги с каждой секундой все неустойчивее. Он уже давно подбирал клинику, обнадеживая себя каждый раз, когда Мин возвращался, но тот отказывал, а Пак не мог настоять, слишком больно видеть и слышать грубый голос не его хена. И младший готовится, собирает все, что необходимо, как можно быстрее. Юнги за это время несколько раз меняется в настрое, пытается уйти и грубит Чимину, на что тот лишь умоляюще смотрит, останавливает и просит. Постоянно просит, что помогает пробудить Мина, хотя бы немного, малейшую часть.