pt. 2
6 ноября 2017 г., 10:43
***
Больничный, жгущий дыхание запах, и насильно-добровольная подписка трясущейся рукой. Таких здесь видят чаще, чем можно было себе представить, квалификация и образованность медперсонала обнадеживает и без того слишком искрящегося надеждой Чимина. Только искры эти ленивые и потухшие, под стать состоянию Мина. Будь то опиумная война или внеземное сражение, глаза Юнги не изменятся. Темные, подвластные и четко играющие на все еще хрупкой, но не без потаенной силы, психике младшего. — Я не хочу здесь оставаться, — голос до узнаваемости грубый, но слабый. А Пак дергается и уже боится, хотя пока это всего лишь слова. — Мы же договаривались, ты ведь должен помнить, Юнги-хен, — глаз цвета молочного шоколада, что вдруг стал горьким и испещренным кровяного цвета острыми линиями, как следствие бессонной ночи, мало. Чимин прибегает к действиям: касается тонкого с почти до ужаса выпирающей косточкой слева запястья, на котором сухожилия острее мужской бритвы. Кожа до прозрачности бледная, кажется (кажется ли?) мертвой, отчего у младшего подкашиваются ноги, но упорно держат перед страхом быть отвергнутым. Прямо сейчас. Ничего такого не случается, а эти секунды могут казаться вечностью. Но вечностью они не станут, хотя бы только по желанию Чимина, потому как рука совсем окостенелая, сухая и безжизненная. Все-таки Юнги молча садится на слегка поскрипывающую койку, но продолжает безучастно смотреть на свои руки и ноги, изучая изученное и давно знакомое. От этого дела нет проку, зато не нужно страдальчески испытывать что-то невразумительное от мягких пальцев и тоскливых до внутренностей глаз. А Пак смахивает что-то наподобие сухой слезы, в которой пыли больше, чем смысла, когда в палату входит врач. Больше, чем вдохновляющий, меньше, чем несбыточный. Время покинуть хена и оставить на установление четких границ клиники. Бояться, что что-то случится, нормально. Не нормально делать вид, что жизнь не рушится под тяготами и неприкаянного отношения на работе. Беседа с врачом, как односторонний монолог с редким напоминаем, что здесь есть кто-то еще, но мужчина не скупится на слова и эмоции, таких, как Юнги он пачками зажевывает в омут процедур и лечения. Таких он видит ежедневно, но таких, как Чимин — нет. От этого грызущее чувство ответственности развивает долг доктора. От этого хочется сказать спасибо за толчок, за то, что просто появились и за еще одного пациента спасибо, потому как профессия врача — это сущая ответственность, а эта ситуация — лишнее напоминание об этом. Только Пак уже в квартире, рассекает дыханием устоявшийся вакуум. Здесь теперь пусто на долю вещей Мина, а тишина разгрызает что-то морально-устойчивое, только треснувшее с обеих сторон.***
Эти несколько дней тянутся невиданным калейдоскопом событий. Что-то вертится вокруг, кружит состояние и мысли, но внутри все продолжает стоять, застаиваться, цвести, как вода, или разлагаться, как плоть. Внутри то ли жарко, то ли холодно, совсем не ясно. Температурный баланс не соблюдается совершенно и, кажется, от него нет толку. Что до работы, так Чимин агент по туризму. Но ни одна чертова путевка не горит настолько, чтобы смогла отвлечь внимание. И разве что-то способно? Вымученная улыбка и «семейные проблемы» на начальство уже почти не действуют. Близок конец его работы, наверное, но сейчас больше волнует конец существующего смысла жить. Каждый раз по приходу в клинику у Пака пальцы раскрывают наглядное понятие сильного тремора. И так же каждый раз сжимаются в кулаки и прячутся в кармане толстовки, что часто промокает из-за промозглости на улице и серости будней. Видеть Юнги с еще большими синими мешками под глазами, чем были прежде — пытка, не иначе. Впалые щеки, кажется, совсем скоро начнут протираться о зубы изнутри, издерут всю слизистую и оставят кровяной кошмар.Что творится у Чимина в голове?
Младший всякий раз говорит с врачом, а прежде пытается говорить с Мином. Но пустой взгляд режет и бьет окончательно сильно. Именно так же пусты слова и интонации, глухие и шипящие, словно говоришь с ветром, который вот-вот готов унестись и прихватить с собой добрую половину Пака. И тогда не останется толком ничего, кроме гребанных вечно живущих инстинктов, кроме движений по инерции. Только ветер не разрастается и не превращается в ураган. Ничего. Затухает лишь только. А доктор сулит более благоприятный прогноз, который ничуть не заметен. Младший практически видит перед собой отмирающую здравость Юнги, если посмотреть сквозь. Внешний вид и вовсе не имеет права даже заикаться о том, что все будет хорошо. Выглядел ли когда-нибудь старший настолько отвратительно? Стоит ли верить в этот якобы положительный прогноз? Чимин во многом сомневается. Что уж там, он сомневается даже в том, правильно ли дышит.***
Дойти до кровати оказалось сложнее, чем думалось, именно поэтому отпечаток на щеке от руки, подложенной под голову, на утро проявится яркий. Стол уже не кажется хуже кровати. Чимин старается на износ. Работает и изо всех сил пытается выглядеть перед Юнги более эмоциональным, более радостным и исполненным надежды, более живым, действительно веря в то, что это поможет. Замечает ли хен? Видит ли он вообще в человеке, что приходит к нему каждый чертов день, Чимина? Видит ли не просто Чимина, а того, кого любит? Любил, по крайней мере. Хотя Пак знает, что любит. Старший любит, это он не любит. И не только Чимина, он вообще никого не любит. Мысли, сомнения, угрызения, поедание изнутри — все это такая повседневность. Младшему и не верится даже. Сегодня выходной, но к Юнги собираться нужно. Не нужно, необходимо. Там знакомое лицо, там запах, похожий на запах Мина, там какая-то часть определенно собрана от него, не может быть иначе. Вода расплескивается по кафелю в ванной, а Чимин делает вид, что так и должно быть. Высохнет. Освежить лицо получилось плохо, но даже этот результат является результатом. Пустой кофе уже не помогает взбодриться, зато в привычку вошел. И, возможно, почти всегда срабатывает эффект плацебо, потому что сонные, усталые глаза раскрываются чуть шире. От красивого разреза глаз осталось воспоминание. Как и от много другого, впрочем. Младший похудел, заметно. Заметно ли хену? Вряд ли. Думает ли об этом Чимин? Твердое нет. Настенные часы, что, вроде бы, совсем недавно (недавно ли?) раздражали своим тиканьем, говорят о том, что еще слишком раннее утро. Но Паку делать нечего, он прямиком отправляется в клинику. И плевать он даже хотел на то, что туда его еще могут не пустить. Единственный ли он такой? Совсем не та мысль, о которой стоит задуматься. И все же пустили. Пока Чимин добирался, стало можно, но коридоры пустуют больше обычного, а некоторые части помещения не освещены белым светом. Еще рано, он понимает. Юнги может спать. Тогда он тихо посидит рядом, даже трогать не будет, чтобы тот не проснулся. Хотя нет, от прикосновения не удержится. Хотя бы малейшего, к руке или пальцу, неважно. Главное понять, что это — нечто знакомое, свое и родное. Палата пустая, и койка не выглядит теплой. А мысли тоже пустые. И глаза. И Чимин, вероятно, тоже, даже в большей степени. Около минуты уходит на то, чтобы медленно бегающие зрачки остановились, а голова пришла в движение, приподнимаясь. Осознает, хмурится, чувствует. Пак переполнен злости, ненависти и гнева. К кому, к чему, из-за чего — ясно, вроде, но не до конца. Очевидно, это все, что младший может настолько сильно чувствовать и переживать. Это необходимо ему, чтобы оставаться живым, чтобы функционировать и не сломиться уже полностью, изрядно набившись трухой. Сразу побежать к врачу в кабинет, а не на пост к медсестре было самым легким и самым сложным одновременно. Зато Чимин ощущает бурлящую кровь, стучащее сердце в висках и груди, повышенное давление и трясущиеся от явных и сильных эмоций, а не от страха и безысходности, руки. — Где он?! Скажите мне прямо сейчас, что Мин Юнги на процедурах! Где угодно, только в пределах этой клиники. — Пульс отстукивает что-то невообразимое, но существенное и существующее; голос громкий, прорезавшийся из-под пелены наркотического тумана хена, который снится в кошмарах, что происходят наяву. — Но., — растерян, не ожидал вовсе, — у Мин Юнги нет процедур сегодня утром… Мужчина помнит и пациента, и того, кто привел его. Он вскакивает сразу, но застывает на неопределенное время. Чимин-то уж точно определить его не может, застыло и кончилось. И тут что-то слышимо разбивается. Доктор знает. Это долг и та ответственность, которые наплыли с вдохновляющей силой. Вот же они, осколки. И врач ступает по ним, подходя к Паку, пытаясь приобнять и успокоить. — Стоит поискать в пределах клиники, возможно, все не так, как Вы считаете. Парень одергивает плечо, откидывает руку и хочется ударить мужчину, очень хочется кого-то наконец-то ударить, чтобы хотя бы кто-то понял, заплатил и почувствовал, чтобы хотя бы кто-то остался виноватым, кроме него самого. — Как часто наркоманы при удобном случае остаются в пределах клиники?! Не нужно успокаивать меня, когда сами совершенно не можете! Одышка шумная из-за гнева, а слова вылетают сами собой, пятная невидимыми кляксами помещение вокруг. Осознает, понимает, успокаивается. Вновь, только в обратном ключе. Кланяется ступором. — Извините, вина не Ваша. — Голос все тот же безжизненный, что и был прежде. Нет, он все-таки хуже, суше и все более несуществующий, словно и Чимина тоже не существует. Реплика остается без ответа, потому как ее хозяин в спешном темпе покидает кабинет, тихо закрывая за собой дверь. То ли шок, то ли безжизненность заполняет глаза. А врач так хочет сказать напоследок, что вина его и что это он должен извиниться, и что Мин Юнги обязательно найдется. Но не говорит, потому что молодого человека словно и не существовало.***
Сегодня среда или уже пятница? Возможно, суббота. Сухая и глупая мысль мимо проходит уже раз третий, по кругу, пока Чимин возвращается домой, и это тоже по кругу. Не удивительно, что пешком. Конечно, пребывание на лечении — дело добровольное, и что же сделать, если пациент передумал, если сорвался и не поверил в свои силы. Остаточное чувство злости пробирается к Чимину, но теперь уже на него. Быстро потухает, правда, охлаждается моросящим дождем и ветром, что урывками пытается забрать у Пака тепло от мягкой одежды. Хотя все знают, что вещи давать тепло не могут, могут лишь сохранять его, а это значит… значит Чимин все же теплый? Но есть ли суть в тепле, когда сам человек мерзнет? Вот же он, сидит на полу, поза расслабленная, скрещенные ноги, напрягать для чего-то мышцы смысла нет. Видеть такое некому, везде тихо и пусто, только тикающие часы на стене. Скоро станет еще и темно, хотя только недавно было раннее утро. Сколько Чимин пробыл на улицах города вряд ли кому известно, он не знает тем более. Теперь Пак дома, только это место не кажется домом. Здесь вообще все какое-то чужое, и сам Чимин для себя чужой. Он сидит неприкаянный, потухший и не восстановившийся ни разу за это время. Центр комнаты — центр парня тоже. Кататонический синдром какой-то, все встало в ступор, обездвижило, и
