Скелеты, распиханные по шкафам

Трагер — само извинение. Все в нем — изломанная поза, нахмуренные брови, дергающийся глаз и подрагивающие губы — выдает желание извиниться. Он выглядит непривычно, и Майлз судорожно облизывает пересохшие губы. Ему хочется видеть такого Рика подольше. Несмотря на то, что это опасно. Но ведь… Кто не рискует, тот не пьет? Майлз накатить любит, особенно после тяжелого дня, и ловит себя на желании прервать всю эту сцену одним вопросом: «По мартини?» — Так… Я тебя не?.. — Нет, даже пальцем не успел тронуть. Но напугал изрядно. Трагер молчит, потом грызет и без того обломанные ногти, морщится, трет затылок. — И чем ты меня? — Номер девять. Ричард, наконец, поднимает глаза на Апшера, его неровные брови ползут вверх, слегка подрагивая. — Железо номер девять? Серьезно? — Я старался аккуратно. Как видишь, моя рука все еще тверда, а ты не валяешься с проломленным черепом, — Майлз смеется, слышит хрипловатый смех Трагера и лезет к нему обниматься. Все напрашивается на тактильный контакт, на ласку, на что угодно, лишь бы этими руками, лишь бы этот человек. — По мартини, Рик? Мужчина вздыхает, трет лоб, изрытый шрамами, кажется, хмурится. — Хорошо бы. Да только вроде с успокоительным не вяжется, если ты мне то самое вколол. Майлз закатывает глаза. Сраный доктор, все анализирует, сам себе ставит уколы (чаще всего), иногда сам ставит диагнозы и всегда, всегда уверен в своих знаниях. — И что тебе будет? Трагер утыкается острым подбородком в макушку слегка грязноватых, но все еще пушистых волос Апшера. Мычит, потом бурчит: — Блевать буду. — Я тоже буду. С утреца, как просплюсь. Или давай я мартини, а ты — конфеты с ликером? Трагер опять мычит, бормочет под нос, глотает и смешивает слова, так что иногда его сложно понять. Потом кивает, сжимает пальцы на плече журналиста, чуть давит в ложбинку ключицы большим пальцем, вызывая легкую боль. — Но ты выпьешь вермута, и я тебя засосу. Майлз прыскает, смеется, чуть не падает и кивает в ответ. Губы у Рика обкусанные, бугристые от шрамов и сладкие от конфет. Он их пьет с крепким чаем, в который Апшер все-таки налил немного мартини, чисто для вкуса, пододвигает конфеты Майлзу, а журналист все пытается вспомнить, откуда у них дома эти самые конфеты. В голове не щелкает, чуда не случается, Апшера не озаряет знанием, зато становится неудобно просто сидеть. Только вот пьяный секс — это не то, о чем можно мечтать. Отстраниться Трагер не дает, скорее, принуждает к поцелую. Майлзу тяжело, он задыхается, пытается трепыхаться, когда его, наконец, отпускают. Рик посмеивается, откусывает крепкими зубами половину конфеты и, не переставая жевать, выдает: — Ты размяк. Я чуть не удушил тебя, а ты даже не смог ударить меня как следует. Раньше ты был более настойчивым. — Это было давно, — сипит Апшер, выпрямляется и смотрит на мужчину исподлобья. — Заткнись, а то я вытащу тебя на улицу и ты замерзнешь. Трагер сделал оскорбленное лицо, доел конфету и нарочито выпил успокоительное. Журналист встал, тяжело вздохнул, убирая бутылку, помыл посуду и оперся поясницей о кухонный гарнитур. — Завтра съездим к врачу. Думаю сдать тебя в больницу на недельку или как вызовут. Отдохну, отосплюсь, напишу все статьи, которые должен, а ты доведешь до полного психоза пару бабок. Трагер осклабился и почесал шрам на лбу. — Хорошо, дружище. Как думаешь, каково им будет слушать нашу еблю по телефону? В приемном покое. Майлз замычал, потом покачал головой. — Я оставлю тебе телефон. — Договорились.