Суицид для чайников

Когда знаешь, как прожить еще один день — это уже награда. Когда знаешь, как прожить эту чертову жизнь — это нечто запредельное. Почти неправда, на самом деле. Но есть такие люди, они с самого раннего возраста говорят, кем они будут и какими они будут. Для Акари это нереально. Она не может сказать наверняка, что будет есть и пить завтра, чем она собирается заниматься и тому подобное. И это кажется самым ужасным, потому что она не видит в этом смысла. Фраза «плыть по течению» значит волочить свое жалкое существование. Ей бы идти покорять мир, ей бы иметь задорный характер и быть по-настоящему счастливой. Какая, однако, жалость. И вопрос «зачем?» встает ребром. И правда… зачем? В этом нет смысла, как и в самой жизни. — Рассуждаешь о бренности бытия? — голос Уты холодный и безразличный, но уже привычный слуху. — Мое плечо болит. Очень. — Знаю, я принес тебе обезболивающее. Химено вздыхает. — Скажи, Ута… это имеет смысл? Ответ приходит незамедлительно. — Да, иначе, я бы не оставил тебя в живых. Бесконечные вопросы, на которые не требуются ответа. Бесконечные метания и мысли о самоубийстве, чтобы потом, в самом конце пьесы, сидеть в мастерской гуля и доставать его своим присутствием. — У меня милые ямочки? — Акари широко улыбается. На бледном лице выступает пара очаровательных ямочек. — Нет, — чисто из-за вредности отвечает масочник. Приглушенная музыка в студии успокаивает, Химено удовлетворенно мычит, когда симфонии Моцарта сменяются одна за другой. — Под классическую музыку убивать одно удовольствие. — М-м, — привычки Уты выкидывать нечто подобное, почти жуткое стали нормой, — Я останусь сегодня здесь? — Хорошо, — отвечает парень и укладывает ладонь на голову Акари, медленно перебирая пряди. Знаете, как это бывает? Звонишь матери и в очередной раз говоришь, что с тобой все в порядке. Ее судорожный вздох облегчения, а затем мысль, что из студии ты не выходишь. Ее тут кормят и здесь не скучно. Нередкие разговоры о всякой ерунде и новая татуировка на пояснице красят будни. Ута, оказывается, еще и делает татуировки. Гуль говорит, что надпись на пояснице поверх маленького шрама выглядит жутко. Ему нравилось. Вторую татуировку Ута делает через месяц. Акари снимает с себя шерстяной свитер и давится воздухом, когда Ута чуть надавливает на место укуса. — Больно, — пищит Химено, когда ее заставляют лечь на живот. — Терпи, — обрывает ее масочник. Но вместо грубых прикосновений приходят почти нежные и невесомые касания. Он и забыл о том, какими отвратительно хрупкими бывают люди. Химено вздрагивает и сжимает кулаки. Руки Уты холодные, но все же ее кроет. От его прикосновений, от запаха, от сильных пальцев. От всего Уты. Такую зависимость она только к кофе испытывала, но это определенно что-то другое. Пугает, конечно, но за подобные эмоции хочется держаться. Гуль медленно, но верно становиться центром ее мыслей, потому что все, что происходит с Хименой в последнее время непосредственно связано с ним. Гуль вводит пальцами по острым лопаткам и многочисленным шрамам — Акари кусает губы. — Здесь, — он останавливается между лопаток. — Какую татуировку ты себе хочешь? — Не знаю, — она облизывает губы, — на твой выбор. — Ты слишком мне доверяешь, — хмыкает масочник, видя ее реакцию. — Больше некому, — и стонет, когда Ута сжимает худые бока. — Не кричи только, — предупреждает он перед тем, как подхватить девушку поперек живота и устроить на своих коленях. Он ведет носом по шее, сжимая бедра. — Ты такая чувствительная, — целует ее шею, прикосновениями ледяных пальцев поднимаясь по голой спине Акари, будто проверяя её на прочность — выдержит или нет. — Потому что никто ведь не касался тебя так, да? Химено всхлипывает и цепляется за его плечи. — Пожалуйста, заткнись. Гуль усмехается, а затем отстраняется. — Забавно, — он ухмыляется и проводит большим пальцем по ее губам, наклоняется и шепчет в ухо: — Тебя разве не учили, что не стоит раздеваться перед незнакомыми мужчинами? — Нет, — задерживает дыхание, потому что Ута снова близко, — не учили. — Плохая Араки-чан, — чуть посмеивается масочник, вновь коверкая её имя, а потом целует. Грубо и жадно, не церемонясь, выбивая весь воздух. Он давит на ее поясницу, тем самым притягивая ближе к себе. Отстраняется, хватает за челюсть и целует снова, раздвигает языком ее губы, проводит языком по деснам. Акари хнычет, цепляется пальцами за чужие плечи, по подбородку стекает их общая слюна. И, боже, это так грязно. Ново. Ута рычит, когда чувствует, как Акари начала расслабляться в его руках и неумело отвечать на поцелуй. Он отрывается и перед ним встает картина покрасневшей девушки с припухшими от поцелуев губами и умоляющим взглядом — заводит до дрожи. Гуль слизывает слюну и толкается языком в рот снова. И вот она, такая хрупкая, цепляется за него маленькими и тоненькими пальчиками, зарывается в волосы и жмется ближе. Просто восхитительно. Ута сжимает ее грудь, тем самым вырывая гортанный стон. Акари выгибается спиной и кусает его за плечо (говорят, такое заводит мужчин). Возбуждение бьет по мозгам, нервы накаляются до предела, и хочется, чтобы Ута не останавливался, иначе она просто умрет от переизбытка эмоций. — М, — вдыхает ее запах, позволяя дрожащим пальцам стянуть майку, — будет больно. Масочник берет ее на руки и укладывает на спину, сжимая хрупкую шею и одновременно снимая ее свободные штаны. — Хо… хорошо, — стонет Химено, потому что рука Уты касается внутренней стороны бедра. Ута ухмыляется и наваливается на нее. Назад пути нет. Но даже, если бы он был, то Химено точно им не воспользовалась бы. — Но все же, зачем ты оставил меня в живых? — вопрос не дающий покоя все-таки вырвался. — Твое счастье было в том, что я быстро привязываюсь к милым вещам, — отмахивается гуль. — То есть, ты больше не попытаешься меня убить? — с легким прищуром спрашивает Акари. — Скорее так — только я имею право убить тебя, — обманчиво ласково произносит Ута, заправляя выбившую прядь волос за ухо. — Не сейчас, конечно, как-нибудь потом. И все же… это все имеет смысл? Химено качает головой — она не знает наверняка. Но, в принципе, такой ход событий тоже неплох.