Хроники Панема. История третья. "Нет повести печальнее на свете, чем повесть о любви профи на Арене!".

POV Гейла Хоторна. Осень в округе Килмаррок выдалась ветреная и холодная. Мои лёгкие уже привыкли к разрежённому горному воздуху — совсем не то, что два года назад, когда я задыхался, падал, пробежав лишь треть мили, и постоянно путал следы гриффина и лорси, горного козла. Но я всё ещё чувствую себя лишь новичком, салагой, и не осмеливаюсь лазить по склонам Гринфлейта без проводника: свои шансы в жизни нужно оценивать трезво. Габи ушла к Серебряному озеру. Надо проверить силки. В этом озере водится синеглазый каппори. Говорят, у него белое, как местный снег, мясо, и оно такое же нежное, как мясо индюшонка-первогодка у меня дома. В Капитолии фунт мяса каппори стоит семьдесят семь «новых» капитолийских долларов, а в Килмарроке оно вообще не продаётся, но зато каппори можно поймать самому. В шесть часов Габи вернулась с двумя каппори на поясе, но разговаривать со мной не пожелала. Хорошо ещё, что она позволила мне идти за ней следом. Линфорд вновь пошла к озеру. Чтобы не нарываться на скандал, я шёл пятьюдесятью шагами позади неё. И когда я вышел, наконец, к озеру, то увидел картину, которая заставила меня сильно удивиться — обнажённая Габи медленно входила в воду. Я так и застыл на месте, у последней сосны, и перестал дышать — мне доводилось слышать местное предание — если дочь горца позволяет мужчине увидеть её нагой, когда вечернее солнце начинает клониться к закату, то это значит, что она склонна признать этого мужчину своим избранником. И то, что я видел сейчас, потрясло меня. *** Спустя полчаса. Вечереет, и солнце неумолимо закатывается за вершину двурогой горы Бёрнгласс, которую мальчишки Дистрикта Два кличут «пиком слепца», а взрослые горцы Килмаррока дают ей более поэтичное имя — «синий пик». Оба названия одинаково верны: Бёрнгласс на двух вершинах, Сванти и Хорсти, имеет чуть синеватый цвет снега. При ярком местном солнце синий снег способен ослепить до такой степени, что есть риск обжечь сетчатку глаза. В этом году уже вряд ли получится, но будущим летом я дождусь, наконец, своих альпинистских очков из Капитолия, которые я уже давно заказывал тамошнему мастеру. Вот тогда-то, летним днём, ближе к пяти часам вечера, я приду в гости к проводнику Харону Скелтону. Я положу перед ним одиннадцать серебряных монет — капитолийских долларов, отчеканенных до Тёмных Времен, или Злых Дней, как называют первую гражданскую войну во Втором. Эта плата за его согласие, что Скелтон проведёт меня на вершину Сванти. Про то, чтобы взобраться на Хорсти, я пока и мечтать не дерзаю — лишь трое горцев Второго сумели взойти на эту скалу! Эти монеты очень редки, почти так же, как были редкостью луки в Двенадцатом Дистрикте в пору моего отрочества. В Капитолии таких долларов уже не достать; но я слышал, что пару монет видели в Дистрикте Один ещё до войны. Их немало во Втором, вот только любому встречному, с бухты-барахты, такую монету не продадут ни за что. Горец отдаст её бесплатно только другу, и только сыграв с ним в кости. Именно в кости. Именно так я выиграл свои девять монет. Из-за четвёртой мне пришлось биться, поскольку её прежний владелец, Афраний Сэлден*, не желал расставаться с ней. А ведь я честно её выиграл! В нашей схватке я едва не лишил его глаза, а Сэлден попал мне в сердце, но Гейл Хоторн не так прост — мне хватило мозгов надеть в тот день стальной нагрудник. Расстались мы… товарищами. Меня пригласили на свадьбу его сестры с «подземником», то есть жителем Бункера, бывшего Тринадцатого Дистрикта. Невесту зовут Бремер Сэлден, а жениха — Тревор Мензис, если я ничего не запамятовал. Они поженятся будущей весной. Мне осталось выменять две монеты у Макария — мы пока ещё не сторговались. Старый, мудрый горец знает, зачем они мне, и просит теперь за эти монеты полторы тысячи новых капитолийских долларов. Он думает, что Герою Революции платят столько денег, что я, в любом случае, не обеднею. Ох уж эти нравы Дистрикта Два! Здесь все привыкли, что денег не бывает слишком много, а только слишком мало, но у каждого горца в саду закопан горшочек с золотыми долларами, а часто даже два или три! Вот только я себя героем совсем не считаю — я «нагулял мозгов», как здесь говорят, за последние два года моей жизни во Втором. Шесть или семь раз я был на пороге смерти. Она, Женщина с косой, смотрела мне прямо в глаза — какой же у неё ледяной взгляд! У Габи частенько бывает очень недобрый, гневный взгляд, который чётко и прямо говорит: «Берегись! Не нарывайся, Гейл! Не испытывай свою удачу, ведь профи не промахивается дважды. Один раз тебе повезло, и я не убила тебя. Не нарывайся, Гейл!» Но взгляд смерти был значительно страшнее, чем все угрожающие взгляды Габи Линфорд, вместе взятые. Он заставил меня по-другому взглянуть на мою жизнь. На то, что делать можно и нужно, и на то, чего делать нельзя. Просто «нельзя», без всяких «почему». И не спрашивай. Лучше не нарывайся, Гейл.

Поскольку горы Второго этого не прощают.

А ведь теперь мне ещё нужно будет поднакопить деньжат на свадьбу… *** — Ты совсем продрогла. Пойдём домой, пожалуйста. Она молчит. Не желает отвечать, но за руку меня держит стальной хваткой и отпускать не хочет. Габи знает, что у меня «высокий болевой порог» — так, кажется, это называется, и завела пренеприятную для меня привычку сжимать мою руку в полную силу. Она тренировалась почти десять лет в Академии и отлично умеет себя контролировать — скоординирована великолепно. Но Габи так нравится делать вид, что ей можно делать, всё, что угодно — просто девушка знает, что я крепкий парень, и вполне переживу такую боль. Она просто говорит: — Извини, я нечаянно. Линфорд роняет эти слова — так, невзначай, словно они ничего не стоят. Но я знаю, что это оттого, что Габи раньше люто ненавидела мужчин и многие умерли мучительной смертью от её руки. Она вырезала им сердце прямо из груди. Габи Линфорд, бывшая Победительница-профи, прекрасно разбирается в том, как надо пытать людей и как надо правильно причинять боль. Как же понимает чужую боль человек, которому самому приходилось испытывать нечеловеческую боль! Тут даже не играет главную роль тот факт, что моя невеста в прошлом — профессиональный трибут Голодных Игр. Это только верхушка айсберга: всё было в её жизни куда больней и кровавей. Но уж если я возжелал вытащить эту девчонку из всего этого ада, я не отступлюсь от своей цели. И точно не потому, что я поручился за её благонадёжность перед правительством Нового Панема. Не поэтому! А потому, что я люблю эту девчонку-убийцу, чёрт подери! — Ты слышал когда-нибудь, Гейл, что девчонкам в Академии Ромула было запрещено любить? — говорит очень странным голосом Габи. Теплее, чем обычно. — Понятия не имею. Никогда не слышал, — говорю я. Вру намеренно: мне что, признаваться ей сейчас в том, что она сама привлекла моё внимание в восемнадцать лет, в год своей Победы на Голодных Играх? Не знаю… И тут начинается её исповедь. Вот уж к чему я не был готов. Она опять меня застала врасплох. — Меня привели в Академию, когда мне было семь. Первый год я отъедалась —такая я была тощая, — начинает свой рассказ самая опасная девушка в Панеме, и я изумляюсь: — Тощая? Ты же говорила мне, что родилась в приличной и зажиточной семье, в Олдборо**, а твоя мать была биологом. Габи, я давно хотел спросить: учёный во Втором — это был твой отец? — Был… — еле слышно, почти шёпотом произносит Габи. Неожиданно её стальной захват слабеет, её рука начинает дрожать, и я пугаюсь. Опять так случается с Габи — если прошлое к ней возвращается, тогда жди беды. То, что ей пришлось пережить на Арене, а потом и в Капитолии, сломало бы кого угодно, а не только такую сильную девушку, какой всегда была Габи Линфорд, гроза мужчин Дистрикта Два. И тут меня внезапно захлёстывают воспоминания собственного прошлого...

***

После смерти отца в тринадцать я ходил в лес. Один. Мама тогда носила Пози и была очень плоха. Как-то раз я напоролся, несмышлёныш, на старого, очень старого волка. У него вся морда поседела от старости. Он хромал на переднюю правую лапу и не стал пытаться догнать меня, а я сиганул от серого так, что дал бы фору любому зайцу. Старый волк просто остановился и завыл на утренний месяц. У меня тогда чуть сердце не выскочило из груди от страха. Но я почуял тогда, именно тогда, и запомнил, что старик выл от отчаяния и предчувствия своей скорой смерти. Я бежал с того ужасного места целых полмили и не оглянулся ни разу. Но испугался я тогда жутко. Заикался потом около недели. Но я всё равно на третий день пошёл в лес ставить силки, страх страхом — а в ту ночь Рори не мог уснуть, поскольку мы все легли спать голодными. Я услышал, как он плачет по сне. Очень тихо, чтобы не услышала мать, я слез и подполз к кровати брата, а пол был таким ледяным, что я едва не обжёг свои голые стопы. Утром, когда мать забылась беспокойным сном, Рори и Вик наконец-то уснули, я решился. Я дал сам себе клятву, что не вернусь домой, пока не добуду мяса. «Что, разве папка меня зря учил охотиться? Я должен. У меня должно получиться», — билось в моей голове. Через два часа я возвратился домой с двумя «косыми». А ещё я раздобыл в лесу сухие берёзовые дрова. Они замечательно горели в ту ночь, и впервые наш дом в Двенадцатом по-настоящему согрелся. Я так и не узнал, откуда в лесу, в полумиле, за кордоном взялись готовые дрова.

***

Очнувшись от воспоминаний, я замечаю, что Габи плачет. Чёрт меня побери, она плачет! За эти два года я ни разу не видел в её глазах ни слезинки. В чём дело? Моему беспокойству нет границ: неужели она всё-таки не выдержит всего пережитого ею ужаса, и мне тогда придётся везти её в ненавистный Капитолий, к мозговедам! — Что ты? Не плачь, пожалуйста, — негромко пытаюсь я уговорить и как-то успокоить её. Получается! Она начинает успокаиваться понемногу и кладёт мне голову на плечо. Я укрываю её своей курткой, а она негромко говорит, лишь для меня, — ведь такие рассказы — не для посторонних ушей: — Мама училась в Капитолии. Не удивляйся, и такое случалось, правда, нечасто. Она не была военным врачом, но и всякой мерзостью, вроде переродков, она тоже никогда не занималась. Они с отцом познакомились в Городе — он учился на офицера. Нет, не на миротворца, папа был связистом. Я не знаю, кто предложил отдать меня в Академию. А почему я была тощей? Потому что не хотела ничего есть. Сначала анорексия, а потом булимия, так это называется. А причиной этого была моя тоска по родителям. Уже тогда я была немного чокнутой, Гейл. Я думаю, меня отдали туда, потому что Академия в моё время была как интернат, и дети находились под круглосуточным присмотром. И это было именно то, что мне было тогда нужно. Контроль и присмотр, двадцать четыре часа в сутки. Жестоко. Мало от кого дождёшься таких признаний. Я молчу и слушаю её, затаив дыхание. — Первый год в Академии пошёл мне на пользу. Мозги встали на место. И тогда я решила остаться. Мне понравилось в Академии Ромула, Гейл. Знаешь, почему? Никто не пытался вдалбливать мне в голову, что я — ребёнок. Именно тогда я впервые почувствовала себя взрослой. — В семь лет? — с некоторой опаской спрашиваю я. Настроение Габи меняется молниеносно: она впадает в крайнее возбуждение и раздражение слишком быстро, даже для меня, чтобы я успел вовремя среагировать. Я помню, кто она. И то, как она девятнадцать месяцев назад засадила мне финский нож в грудь, почти в сердце, не забылось. Промахнулась ли Габи тогда? Не уверен, но я не уверен и в обратном... — Не знаю. Может, позже. В девять или в десять. Я рано начала так считать — это неоспоримый факт. А ещё я твёрдо решила для себя, что я никогда не стану влюбляться. Клясться я не стала, на моё счастье… — говорит мне Габи на ухо, и у меня на голове начинают шевелиться волосы. — Почему? Что случилось с моим голосом? Ведь не я же входил в воду, и купалась она, а не я. Но я говорю сиплым, осевшим голосом. И в горле моём гнездится боль. — Ты испугался? Не стоит! Дела те давние, сколько воды в Гаспере*** утекло с тех пор? Ты же знаешь, нам всем свойственно верить в разные небылицы, разные глупые и страшные истории. Вот и я поверила в эту небылицу. Вздорную историю, что студентка, которая влюбится в парня из другого дистрикта — непременно умрёт в жутких мучениях. Умрёт от любви. — От любви? — сиплю я в растерянности. — Так мне было тогда девять или десять лет, забыл? Дурочкой я была, вот и поверила, — с насмешкой в голосе втолковывает мне Габи. А еще я улавливаю в её голосе теплоту, и в этот момент начинаю отчаянно, предательски кашлять. Меня просто выворачивает наизнанку. Да, я простудился — в горах заболеваешь очень быстро. В особенности такие, как я, жители равнины. — Ты простыл, Гейл! Пошли скорее домой. Вечно с тобой проблемы! — насмешливо, но строго говорит мне моя невеста, и мы возвращаемся в селение.