Любовь тирана.

Следующим утром Хан мучился от жуткого похмелья. Болела голова и тремор в руках не давали юноше покоя. Не хотелось вставать с кровати, но сухость во рту и легкая, не навязчивая тошнота заставила его подняться. Напившись холодной воды, он тут же поковылял в душ, в надежде как-то облегчить свое состояния. Мало чем помогло, поэтому Хан просто вернулся в постель и решил с нее просто не вставать невзирая ни на что. Он не хотел абсолютно ничего. Любая мысль со вчерашнего вечера лишь подталкивала противный ком в горле. Эта жуткая интоксикация доводила до того, что ни он не хотел иметь ни подвала, ни девушек, ни вчерашнего, ни прошлого вообще. Он прекрасно знал и осознавал что его подвальные принцессы хотят пить и есть, но он был не в состоянии пошевелить даже пальцами ног, не то что бы что-то делать. Устало промычав он накрыл подушкой свою голову и пришел к выводу, что один день никого не убьет. А если и убьет, то тем меньше мороки. Последнее время в подвале сидело слишком много девушек, каждая из которых требовала особого внимания. Это утомляло не только его тело. Он так и провалялся целый день в кровати, вплоть до того момента пока не пришел в норму. Ну как в норму... в более-менее удовлетворительное состояние в данной ситуации. Он не мог прекратить думать о вчерашнем спуске. Суицид и просто издевательство. То чего он раньше себе не позволял, потому что, собственно, сам является человеком, которому не очень нравиться боль. Это не сожаление, а просто ощущения грязи, которое не смоешь холодным душем с приятно пахнущим мылом. К вечеру он все таки нашел в себе капли ответственности, что бы сварить перловку для своих тварей в большом казане. Эту большую кастрюлю не так-то так просто тащить, с тем учетом, что оно не так уж и быстро остывает. Но кое-как он все же ее спустил, оставив казан у входа в камеру. Этим вечером, Хан вошел в камеру вдыхая пары ядовитого смола. Как-то устало и нехотя глядя на обнаженные тела которые начинали вызывать отвращение. Должно быть, алкоголь не до конца вышел из его крови. Для Евы это шел второй месяц тяжелых воспоминаний. Хан был довольно-таки не предсказуемым. Иногда, он заходил лишь для того, что бы дать воды или еды, а временами заходил для своих плотских утех. Его настроение не угадать даже по его лицу. Юноша вспомнил про Еву только тогда, когда увидел ее без единой реакции на его присутствие. - Странно, что тебя еще не начали искать... - задумчиво произнес он подходя к ней - ты сказала что твой отец в командировку уехал на месяц. Месяц прошел, а детектива, или хотя бы полицейского, до сих пор не видно у порога моего дома... Хан выдохнул дым ей в лицо. Она вспомнила этот запах сигарет и внезапно ощутила желание закурить опять. - Либо ты чего-то недоговариваешь... либо они и правда решили сдаться... Ева молчала. Юноша присел рядом на карточки и пальцем провел по плоти от ее груди до пупка, на что реакции тоже не последовало никакой. - Вчера я был довольно груб. Сама понимаешь, напился, с кем не бывает. Но я могу исправить это, если ты, конечно же, покажешь свое послушание... Ева вела себя словно немая кукла. В отличии от Хана, она не забыла лица Дианы. Ее глаза. Они не сожалели в момент гибели. Совсем наоборот, они застыли в облегчении и какой-то частички счастья, что наконец, этот кошмар для нее закончился. Диана решилась. Ева тоже начала думать об этом всерьез. Мысль о том, что суицид, это самое лучший выход не давала ей покоя. Вот только как заставить себя это сделать? Ведь минута агонии тянется, словно вечность. Руки связаны. Умирать от голода долго, без воды слишком мучительно. Привлечь внимание крыс? Так это еще дольше и болезненней, а заставить Хана проделать то же самое, что он проделал с Дианой казалось кошмаром. Откусить себе язык было страшно, но она продолжала пытаться время от времени, от чего он опухал и говорить становилось слишком тяжело. От той позиции в которой она валялась, он иногда западал и становилось даже тяжело дышать. Возможно, Хан сам убьет ее, если узнает маленькую тайну, которую Еве удавалось скрывать все это время благодаря равнодушию маньяка. За этот месяц происходили страшные и постыдные вещи, забыть которые невозможно. Испражняться под себя и ощущать, как мужские руки моют твое тело, сбривают волосы и отрывают присохшие куски говна от ног. Смерть, насилие, блевота. Картины обнаженных тел и эти устрашающие позы. Тот факт, что крысы кусали за ноги, каждый раз отрывая лакомый кусочек стал таким невыносимым. Каждая царапина опухала и заживала с трудом. Некоторые, даже начинали гноиться. Хан не допускал такой нелепой смерти, не удивительно, что его интересовала медицина. Хотя Еве подобная "помощь" казалась игрой дилетанта. Хан что-то продолжал ей нашептывать. Что-то, чего она не слышала и не хотела уже слышать. Ощутив прикосновение его холодных рук, она как-то боязно отреагировала так, как и все остальные. Чуть раздвинув колени подпуская Хана туда, куда он хотел. - Вот как... если честно, я не на настроен... но раз ты так хочешь... - произнес тот как-то равнодушно. На удивление, он действовал аккуратно и как-то более бережно. Хотя это не избавляло от легкого жжения и ощущения чего-то постороннего внутри себя. Ева не стала прогибаться на встречу длинным пальцам. Что Хана не обрадовало. Ему не интересны манекены, ему интересны безвольные люди, которые выполняют то, чего желает он сам. Однако такое поведение его немного встревожило, ведь вчерашний инцидент мог кинуть ее мозги набекрень. - Больно? - спросил он шепотом склонившись над ней. Ева ничего не ответила лишь что-то протяжно промычала. Но ее смирение ответило Хану на его вопрос. - Давай, я сниму это... мешает... - Потянув за курточку произнес тот. Ева зажмурила глаза и в очередной раз прикусила себе язык. Парень отвлекся от ее тела буквально на минуту, снимая поочередно цепи с ее рук. Оголяя хрупкие плечи. Потянув за рукава, он хотел окончательно лишить девушку какой-либо одежды, но Ева внезапно передумала, отступаясь от своего плана. Она дернулась и тонким голосом издала болезненный стон из-за того, что слишком сильно прикусила губу, когда пыталась как-то привести себя к едино правильному решению. Хан лишь улыбнулся и хотел опрокинуть ее на пол, но девушка сжала руками рукава своей курточки. Не хотела, что бы он ее снимал. - Что такое? - с какой-то капелькой непонимания и злости произнес он суровым, недовольным басом. - Не надо... Заиграла старая песня, которая, если признаться, уже начала раздражать парня. Собственно это и заставило его применить силу, что бы снять эту противную куртку, вместе с лоскутами старой майки, которую он разорвал в первые дни. Серебристая пыталась как-то сопротивляться, но это была глупая затея, ведь у ее господина силы куда больше. - Что... - в недоумении застыл он глядя на ее обнаженные руки. Примерно минуту он неподвижно стоял и смотрел на ее предплечье, едва ли он смог стянуть эти рукава хотя бы на половину. - Снимай. - приказным тоном произнес юноша. - Нет! Не хочу! - Снимай немедленно! Что это за хрень?! - Ничего! Оставь! Оставь меня! Хан взбесился от ее сопротивления. Она пыталась отползти куда-то, ведь руки ее стали свободны, но юноша лишь все продолжал кричать не своим голосом. Ева начинала плакать, а Хан злиться все больше с каждым сопротивлением. В конечном итоге, он в очередной раз нанес удар так, что Ева свалилась на пол. И воспользовавшись моментом стянул рукава оголив руки беспрерывно глядя на алые полосы. Рана на ране. Казалось, что на ее предплечьях нет свободного места. Некоторые раны гноились, и требовали немедленного хирургического вмешательства. Некоторые просто немного покраснели. Но те и другие болели одинаково и долго заживали. Несложно догадаться, что эти порезы были нанесены еще до заточения. Это первое, что осознавал Хан водя пальцами по шершавой, испорченной, изуродованной белоснежной коже... "Я был тогда еще мальчишкой... дети собирались компанией, что бы окунуть меня лицом в грязь... так бывает, когда ребенок богатой семьи остается покинутым... один... совсем один... играя с бродячими псами и согревая котов холодной зимой... тот, который стал выживать ловя и поедая крыс в подвалах... от голода... Когда родители становятся равнодушными и забывают про своего ребенка... забывая даже просто его покормить... Тогда шел снег... и из моего бедра фонтаном лилась кровь... Я тогда пробил его, когда упал на острый сук... не заметил поваленное дерево зарытое в сугробах снега, когда убегал от парней... мне не важно какая будет боль, острая или жгучая, а может я не почувствую ее совсем... если течет кровь, значит можно убить... пока я вижу свою кровь, я знаю, что мои мучения когда-то подойдут к концу, а боль утихнет..." - вспоминал он свои старые слова и слезы. Старые образы, старые мысли которыми жил и по сей день. Хан молча заковал плачущую девушку обратно и поднявшись с грязного пола ушел прочь. Упав на свою кровать, парень устремил свой взгляд в потолок. Около часа он лежал смотря в одну и ту же точку, перебирая каждую деталь в своей превосходной памяти. Возобновляя картины из прошлого по типу сравнения. В конечном итоге, он резко подскочил и схватив свой телефон начал набирать знакомый номер. - Детектив Ким? - дозвонившись до нужного абонента, парень решил убедиться, что попал туда, куда и хотел. - Да - коротко ответил сонный хриплый голос мужчины. - Мне нужна кое какая информация... вести расследования, ведь по твоей части. - Уверенно произнес Хан словно давая указания и тем самым показывая, что вознаграждением за дело он не обидит и не обделит. Решительный взгляд пронзительных алых глаз. Злость и возможно, какая-то доля устрашения. Он почти был уверен в своей правоте. Но перед тем, как заметать следы, нужно собрать достаточно сведений. Ведь всего один проступок в вершении самосуда, и суд будут вершить над ним грязные, лицемерные пастухи.