kaiho LC fest. Russian Roulette.

- Просто так можно в носу при людях ковыряться, а любовь ведь не просто так, - говорит глупый Бэкхен и прядь коротких волос на палец мотает. - Вот, дрянь! - он ударяет сидящего рядом с ним Чонина и дует губы. - Чего ты молчишь? - Я? - парень даже на удар не среагировал, а просто плечами пожал. – Я? – повторно спрашивает Ким и ладонями смуглыми щеки стискивает. – Я не знаю, знаешь? - Глупый, - хихикает Бэкхен и ногу на ногу закидывает. - Глупый ты, Чонин. Ну, хотя, если смотреть трезво, то я от тебя и не на самом далёком километре, ага. Чанель ведь словно принц из долбанной диснеевской сказки, где даже самая, казалось бы, безысходная ситуация может быть спасена миленькой песней, а я, - парень крепче сжимает в руках стаканчик ароматного кофе и опечалено вздыхает. - А я - чудовище. Печально им быть, знаешь ли. - Так что тебе мешает сказать о чувствах? - Взаимно, Чонин. Очень, я бы сказал даже, что слишком уж взаимный у меня к тебе вопрос. Признайся ты уже миру в своей странной любви к этой шавке Сухо и спи себе, может уже даже с ним, спокойно. Скоро даже Боги начнут закатывать глаза и бить себя рукой полбу из-за вашего никому не нужного соперничества, - Бён делает маленький глоток и вновь прищуривает глаза до «есть ли они у тебя вообще?» размера. – Сухо все равно накормит изголодавшегося Криса новой фирмой, а ты так и будешь дышать ему в спину, словно кончить не можешь и удовольствие тянешь. Хотя вы, прошу заметить, даже не трахаетесь. - Я не могу, - шипит дикой бездомной кошкой Чонин, да зубы стискивает. - Я боюсь, - парень опускает голову и продолжает кромсать вилкой пирожное, пытаясь вспороть его к чертям собачьим, и вынуть все внутренности, покрытые сладким сиропом. - Очень боюсь. Ноги дрожат, горло першит, температура поднимается, достоинство падает. - Мда, - хмыкает старший, да прыскает смехом в кулак. - Забавные мы всё-таки существа. У нас ведь, у парней, достоинство может падать и подниматься - одновременно. - Не злорадствуй, дурак, а лучше помоги, - шипит Ким и из-за стола встаёт, кидая тихое «ты иди в жопу, а я работать». - Нет, я так больше не могу! - Бэкхен вскакивает следом за другом и шумно дышит, заставляя Чонина лишь тихо усмехнуться над очередным психозом друга. - Он вообще сегодня на меня не смотрел, понимаешь? Я что, - он подходит к другу, хватая его за руку, да в туалет волочит. И уже в уборной, когда они останавливаются напротив зеркала во весь рост, старший выпускает ладонь парнишки из захвата и глаза щурит. - Я что, - шепчет он осторожно. - Урод? - Ты не урод, - говорит Ким и подходит к Бёну, обнимая его за плечи и голову на плечо укладывая. - Тут дело в другом. - И в чём же? - Просто он, - младший отстраняется и встаёт рядом с другом, тоже всматриваясь в своё отражение. - Не гей. Бэкхен ругается сквозь плотно сжатые губы, осыпая весь род людской проклятиями до всех существующих колен, и толкает Чонина в бок. И так всегда. Каждый день одно и то же. Бэкхен — влюблённый взгляд — Чанелю — а — тот — игнор — Бэкхену. Нет, первые два месяца это было ещё смешно и смеялось все их агентство, а сейчас бесить начинает. - Слушай, а почему бы тебе не плюнуть на этого зазнайку? – Чонин (типа мудрец со столетнем стажем, хотя на деле лишь мальчишка двадцати лет отроду) шепчет тихо на ухо другу. - Переключись на кого-нибудь другого? - На кого? - шепчет в ответ старший. - На кого, скажи мне на милость, я могу переключиться? - На Минсока, например, - у Кима взгляд такой, типа, «я знаю все, а ты ничего», отчего Бэкхен тихо кашляет и едва не давится слюной. - А что? Он сам недавно заявил, что он - гей. - Так открыто? - Сам в шоке! - Чонин улыбается и рот ладонью прикрывает, пододвигаясь плотнее к другу. - Это мне Чондэ сказал, когда мы вместе отчет готовили. Он, кстати, ничего такой по внешности. - А если я тебе предложу переключиться с твоей китайской, - Бён гнет в воображаемые кавычки тонкие белоснежные пальцы. – Шавки на кого-нибудь другого, а? - обиженно произносит старший и даже брови на переносице сводит, потому что Чонин, кажется (однозначно) перегнул палку. - Вон, - шатен отводит взгляд в сторону, но хмурится не перестаёт. - У Кенсу есть знакомый, который сохнет по комиксам так же маниакально, как и ты. У вас есть точечка соприкосновения. - Нет, - теперь уже хмурится младший и головой вертит в разные стороны. - Тогда заткнись и не мешай мне страдать. Чонин больше ничего не говорит. Он просто быстро покидает кафетерий, едва успевая крикнуть другу «до завтра». Когда все пошло по очертанию буквы «п» - никто не знает. Чунмен просто резко взял и предал их. Он бросил «К» и перешел в «М», став личной собачонкой Ву Ифаня. Чонин никогда не замечал странностей за старшим, только вот в последнее время Чунмен очень часто говорил о каком-то Крисе. - Я должен его накормить, - с легкой улыбкой говорит Чунмен и треплет Чонина по волосам. – Он не часто ест, поэтому его нужно хорошенько покормить. - А сам этот твой Крис не может что ли себе еды достать? – Ким говорит тихо, потому что точно знает, Чунмен учует ревность. - Конечно нет, ведь я его повар. А значит – это мои обязанности. - Повар, - повторяет в пустоту Ким и прикрывает глаза. – Пожирает фирмы, а ты его повар. Чонин протягивает руку вверх, пытаясь дотянуться до лампы на фонарном столбе, что кажется ему Чунменом. Нет, не Чунменом, а Сухо. Ведь именно под этим именем сейчас существует его, Кима, самый любимый в мире человек. - Сухо. Чонин всегда хотел стать самым лучшим агентом «К», чтобы он мог побороться с Чунменом. Чтобы начальство ослабило железную хватку на шее его любимого человека и переключилось на него. - Нет, - трясет в отрицание словам Чонина Чунмен. – Нет, слышишь? - Но почему?! Я тоже хороший агент! - Я и не сомневаюсь, - улыбается шатен. – Я даже думаю, что ты лучший. Но ты не будешь пешкой. Только не ты. - А сам стал, - усмехается Ким. Теперь все его задания связаны с тем, чтобы Чунмен не смог заполучить очередную фирму для изголодавшегося Ифаня. Теперь они соперники. Теперь Чунмен – Сухо. Теперь Чонин как умалишенный гоняется за этим «предателем» по всему миру. В каждой точке этого гребанного мира Чунмен обходит его, словно знает каждый шаг Кима наперед. Этакая корейская версия Тома и Джерри. Телефон разрывает тишину комнаты, и Чонин нехотя поднимает трубку, ворча тихие матерные словечки себе под нос. - Если ты хочешь жить, скажи мне что это задание от самой Елизаветы. - Чонин, я жду тебя в клубе «Фортуна» через два часа, - говорит словно робот Чунмен, а сердце Кима забывает, что парень еще жив и биться перестает. – Не опаздывай. - Они что-то задумали! – Бэкхен ходит из угла в угол и нервно теребит края белоснежной рубашки. – Это все Ифань! Точно! - Успокойся, - просит Чонин, а сам и вовсе пытается гасить в себе пожары. Когда через минуты две дверь распахивается, в комнату входит: - Его Величество Ву Ифань, - шипит Бён и щурит и без того узкие глаза. – Какая честь. О, - он возводит руки к потолку и усмехается. – И Королеву бродяжных псов с собой привел. Чунмен никак не реагирует на весомый удар ниже пояса и, будто бы и правда королевских кровей, присаживается за стол напротив Чонина. А тот сидит ни жив, ни мертв. Чунмен так близко. Чунмен. Чунмен. - Чунмен. - Добрый день, мальчики, - басит на всю комнату Ву и достает из кармана серебряный револьвер, словно игрушку покручивая его в руках. – Мы позвали вас сюда, чтобы предложить поиграть. - Поиграть? - Ну, да. Знаете, ставка очень проста. Если мы проиграем, то отдадимся вам на растерзание, а если выиграем, то «К» перейдет в мои руки. - Голодная скотина, - шипит Бён. - Игра проста, Чонин, - улыбается Ифань и кладет на стол между Чунменом и Чонином револьвер. – Она называется «Русская рулетка». И один из вас должен умереть. Чонин сглотнул вмиг ставшую вязкой слюну и сделал один глубокий вдох, словно он вот-вот должен будет погрузиться на дно Тихого океана. Волнение уходить не собиралось, будто надоедливый друг засело рядышком, выжидая неизвестно чего. Ким знал эту игру. В нее играли самые отчаянные люди, решившие, что они от рождения рождены под счастливой звездой. В барабане револьвера был лишь один патрон. Играющие по очереди должны были крутить барабан. Тот, чья очередь подходила, приставлял дуло к виску и спускал крючок. Таким образом, в этой игре можно было показать отвагу, заработать денег, делая ставки на каждый выстрел, отстоять свою честь, а окончание этого беспредела списывали на банальное греховное самоубийство. Для наблюдающих со стороны игра выглядела не более чем пренебрежением к собственной жизни, отчаянной смелостью, безграничной дуростью – но тут каждому свои выводы. Однако, все просто выглядело таким образом. На самом же деле, свободно вращающийся барабан, заряженный только одним патроном, в большинстве случаев принимал вполне предсказуемое положение. Патрон, банально утяжеляя одну из ячеек барабана, тянул ее в самый низ, повинуясь простейшему закону, а под курком оказывалась лишь пустота. Чонину оставалось только надеяться, что его нереально умные умозаключения его не подводят, и можно будет раз за разом спускать курок. - Никакого риска, - шепчет сам себе Ким, переплетая вспотевшие от волнения ладони вместе. - Ты умрешь, - наклонившись к самому уху парня проговаривает Бён и, умостив руку у того на плече, слегка его сжимает своими музыкально длинными пальцами. Отстранившись, Бэкхен напряженно всматривался в побледневшее лицо своего напарника, пытаясь пробраться в самую глубь души мальчишки. Чонин задумчиво и поочередно тер запястья, не сводя взгляда со спокойного, как Великая Китайская Стена, Чунмена. Слишком уж спокойным тот был. Вновь прокрутив в голове правила: поворот барабана, выстрел. Передача оружия партнеру. Поворот барабана, выстрел. Все было просто. - Начинаем, - усмехается Чонин и с дерзостью смотрит на своего… Любимого? Самого близкого? Желанного? Единственного? Осознание того, на кого я смотрю сейчас, было и мне самому непонятно. Было обидно, было больно и страшно. Человек напротив заменил мне мир, как бы громко не звучали эти слова. Чонин тряхнул головой, облизал ставшие сухими губы и выдохнул тихое: - Чунмен. - Итак, - говорит с легкой полуулыбкой на губах Ифань. - Барабан крутится только один раз. Я сам его раскручу. - Что значит – только один раз? – вскакивает со своего места Чонин. Почва стремительно уходила у него из-под ног. - Чертов китаец! – шипит дикой кошкой Бэкхен. – Что ты задумал? - Только один раз, - не переставая улыбаться, произносит Ифань, подцепляя длинными аккуратными пальцами револьвер. – Сначала стреляет первый, за ним – второй, и так – пока не повезет одному из вас, мальчики, - он свободной рукой касается кажущуюся серой в этом грязном освещении щеки Чунмена, и шире расплывается в улыбке. Мозг Чонина лихорадочно просчитывал один вариант за другим. По самым лучшим подсчетам выходило: если пуля попадется в самой последней ячейке – то жить кому-то из них оставалось ровно пять нажатий на крючок. При других раскладах – и того меньше. - Твою мать, - цедит Ким сквозь зубы и садится обратно на стул, цепляясь взглядом за все еще спокойного Чунмена. Ифань улыбался. Его откровенно веселила реакция мальчишки – по тому, как глаза метнулись чуть в сторону, пробежавшись вскользь по лицу его милой китайской собачки, а потом одарили его самого слишком пристальным взглядом. - Веселиться, так веселиться, - оживляется Чонин и громко смеется, запуская одну руку в волосы и пропуская сквозь пальцы чуть жестковатые, цвета самой темной ночи пряди. - И еще. Чтобы как-то скрасить ожидание смерти и оживить ваш досуг, голубки, предлагаю добавить чуточку интриги в нашу игру. Предлагаю после каждой пустой попытки вам, ребятки, снимать с себя одну вещь. Игра эта душу раскрывает, выставляет ее напоказ со всеми страхами, сомнениями, болью и страхом, а мы с вами еще и тело обнажать будем. Ну, как идейка? - Все, затрахал. Я тебя сейчас и без этой игры урою, ублюдок! - Бекхен подлетает к Ифаню, намереваясь ногтями впиться в его узкие и хитрые глаза, как руки его перехватывает Чунмен, выворачивая запястья парня под болезненным углом. - Еще одно движение, Бён, - спокойно проговаривает тот и угрожающе сводит брови на переносице. – И я сломаю обе твои руки за раз. - Да ты что, не видишь что ли, что он тебя использует?! Да ты всего лишь шавка, Чунмен! Или Сухо, да? – выплевывает грязные слова прямо тому в лицо, шипит Бэкхен. – Тебе нравится это имя, что дал тебе Ифань, да?! Да это же кличка для собаки! - Закрой рот! – орет Чонин и вновь вскакивает со своего места, со всей дури ударяя кулаками по столу. – Не смей его унижать Бэкхен! Начинаем, - он дышит черед раз, но уничтожать китайца взглядом не перестает. – Начинаем играть. - Начинаем? – повторяет слова Кима Чунмен и смотрит на Ву, но хватку на запястьях Бёна так и не ослабляет. Ву лишь кивает, усмехаясь уже в который раз за этот вечер. Ифань перехватил полированную ручку поудобнее и откинул барабан. Там никаких изменений – по-прежнему всего одна пуля. Ву ловко, ведь такая игра для него не редкость, защелкнул барабан и провел им по рукаву своей дорогущей кофты. Щелк. Маленькие облачка пыли поднялись в воздух. Щелк. А у Чунмена с Чонином глаза в глаза. Вдох во вдох. - Ты первый, - с теплой улыбкой на лице произносит Ифань и протягивает револьвер Чунмену. Деревянная ручка, согретая его широкой ладонью, удобно легла в его, Сухо, ладонь. И когда большой палец отвел курок, с его тонких и бледных губ сорвалось тихое: - Начнем, Чонин. Он с огромным вселенским безразличием вскинул правую руку к виску. Рука его не дрожала. Чунмен отвел курок, покрепче обхватил рукоятку и посмотрел на испуганного Чонина. Страх, красиво дополненный нотками обожания, и что-то, граничащее с сожалением – все это всплывало и угасало на таком знакомом, и таком чужом лице. Ким зажмурил глаза, отчего лицо его исказилось некрасивыми морщинками. Шершавая поверхность спускового крючка под указательным пальцем отдавала в пальцы легким холодом. - Чонин. Щелк. Сухо, звонко, хлыстом по барабанным перепонкам. Чонин открыл глаза. - Живой, - прошептал он, совершенно потеряв контроль над своим голосом. – Ты живой. Полузабытое ощущение полноценных эмоций накрыло его с головой, смяло, раздавило. Грудь сдавило, тяжело и гулко где-то в районе горла стучало сердце. - Живой. - Чонин? – приглушенно, словно сидя за милю от него, проговорил Чунмен. Ким не отвечал. Что-то изменилось после нажатия крючка. Неужели эта дорого обставленная комнатка всегда была такой крохотной? А Чунмен? Чунмен, такой знакомый, такой чужой. Его волосы всегда уложены просто идеально? А родинка над верхней губой? Она всегда там была? А губы… - Чонин? Касание чужой руки к его щеке, казалось, обожгло Чунмена. Словно время застыло между кончиками их пальцев, словно бесконечный поток нервных импульсов прямо в мозг. - Живой, - выдохнул Ким и убрал руку. Живой, подумал Чунмен, пытаясь угадать: чего в этом выдохе было больше - облегчения или огорчения. Когда волна осознания того, что он остался в живых, схлынула, пришел страх. Леденящий и сковывающий - револьвер может выстрелить в следующий раз, прижатый к покрытому испариной виску Чонина. Тот уже тянул руку за оружием, заглядывал глаза в глаза – отдаст или нет? Шальная мысль посетила Чунмена – отвести револьвер в сторону и начать спускать курок до тех пор, пока он не выстрелит – мелькнула и угасла в его сознании. Нет. Это было бы нечестно. К тому же, как знать, насколько разъяренным станет после этого и так вспыльчивый Ифань. Комнатка стала казаться после этой мысли еще меньше. Выбора больше нет. Надежды нет тоже. Только тянущееся ожидание смерти, своей или чужой. Чунмен протянул револьвер Чонину со словами: - Ты видел, как это делается, - а после добавил тихое. – Что мне снять? Ву засмеялся так громко, насколько позволяли ему голосовые связки. Глаза его застилали крошечные слезы, а живот скрутили легкие спазмы. Бэкхен, стоявший прямо за Чонином резко схватился за обитую красным бархатом спинку стула и тяжело выдохнул тихое: - Ублюдошный Ифань, ты был серьезен? - Котик Бён, - отсмеявшись, Ву выпрямился в полный рост и умостил свою ладонь на шее Чунмена, сжимая ее цепкой хваткой, отчего шатену пришлось стиснуть зубы и выпрямить в идеальную прямую спину. – Я никогда не умел шутить. - Снимай браслет, - серьезно проговорил Чонин. - И все? – удивляется Ифань и ослабляет хватку на чунменовой шее. – Это и правда все, что ты хочешь стянуть с него? - Это все. Чунмен, - Ким улыбается нервно и через силу. – Не пожелаешь мне удачи? Ком из разрозненных эмоций сдавил горло, так что при всем своем желании Чунмен не смог бы выдавить из себя ни слова. - А жаль. Шатен как завороженный, проводил взглядом расчерченную сталью дугу – прямо к правому виску Кима. Только вздрогнул всем телом, когда револьвер выдал пыльное и скупое «щелк». - Пусто, - испуганно выдыхает Бэкхен и на пол оседает, обнимая себя руками за плечи. – Тоже пусто. Пусто было и в голове у Чунмена. Только настойчиво толкалась где-то на периферии мысль о том, что следующим стрелять будет он. Парень вообще сейчас превратился в сплошные чувства: в зрение, обоняние, осязание – Чонин, его глупый Чонин, был живой! Шатен видел, как недоверчиво Ким осматривал револьвер, проводил тонкими шоколадными пальцами по виску, улыбался так, словно сам уже успел продумать все моменты своих поминок. Разозлившись на себя за подобные мысли, Чунмен резко выдернул револьвер у радостного Чонина из рук и бросил сердито: «Рубашку!» - Мой мальчик! – усмехнулся Ву. Чонин поднялся со своего места, окинул взглядом ничего не соображающего на полу Бёна и начал медленно расстегивать пуговицы. Его пальцы делали все тягуче и слишком лениво, а взгляд блуждал по слегка раздраженному лицу Чунмена. Когда последняя пуговица была повержена, а сама рубашка легко соскользнула с широких плеч, Ифань присвистнул, любуясь кожей цвета молочного шоколада. - Чунмен, солнце, скажи что-нибудь. - Ты умирал когда-нибудь, Чонин? - Нет, - сухими губами и почти шепотом. - Ничего особенного, знаешь. Рука у виска. Курок отведен. Чунмен. Щелк! - Живой! Чонин руками тянется к Чунмену, переваливаясь через небольшой столик, что как пропасть их разделяет. Сейчас же! Прикоснуться, прощупать пульс. Его глаза так близко. Такой близкий, гораздо ближе, чем можно вынести. Так близко, что можно разглядеть свое отражение в черных зрачках в мельчайших деталях. Можно согреться от тепла его дыхания на своей коже. Можно сойти с ума от легчайшего прикосновения губ. Поцелуй как маленькая смерть. Но Чонин почему-то медлил. Изощренно оттягивал момент. Мучительно неспешно облизывал губы. Молчал. Вдох-выдох. Боится? Нет. Агенты «К» не боятся. Что же? Что должен он, Чунмен, понять меж этими вдохами? Меж этими дрожащими пальцами, не решающимися обжечь прикосновением? А что решать – выбор сделан. Потому так стучит сердце в висках, потому так терпко и сладко тянет под ложечкой, потому так уверенно, без дрожи, тянется рука к шее. Себе Чунмен врать не станет, нет. Он хотел Чонина. Отчаянно. Жадно. Безрассудно. Сейчас. Остальное не важно. Остальное потом. Чунмен медлил, тянул, выжидал. Он словно долго-долго подходил к краю пропасти, а потом резко оттолкнулся и прыгнул вниз туда, где стоит Чонин. В щедро раскрытые объятия, в жаркий шепот влажных губ, в шорох бледной, местами сероватой кожи о загорелую, шоколадную, пленительную. Острые кончики пальцев в завораживающем ритме пробежались от макушки до отворота рубашки, прикасаясь, лаская, сжимая. Пуговка за пуговкой, деталь за деталью – все меньше одежды. Касание горячих губ к венке на шее. Словно извиняясь за неудобство. Губы целовали, сжимали, втягивали, словно в попытке узнать, насытиться. Темнота в их глазах пересеклась, находя одну общую точку. Это было как танец. Как борьба. Только не «кто сильнее». Как можно это выдержать – удовольствие с оттенком сумасшествия, вкус его кожи с оттенками восторга своих сбывшихся надежд, свирепое желание с нотками мольбы – прекратить сейчас же, в эту самую минуту, пока еще можно остановиться, не преступив черту? - Чунмен, - басит Ифань и хватает парня за волосы оттягивая назад к себе, словно хозяин разозленный поводок на кулак мотает, чтобы собаку обездвижить и лишить мнимой свободы. Тот всхлипывает слегка по детски и отпрыгивает от Чонина, зажмуривая глаза и делая глубокие вдохи. А Чонин словно умалишенный любовался, скосив глаза чуть вниз, на идеальный изгиб шеи, переходящей в плечо. Прозрачной багровостью на тонкой коже наливался будущий след засоса. - Это след моих губ, - шепчет Ким и мысль эта воздух из легких выбивает, заставляя сердце пропустить удар. - Чонин, - хрипит Бэкхен сквозь полусомкнутые губы. – Не делай этого. - Не делать чего? - из-за жажды фарфорового тела каждое слово выходило из горла с неким отголоском боли. - Не порть момент, - шипит Ифань и толкает Чунмена обратно на стул, одним лишь взглядом заставляя Чонина тоже вернуться на свое место. - Я хочу побыть с Чонином один на один. - Что? - Выйди, Крис, - спокойно произносит Чунмен и облизывает пересохшие губы. - Ты наверное шу, - договорить китайцу не дал револьвер, резко приставленный к его виску. - Выйди из этой чертовой комнаты или твою жизнь мы сейчас тоже проверим на удачу. Ву тяжело сглотнул слюну, которая слишком быстро заполнила рот, и кивнул, нервно улыбаясь: - Опусти игрушку, детка, я тебя и так услышал. В комнатке 4х4 повисла неловка тишина. Чувство было, будто бы стены давили, и даже крохотное биение пульса слышалось с такой силой, будто это БигБен бил на всю округу. Чунмен отодвинулся от стола и вздохнул, а после этого возвел курок. Мир словно замер для Чонина. На высохших от жажды губах можно было ощутить горьковатый привкус застывшего времени. - Сейчас! – вскрикнул Ким и дернулся к револьверу. Щелк! Чунмен нажал на крючок раньше, чем Чонин успел завершить начатое движение. Ячейка была пустой. Испуганные неожиданностью глаза шатена встретились с яростной горечью кофейных чониновских глаз. - Нет! Хватит! Вырвав револьвер из почти расслабленных пальцев Чунмена, Чонин направил дуло на себя, одновременно отводя курок. Щелк! - Твою мать! Тоже пусто! Следующее, что увидел Чонин, открыв глаза после бесполезного нажатия на крючок, был стремительно приближающийся кулак Чунмена. Он не успел увернуться, и кулак угодил прямо в зубы, рассекая мягкую кожу губ о твердую кость. Голова дернулась назад, с тошнотворным треском врезаясь в стену. Макушку заволокло чем-то жарким, пульсирующим. Как сквозь вату, Ким почувствовал, как из его рук выдернули гладкую рукоять револьвера. Собирая свое сознание по крупицам, он попытался стиснуть ослабленные руки в кулаки и открыл глаза. Чунмен, бледный и дрожащий, напряженно присев как можно дальше от брюнета, держал правую руку с револьвером у виска. Курок нацелен на шестую, заряженную, ячейку. Левая была вскинута в предостерегающем жесте. - Не подходи. - Не делай этого, прошу! Что было – то было, ладно? Пусть Крис поглощает «К»! Пусть жрет и набивает свое пузо! - Чонин, ты идиот! Не подходи! – Чунмен отскочил еще чуть дальше. – Я выстрелю, слышишь. И если ты приблизишься, моя смерть будет на твоих руках. - Она и так будет на моих руках. Все, - хрипит Ким. – Все в моей чертовой жизни связано с тобой! Пожалуйста, не делай этого, прошу. Опусти оружие! - Послушай! - Опусти! - Послушай же! Я все придумал, Чонин! Все! Послушай, - уже спокойно произнес Чунмен и слегка улыбнулся, заставляя все внутренности внутри Чонина завязаться в тугой противный узел. – Просто слушай меня внимательно, хорошо. Звуки. Звуки всегда играют большую роль в жизни людей. По первому крику новорожденного определяют - жив ли он. Так же голосом можно показать буквально все - настроение, эмоции. Звуки музыки иногда успокаивают, а иногда, наоборот. Без звукового фактора в жизни мы не можем существовать. А какие-то вещи и чувствовать. Без всего этого жизнь вряд ли можно назвать полноценной. Просто нельзя. Но что сейчас творилось в комнате - описать было невозможно. Обычно такую тишину называют гробовой. Она закладывала уши и шокировала. Ни слез, ни истерик. Просто тишина. Тяжелая. Давящая на сознание, заставляющая зажмуривать глаза. - Это все ты, мразь, - спокойно проговорил Бэкхен и с презрением в глазах посмотрел на Ву. – Это все ты и твоя жадность. Ты переманил Чунмена к себе в «М» и сделал его предателем. Это ты заставил Чунмена сблизиться с Чонином, потому что знал, что мальчишка попадется, и зависим будет. Это все ты. Чертов китайский мудила. - Следи за словами, коротышка Бён. Не ты ли больше всех радовался, когда Сухо предал вас? Ты просто жалкий трус. - С каких таких звезд я стал трусом? - Ты боялся, что Чунмен переманит Чанеля. - Ерунда. - Не отрицай, - усмехается Ифань и скрещивает руки на груди, словно мамочка готовая в пух и прах разбить и уничтожить собственное чадо. – Чанель с каждым днем становился ближе и ближе к Сухо. Ты видел это и ненавидел мою собачку каждой крохотной частичкой своего тела. Ты ведь распределяешь задания, Бён. - И что?! - Ты специально давал Чунмену самые трудные. Ты, - Ифань подходит вплотную к Бэкхену и касается его покрасневшей от злости щеки грубыми пальцами. – Ты специально сталкивал Сухо со мной, зная, что я разгляжу этот бриллиант. Это ты тут злодей. Неожиданно, правда? Бён вспыхивает как спичка и наотмашь ударяет Ву по лицу, вкладывая в этот удар всю скопившуюся за вечер злость. Ифань усмехается и потирает рукой челюсть: - Правда глазки режет? Бэкхен не успевает и рта раскрыть, как дверь комнаты резко распахивается, и с громким, но глухим звуком тело Ифаня падает на пол. Бён моментально отпрянул, с диким криком разрезая тишину узкого коридора. Выстрел мгновенно выбил из Ву всю жизнь за секунду, не дав даже вздохнуть. Все трое видели смерть. - Бам, - хладнокровно произносит Чунмен и улыбка растекается на его лице. – Твоя детка тебя застрелила. Это страшно. Это парализует тело, а мышцы сводят судороги. В горле пересыхает, а глаза болят от накативших слез. А еще рвотные позывы. Даже если ты препарировал мышку на уроке биологии, то это никогда не сравнится с разнесенной головой человека. Чонин отвернулся, потому что смотреть на забрызганное кровью тело было выше его сил. А Чунмен так и продолжал улыбаться, всего лишь наклонив голову чуть в сторону. Можно было подумать, что для него это обыденная картина, а вот Бэкхен… Для него это было шоком. - Чун, - шепчет он тихо и на пол оседает, пачкая джинсы в алой крови. – Мен. Шатен опускает руку и медленно подходит к Бёну, направляя уже бесполезный револьвер тому в затылок. - Жаль, что там лишь одна пуля была, - спокойно говорит Чунмен. Чонин осторожно подходит и обнимает со спины, прижимая так близко к себе, будто слиться хочет в одно бесформенное нечто. На улице прохладный ветер и Чунмена греют лишь горячие ладони Чонина, сжимающие его собственные в неком подобии заботливого плена. - Это была неправильная «Русская рулетка», - говорит тихо Чонин и дышит на мертвецки холодные бледные пальцы. - Почему же? - Ну как же, играют двое, и лишь один выживает. А мы оба в целости и сохранности. Оба здесь. Оба вместе. - Это не мы играли друг против друга, - шепчет Чунмен в губы Чонина. – Это наша любовь играла против несправедливости.