Лавр из рода Псов

В дверь кабинета Цербера раздается торопливый стук, и почти тут же на пороге возникает Лопотун, этот Шакал Табаки Песьего племени. Мальчишка взволнован, потому говорит быстро, проглатывая часть слов и жестикулируя: - Там это! Лавр подрался с отцом Габи! Он сейчас в Могильнике, то есть медблоке, не папаша, а Лавр. А папаша орет и требует исключения и завести дело, его Крестная увела успокаивать. Лавр Вас просил позвать, да и все равно потом позовут, наверное, он же с нашей группы, а тут такое. Но он там несильно, его просто бинтуют и Янус не выпускает. А отец Габи тоже был в Моге, в этом, в медблоке. Ему там что-то делали, Лавр ему тоже неплохо надавал, - в голове прорезается гордость, смешанная с ужасом и восхищением. – У него красная полоска теперь будет, да? Но его же не исключат? Может, там сам этот папаша виноват был! Пойдемте? Цербер откладывает книгу и с некоторым удивлением смотрит на подопечного. Обычно мальчишек в этот кабинет не заманишь, да и больше пары слов от них редко слышишь. А речь Лопотуна вызывает у него невольную улыбку. Не содержанием, а тем, как паренек все это произносит. Как будто не знает, какое слово сказать первым. И это впечатление немного заглушает раздражение от самой новости. - Ну, вы, блин, даете - только и произносит воспитатель, качая головой. Убирает книгу, встает и одобрительно похлопывает воспитанника по плечу. - Пойдем. Только не беги. Лучше спокойно расскажи, что и как случилось - пропускает парня вперед и запирает дверь в кабинет, - и кто это видел. "Спокойно" - это явно не по адресу. Лопотун согласно кивает и, еще более яростно жестикулируя, но все так же беспорядочно ведет свою речь: - Да там, вот, подрались они. Ну, вроде как Крестная их увидела и Габи, и Крестная Ящиков позвала разнимать. А папаша к Габи приходил в эту, в комнату, где свидания с родичами. А Габи тоже что-то орала, когда за Крестной шла. А Ящики всегда же где-то там. А тут никто не знает, что было. И где дежурный был, тоже не знают. Наверное, отходил, а тут - бац! - и такое. А потом уже тоже забегал такой. А я иду себе, и вот. И в могильник забегал к Лавру, а его там бинтуют. И он это, просил позвать. Ну и что? Мне несложно, сходил, позвал. - Что позвал - это ты молодец. Я думаю, за своевременные новости гонцов стоит награждать. Зайди потом ко мне. Новость действительно важная, и хорошо, что Лопотун прибежал, а не отнесся к просьбе товарища наплевательски. Нда, задачка. Несколько шагов Цербер утрясает информацию в голове. - То есть все кричат и дерутся, но начала ты не видел? Ну ладно, Габи с отцом говорила, Лавр-то там откуда взялся? Лопотун веселеет от слов про награду, пожимает плечами на вопрос, разводит руками и тихо ускользает на входе в могильник. В палате Лавр, раздетый по пояс, полулежит на кушетке, на высокой подушке. На торс накинута тонкая простынка, назначение которой неясно: тепла от нее никакого. Может быть, чтобы прикрывать повязку на ребрах? Бинты выглядят белоснежными, контрастируя с поношенными камуфляжными брюками. Подросток поворачивает голову на шум открывшейся двери, делая это так быстро, что влажный компресс на лбу едва не спадает. Ловит взгляд воспитателя. Цербер осматривается, пододвигает к кушетке стул и садится, уперевшись локтями в колени. Вовремя пресекает мысль закурить - во-первых, медблок, во-вторых, у Лавра астма. А жаль, было бы чем занять и руки, и паузы, разрядить обстановку. Вместо этого он берет с тумбочки карандаш и крутит его между пальцами. Усмехается. - Ну, рассказывай, герой. Лавр напряженно и без улыбки всматривается в лицо воспитателя, в глазах отражаются поочередно надежда, отчаяние, желание рассказать и недоверие. Он пытается прочесть что-то по лицу Цербера, но тот бесстрастен как сфинкс. Если не как древнеегипетский, то уж как тот, из Четвертой, точно. - Я подрался. С отцом Габи. Говорит мальчишка негромко, старается сдерживать переполняющие чувства. - Это я уже слышал. Причем с бОльшим количеством подробностей и эмоций. Вот только понял мало из этих восторгов. Так что давай с начала и по порядку. Цербер откидывается на спинку стула и устраивается поудобнее. Наконец, замирает, уткнув карандаш себе в бедро. Лавр несколько раз порывается начать, но всякий раз мысленно осаждает себя: это нельзя говорить, и это тоже нельзя. Как объяснить, не объясняя? Что делать, если под угрозой его пребывание в Доме? - Я...к Габи пришел отец. Я случайно увидел через окошко в двери комнаты. Я зашел...поговорить. Парень замолкает надолго. Наконец, добавляет: - Он подлец. - Это бывает, - пожимает плечами воспитатель в ответ на последнюю реплику. А Лавр опять запирается и не хочет говорить. Надо с этим что-то придумывать. - Ты когда заходил поговорить, уже знал, что он подлец, или в процессе выяснил? И о чем ты с ним говорить собирался? Цербер пару раз прокручивает карандаш пальцами. Шумно вздыхает. - Слушай, ты уж определись. Сам меня позвал, если Лопотун не врет, а слова цедишь по чайной ложке, как на допросе. Я так думаю, папаша куда охотнее рассказал бы мне свою версию событий, запираться не стал бы. Еще и порекомендовал бы, чего с тобой сделать. И мне еще предстоит все это слушать. Вот только сначала я пришел к тебе. Сам решай, значит это что-то или нет. Взгляд Лавра напоминает взгляд загнанного в угол пса. Он опускает голову и стискивает руки в "замок". Цербер прав. Тихо вдохнув и выдохнув, смотрит на мужчину. - Я знал. Случайно узнал, что это так. Потому и зашел, когда увидел его. Там никого не было, наверное, за Габи послали. В общем, мы вдвоем...говорили. Я пытался словами, но... Лавр стискивает руки. Скажи Церберу, что именно он пытался добиться, любой взрослый возмутится его хамством. - Я сказал ему, чтобы он больше сюда не приходил. И да, я его ударил первым, когда он пытался меня вытолкнуть из кабинета. Парень смотрит, как человек, шагнувший в пропасть неведомой глубины. Так или иначе, он сказал. - В общем, я узнАю, что ты ворвался, нахамил взрослому уважаемому человеку, а когда он вежливо попросил тебя выйти, ты ему еще и по лицу зарядил. Или куда ты там его приложил? - в голосе воспитателя ирония, он как будто бы предлагает увидеть юмор в этой ситуации. Впрочем, дальше он говорит как обычно, ровно и спокойно. - Знаешь, Лавр, взрослые в некотором смысле очень странные люди. Всерьез подростка не воспримут никогда и ни за что. Они больше, умнее, важнее. Ну, в своих глазах, по крайней мере. Даже если ты его изобьешь, он, может быть, поначалу подчинится. Но все равно останется при своей полной убежденности, что он всегда прав, ничего не изменится. А о том, чтобы повлиять словами, даже не думай. Он просто не поставит тебя наравне с собой, а значит, и слушать не станет. Вот так. Цербер снова вздыхает, думая, что все это подросток может спроецировать и на него самого. - Но мне интересна причина. Что такого ты про него знал, что решился на конфликт? Лавр еле заметно кивает. Все так, со стороны именно он выглядит агрессором, хамом и исчадием зла. А кому охота докапываться до истины? Церберу, может быть. Но чем Лавр может ему помочь в поисках истины, чем может помочь себе, если... - Я не могу сказать. Я обещал ей. Лавр мучится от безвыходности ситуации. Он сам не знает, зачем позвал Цербера, которому не может сказать самое важное. Наверное, это единственный взрослый, который здесь может к нему прислушаться и помочь, быть может. - Он...в общем, он...Это из-за него у нее такая жизнь. Он поломал, он превратил ее жизнь в ад и хочет дальше сделать еще хуже, - Лавр ожесточается с каждым словом. - Я говорил вам, что мы твари, склеенные и жестокие. Мы и есть такие. Вы про рыцарей что-то там загоняли, все такие чистенькие, в сияющих доспехах. А за Габи кто вступится? Никто. Потому, что тварей жалеть не положено. Только мы сами и можем себе помочь. И не хотел я его убеждать, я хочу, чтобы он подчинился. Если придется сделать, чтобы боялся, пусть боится. Я сделаю. Рот кривится в некрасивой усмешке, жесткой и нервной. Лавр не замечает, как повышает тон, как начинает задыхаться от волнения. Воспитатель отрицательно качает головой. С некоторым сожалением даже. - Нет, не сделаешь. Не получится. Будь вы одни, ты, может быть, и сумел бы. Но вы не одни. За ним сейчас все общество с его моралью, законами и традициями. А ты одинокий герой, у тебя поддержки нет. Даже если вся группа будет за тебя, да даже если весь этот дом, все равно весовые категории слишком разные. Силой ты своего не добьешься, только зубы обломаешь. Цербер немного смущается и смотрит в пол. Да уж, утешил, называется. Обнадежил. Мужчина мрачно усмехается и снова поднимает глаза. - А ты все же рыцарь. Вот только методы такие сейчас не действуют. Бороться с системой можно, только неприятно крайне. Как раз приходится вытаскивать на всеобщее обозрение всю грязь. То, о чем ты обещал не говорить. Да никто об этом говорить не любит, поэтому очень мало кто решается. Большинство просто терпит. И ищет возможности выскользнуть. Кто-то находит. Лавр опускает глаза, но голову держит ровно. Цербер опять прав. Чуда не случилось, взрослый не показал ему волшебный выход из ситуации. Да и есть ли он? Но что это? Неужели мальчишке удалось смутить воспитателя? Странно, но от этого Лавр вдруг чувствует себя взрослее и увереннее. Это в Наружности нет решений, а здесь можно биться до последнего. Только вот какие будут последствия... Вытащить грязь на обозрение? Лавр представляет зал, заполненный людьми, Крестную, Акулу и в центре - Габи, некрасивую, с длинными ногами и фиолетовыми губами, лишь однажды показавшую свое настоящее лицо. Лавр вспоминает уткнувшуюся ему в плечо девушку, которую сотрясала мелкая дрожь. В нем поднимается волна какого-то животного, первобытного гнева. Ничего не сделать, говорите? Заставить ее рассказать все во имя его спасения? - Я не буду заставлять ее говорить, - медленно, но веско говорит он. - И Вы ее не трогайте, хватит с нее всего этого. В голосе против воли появляется вызов. Подросток сейчас обращается не столько к воспитателю, сколько к обществу, этому насквозь прогнившему обществу наружных взрослых. Лавр поджимает потрескавшиеся губы, затем со странным выражением лица произносит, и ему кажется, что он говорит чистую правду: - Выход?.. Если совсем никакого, то. Я. Могу. Его. Убить. Через секунду или две он, опомнившись, соображает, с кем говорит, но слова произнесены и ему не кажется, что они так уж нереальны. - Хорошо подумал? - вдруг резко спрашивает Цербер. Спрашивает так, что у Лавра сердце на миг уходит в пятки. - А теперь подумай еще раз. Даже если тебе, чисто гипотетически, удастся его убить. Во-первых, это не сойдет с рук тебе. Если на ваши смерти тут еще могут как-то закрыть глаза, то снаружи этого не оставят. А во-вторых, хотя это мне кажется более важным, а ты уверен, что ей после такого станет лучше жить? Цербер снова тянет руку к карману, собираясь закурить, и снова себя останавливает. Задумывается, закусив губу. Начинает говорить медленно, как будто ему трудно собрать слова в фразы. - Знаешь, то, что сейчас скажу... Не поймешь, наверное, не воспримешь. Но выход обычно находится не там, где его ищешь. Я не дам тебе какого-то волшебного совета, как разрешить ситуацию. Но если ты хочешь ей помочь, действительно именно помочь, а не потешить свое самолюбие и почувствовать себя героем, то я тебе так скажу. Улучши ее жизнь, поддержи ее там, где ты способен. И не замахивайся на то, чего сделать не можешь. Если не можешь быть рыцарем и спасти принцессу от дракона, будь пастухом с дудочкой, который не даст ей повеситься со скуки. И знаешь, многие принцессы со своими драконами сами в итоге справляются. Убегают, договариваются, даже побеждают иногда. Главное, чтобы был тот, кто даст ей силы и возможность в себя поверить. Воспитатель трясет головой. Зря он в эти сказочные образы полез, но пока говорил, ничего лучше как-то не придумывалось. Он вздыхает, задумывается, и вдруг жестко добавляет. - А рыцарь, который, сражаясь с драконом, лишился обеих рук и теперь живет подаянием, никому не нужен. Ни спасенной им принцессе, ни людям, ни самому себе. И стало ли от его геройства кому-то лучше - очень большой вопрос. Цербер резко осаждает Лавра, и тот возвращается на реальную почву. Хотя полностью мысль о возможном радикальном способе решения проблемы его не оставляет. Слова о том, чего он хочет: помочь девушке или выглядеть героем, раздражают Лавра, вероятно, потому, что доля правды в них есть. Он тут же заглушает ее мысленными доводами, и аргументы весьма сильны. Какой, к черту, пастушок с дудочкой? Может, цветы на могилку поднести? Тоже участие, так-то. "На ваши смерти здесь могут закрыть глаза... Что он об э т о м знает? Кто и что успел рассказать? Про выпуск?" Мысли вновь возвращаются к ситуации. Лавр закусывает губу, не замечая, что копирует жест Цербера. Он хочет ответить на многое, но концовка про руки заставляет переменить решение. Он смотрит на воспитателя: - Что со мной будет? Отделаться Клеткой можно и не мечтать, полоска – наверняка. Лавра беспокоит единственное: оставят ли его в Доме после этой истории. - Габи не принцесса, и я помогаю ей как друг, - Лавр не может удержаться и не расставить все точки над "и": "ох уж этот Цербер, надумает себе какой-то хрени с умным видом, будто такой проницательный". Неожиданно он усмехается: - Рыцарь без рук? А, есть у нас и такой экземпляр в Доме. У нас полный Дом всяких таких, если Вы еще не заметили. Пример Цербера можно было считать наиболее неудачным. Лавра охватывает злое, мрачное веселье. Знал бы взрослый, в какой ситуации он предлагает помочь Габи морально. Хотя... - Есть то, что я могу Вам сказать, - парня осеняет. Он садится на постели, чуть поморщившись, когда движение отдается в ребрах. Со лба слетает высохший компресс, обнажая след от удара об косяк двери. Лавр этого даже не замечает, вперившись взглядом в Цербера. - Сейчас он хочет забрать ее из Дома и чтобы она работала на него шлюхой. Она пыталась сказать Крестной, но та даже не стала слушать! Горячие слова звенят в тишине палаты.