Глава 7: Ты
14 марта 2017 г., 17:16
...В которой всегда наступает завтра.
Как бы ты ни пытался, ты так и останешься самим собой.
Цветок исчез. Азгор не задавался вопросами, как или почему он исчез — скорее всего, потерялся при обратной отправке из лаборатории Ядра, или, быть может, какой-то легкомысленный молодой монстр сорвал его, будучи в саду. В последнее время Альфис не отвечала на звонки Азгора, а к нему домой постоянно приходили гости, останавливающиеся ради чая, беседы и ощущения солнца на своем лице, поэтому у него не было времени узнать точно. И все же тот цветок многие годы был его компаньоном; иногда, когда он входил в сад, бриз склонял цветок в его направлении, и ему нравилось думать, что он так здоровается. Азгор полагал, что именно поэтому каждый раз, когда он слишком долго смотрел на маленький кусочек земли, где когда-то рос цветок, он чувствовал себя нехорошо — меланхолия покрывала его внутренности, как смола. Но у него все еще оставались другие цветы, и все они нуждались в воде. Он допил последнюю чашку чая, поднял лейку, качнул ей в такт неслышной мелодии и принялся за работу. Это был хороший день; он записал это в дневнике, взял банку и спустился вниз, как и обычно. Необычно тихо. Никаких гостей, никаких звонков, даже обычного дневного рапорта от Андайн так и не поступило, а она всегда звонила как по часам. Он думал насчет того, чтобы навестить ее, но в итоге решил предоставить ее самой себе. В конце концов, дети вырастают; уже много лет прошло с тех пор, как она впервые вбежала в тронный зал и попыталась напасть на него со спины. Между Королевской Стражей и тем постоянно эмоциональным скелетом, о котором она рассказывала, у нее имелся свой собственный маленький сад, нуждавшийся в уходе. Он старался не смотреть на накрытый трон в углу, как и обычно. Он не вслушивался в сердцебиение барьера, как и обычно. Пыльца сладко пахла, а земля лежала разрыхленной, как и всегда. Пели птицы. Цвели цветы. Капли воды прижимались к их лепестками, отливая радугой, как жемчуг. Его уши вздрогнули. Кто-то шел по коридору снаружи. Маленькие ножки, но уверенные шаги, топающие с ритмичностью часов. Он улыбнулся и вновь встряхнул лейку. Шаги хрустели и шуршали, и вот наконец посетитель вошел в сад, остановившись среди растений. Он ощущал его взгляд на спине. — Ой, кто-то пришел? Погодите секунду! — попросил он. — Я почти закончил поливать цветы. Он опустошил лейку, встряхнул ее в последний раз и аккуратно поставил рядом. Он повернулся. — Приветик! Чем я... Слова намертво остановились в его горле. Он почувствовал, как сбегает его улыбка. Делая шаг назад, он едва не споткнулся об лейку. Ребенок казался обессиленным. Тяжело нависающие веки, слегка сутулые плечи, будто на них лежит невидимый груз. Тихий, неулыбчивый, такой худой, что одежда висит на нем мешками; ветер слегка поднял ткань, и Азгор увидел угловатую костлявую фигуру. Его единственное оружие — тонкая палочка — находилось в одной руке, как палочка дирижера, но в выражении его лица не виделось ни намека на злобу. Впрочем, в нем чувствовалась своеобразная сила. Казалось, в его присутствии мир начинал искажаться, рядом с ним трескались время и пространство: он стоял плотно, как свинцовый шарик на резиновом листе, и даже все цветы слегка склонялись в его направлении, будто поздравляя его с прибытием домой. Но сначала Азгор ничего из этого не заметил. Он заметил сине-фиолетовую кофту мальчика — за исключением того, что он стоял по колено в цветах, окруженных их веселыми зеленым и золотым, и на секунду его испуганные глаза на короткое время поменяли эти цвета, увидели мир в негативной пленке, и одежда стала зелено-желтой, закрытые глаза широко распахнулись, пустое бледное лицо обрело розовые щеки и улыбку, и в его голове сломалось течение времени — оно щелкнуло концами, как натянутая эластичная лента, и он вспомнил все: нового ребенка, счастливые времена, постельный режим, исчезновение, прах на земле, остывший чай, пустые спальни и переполненный подвал; дни, когда он встречал других упавших и тогда нес банки, как гробы, те ужасные дни и все ужасные дни между ними — все они стали тяжелыми и холодными благодаря весу ожидания дня, которого он не желал и не мог сдержать, как бы ни пытался; этот день был сегодня. За одно мгновение он упал сквозь пропасть тех долгих лет и врезался обратно в настоящее время, где за ним все еще наблюдало дитя, не замечая или не будучи впечатленным его шоком — он видел разве что сочувствие и что-то еще. Ожидание. Седьмой ребенок, ждущий его. — Ох, — вымолвил Азгор. Будущее протянуло руку и крепко схватилось за него.* * *
Он вспомнил будущее. Он вспомнил, что ты никогда не знаешь, что оно наступает, пока оно не наступит. Наступила зима, начисто стерев землю. Снег здесь упал недавно, поэтому остался нетронутым, и все казалось единообразным: очертания земли искажались, каждая травинка была погребена, коряги корней деревьев крепко спали под белым. Виднелись только его следы, глубокие и одинаковые, тянущиеся от горизонта до голой деревянной скамейки в саду под тощим и безлистным деревом. Издали следы выглядели как разметка на бумаге — как пунктуация, бесконечная пауза. Странное место, чтобы назначать встречу. Но семьи других детей выбирали и страннее. Он посильнее укутался в пальто, спасаясь от ветра, касающегося всех его слоев: пальто, одежды, шерсти под ней. Он растопил снег вокруг скамьи хлопком рук, чтобы где-то сесть, но больше огня зажигать не стал. Если кто-нибудь окажется на том горизонте, следуя его следам, и увидит его, сидящего в одиночестве и объятого огнем, это произведет плохое первое впечатление. Поэтому он терпел холод, положив руки на колени, и его волосы колебались на ветру. Ему казалось, что в ветру он может различить запах приторного чая. Он разглядывал оставленные им же следы, подмечая, как сквозняк собирает рыхлый снег в небольшие вихри и отправляет его дрейфовать, как пыль. Плоский диск солнца выглядывал сквозь облака, как круг чистого стекла. Сильный ветер качал верхушки деревьев и грохотал, как дыхание больного пневмонией. И пока дерево дрожало, растопыренные пальцы ветвей бросали подергивающиеся тени вокруг него, словно отчаянно хватаясь за что-то. Он спокойно переносил все эти ощущения. Он будто бы перетасовывал их, как игральные карты. Он не заметил хрустящие шаги позади — как и стройную тень, подошедшую ближе и слившуюся с его собственной. Он наблюдал, как скользящий ветер просеивает порошкообразный снег в следы, что он оставил. Через время ветер сотрет все его следы только ради того, чтобы снова были оставлены новые. — Пап? Голос сзади него прозвучал нерешительно и тихо. Азгор обернулся. Азриэль. Под тенью дерева без листьев. Съежившийся от холода под своей одеждой, и видны только круглые влажные глаза. В руках — сияющая красная банка. По щиколотку в снегу, но за и перед ним нет никаких следов, как и где-либо еще, будто он упал с неба, будто он пришел из ниоткуда. Дыхание Азгора скрипнуло. Пейзаж склонился и принялся вращаться перед его глазами. Азриэль запаниковал. — О нет, пожалуйста, не пугайся! Это всего лишь я! Честно, я, знаю, выглядит странно, но я не хотел подкрадываться, я попросил Санса подбросить меня, потому что подумал, что так будет быстрее, чем ехать, и думаю, он немного промахнулся или типа того... эй, Санс, скажи ему... — Он повернулся и обнаружил, что сзади никого нет. — Стоп, он же только что... — Он обошел дерево со всех сторон, остановился и, простонав, опустил голову на ствол. — Иногда я его ненавижу. Когда Азгор, наконец, встретился с Фриском в пещере с барьером, где все погрузилось в искривленные сумерки, а шесть человеческих душ стояли рядом, как свидетели, последующие события прошли поспешно и неловко. Ториэль вернулась вместе с Андайн и остальными, а потом он задыхался от стеблей и слышал искаженный, но почему-то знакомый голос, пещеру заполнили монстры и ослепительная вспышка света — а когда она исчезла, пропал барьер, и большую часть пещеры занимало громадное дерево, среди корней которого спали Фриск и Азриэль, будто его упавшие плоды. Азгор поднял Азриэля и держал, казалось, несколько лет, пока ждал, чтобы он проснулся. Часть его ждала до сих пор. — Азриэль, — с трудом выговорил он. — Что ты... — Я принес тебе кое-что. Азриэль поплелся к другой стороне скамейки. Его взволнованное лицо на секунду дрогнуло, когда он заметил пальто Азгора. Оно было коричневым и толстым, как коврик на входе в здание, и Азриэль, увидев его в первый раз, когда еще у него были проблемы с эмоциями, смеялся до слез; успокоившись, он сказал, что из-за пальто его отец похож на большую картофелину. Но в этот раз он лишь покачал головой и показал принесенный с собой предмет. Термос с плотно закрытой крышкой и запотевшей поверхностью. — Здесь холодно, — пояснил он. — И я не знал, как долго ты тут будешь, так что... — Откуда ты вообще узнал, что я тут? — Ой. Точно. Эм, в общем, мама сказала мне, что ты делаешь и все такое про поиск семей, чтобы извиниться перед ними, и я рассказал Фриску, а потом Фриск рассказал мне, что рассказал ему Санс, и Фриск сказал, что я должен поговорить с тобой, потому что я... — Ладно, ладно, считай, что я понял. — Он вздохнул и забрал термос. — Я окружен заговорами в этой семье, да? — По крайней мере, мы не забрались на гору в этот раз, да? — И то правда. Садись. Азриэль сел рядом, и Азгор открутил крышку термоса. Наружу вырвался запах сладких лимонов. Азгор просиял. — Претензий больше нет. Я думал, он уже кончился. — У тебя — да, но у мамы еще немного осталось. — Азриэль поправил свой шарф, связанный Ториэль — темно-фиолетовый с вышитыми звездами, металлически сияющими в холодном дневном свете. — Вообще-то это последняя часть. Конец эпохи, ха-ха. Он отпил чай и облизал губы. — Неплохо. До моего далеко, конечно, но еще пару лет, и ты будешь готовить чай так же хорошо, как твой папа. — Если честно, это мама сварила. — Рука Азгора замерла на полпути ко рту. — То есть, это мы с Фриском попросили ее сделать, но ее особо не нужно было уговаривать. — Что ж. Как мило. — Пауза. — Пожалуйста, не говори ей, что я только что сказал, — тихо добавил Азгор. — Секрет в надежной безопасности. Хотя она не стала бы сердиться. У нее не получается твой чай, у тебя — ее пироги. — Когда-нибудь я все сделаю правильно, клянусь. — Ты всегда можешь прийти на ужин и попробовать ее пирог еще раз. — Азриэль взглянул на свои качающиеся ноги, тревожно разминая пальцы на руках. — Навряд ли она против. Знаешь, она и Санс на самом деле... — Азриэль. Все в порядке. — Он улыбнулся, взъерошив сыну шерсть. — Правда. Все, что делает твоя мама, — только ее дело. — Да, но... — Признаю, какое-то время я хотел, чтобы все стало как раньше. Но не только в плане с Ториэль. Со... ну, всем. — Он сделал большой глоток. — Но все прошло. И теперь меня волнует только воспитание тебя и Фриска. Что уже само по себе тяжело, поверь мне. Азриэль промолчал. — Тем не менее я не одобряю все, что делает она и Санс, — добавил он. — Во-первых, они, кажется, навсегда повредили чувство юмора Фриска. Азриэль продолжал молчать, опустив голову. Азгор слышал только ветер и треск дерева. Азгор прочистил горло. — Так... ты знаешь, почему я здесь. — Ага. Поэтому я не понимаю. — Что именно? Ветер играл с шарфом Азриэля, его ушами, шерстью. Сам он не шевелился. Он сидел так неподвижно, что казалось, будто он не дышит. — Мама волнуется за тебя, — наконец выговорил он. — Ториэль волнуется обо всех. Это одна из ее... — И я тоже. И Фриск, хотя он старается этого не показывать. И если бы кто-то еще знал, что ты делаешь, они бы тоже беспокоились. Так почему не волнуешься ты сам? Наступила очередь Азгора молчать. — Это опасно, пап. В смысле, мы сидим тут, и тот, кого ты ждешь, может появиться в любую минуту и п-просто... — Его голос задрожал, Азриэль сделал резкий вдох и выдох и заговорил спокойнее. — Я знаю, что ты делал после того, как я и Чара... ну, знаешь. И я знаю, что это было к лучшему. — Может, все и вышло удачно, но это не оправдание, Азриэль, — строго заметил Азгор. — Мне нет нужды говорить тебе это. — Но им, может, даже все равно. Ты знаешь, какими опасными могут быть люди, когда они злятся, пап. И я. Никто из нас не хочет, чтобы ты... — Его голос снова сорвался, и Азриэль раздраженно вздохнул, закрыв лицо. — Я не собираюсь тебя отговаривать. Я просто не хочу, чтобы ты пострадал. Вот и все. — Я понимаю. — Тогда почему ты не волнуешься? — Он опустил руки, пронзая Азгора взглядом. — Разве ты не должен хоть немного бояться, после всего-то, что случилось? Азгор немного сгорбился, постукивая пальцами по термосу. Ветер играл с его шерстью и добавлял снега в тропинку из его следов, идущих в горизонт. Небо начало темнеть от цвета грифельной доски к цвету железа. — Я очень бы хотел сказать тебе «может, ты поймешь, когда будешь старше», — пробормотал он. — Но это уже не пройдет, да? Азриэль усмехнулся. — Да, наверное, этот поезд уже ушел. — В основном я думаю про то, что мне сказал один из упавших, — продолжал Азгор. — Своеобразный молодой философ. И он ясно дал понять, что меня накажут за мои действия. Когда-нибудь, каким-нибудь образом. Это останется со мной, полагаю. Я ждал этого дня. Но вместо этого посмотри, где мы. Барьера больше нет. Монстры живут среди людей. Твоя мать презирает меня не до конца. И ты здесь. — Он улыбнулся Азриэлю и повернул голову, смотря на пейзаж. — Я чувствую себя... должником. Будто забыл о чем-то. Для меня это единственный способ загладить вину. Но если несчастье найдет меня, я не сбегу. Я уже давно готов пригласить его. — Что, если оно уже пришло? Азгор повернулся. Азриэль тихо подвинулся к краю скамейки, сгорбившись и сложив руки. Его голос стал странно плоским. — Пап. Те люди, которые должны прийти... как скоро они должны прийти? — Даже не знаю, — ответил Азгор. — Время еще есть. Я пришел пораньше из-за погоды и всего такого. — Хорошо. — Он покачал головой и рассмеялся, но совершенно безрадостно. — У меня было ощущение, что рано или поздно я расскажу тебе все. Думаю, сейчас подходящее время. Лучше сделать это без Фриска. Как и в прошлый раз. Азгор узнал этот тон. Он немного вздрогнул от воспоминаний. Когда Азриэль только оказался дома, он сам решил признаться во всем, что сделал с Азгором и Ториэль, пока Фриск оставался без сознания, отсыпаясь после всех несчастий, вернувших Азриэля из мертвых. Хотя на самом деле, признанием это сложно было назвать; это было очищение со всеми прилагающимися беспорядками и болью. Азгору не нравилось об этом думать, но половину рассказа Азриэля он даже не мог вспомнить — история сына о его запутанном воскрешении и последующим безумием быстро переросла в несвязные крики, пока он пытался выдавить слова сквозь слезы, схватившись за голову, будто желая вытеснить гнилые мысли из-под тонкой кожи. Это заняло целый день, и под конец Азгор устал как никогда — он и Ториэль истратили все силы, пытаясь успокоить Азриэля, чтобы он перестал ранить себя. Азриэль заперся в комнате и не выходил, пока Фриск не проснулся и не сделал что-то, чтобы поднять настроение. Ему стало лучше. Но после того дня что-то в нем сломалось. Его обнадеживающее лицо иногда становилось тусклым и задумчивым, когда он думал, что никто не видит. И когда бы он не вспоминал о тех темных временах, его голос обретал монотонность и презрение, смешанные с горькой улыбкой. От этого он был похож на незнакомца. И сейчас он говорил именно тем голосом. — Ты же помнишь, что я тебе рассказывал, да? — спросил Азриэль. — Что ты был первым, кто увидел меня, когда я вернулся? — Конечно. Но, Азриэль, ты не должен... — Пап, пожалуйста, помолчи и дай мне рассказать. Азгор утих. Между ними шептал ветер. Затуманенное солнце продолжало свой путь к горизонту, тускнея из-за сгущающихся туч. — После того, как я навестил тебя и маму и понял, что... изменилось во мне, мне пришлось придумывать другие занятия, — начал Азриэль. — Ты знаешь, что я устал быть хорошим по отношению к другим. Через какое-то время перестало помогать и это. Поэтому мне пришлось придумать что-то другое. И тогда я вспомнил о душах. — Его верхняя губа дернулась, обнажая клыки; старый и протухший голод вырывался из его голоса, как сточные воды. — Я мог бы сделать что угодно, если бы ты дал мне эту мощь. Я хотел те души, пап. Я правда... правда хотел. И моей первой мыслью было просто повторить все сначала. Я появился в тронном зале. Провернул трюк с плачем. И проведя с тобой достаточно времени, я сказал, что знаю про человеческие души. И если ты отдашь их мне, то этого будет достаточно, чтобы вернуть меня. — Он повернулся к Азгору. — И ты отказался. — Я уверен, что не хотел... — Я не виню тебя, — перебил Азриэль. — Я бы никогда не стал винить тебя. Ты обещал, что придумаешь что-нибудь другое, неважно, как долго времени это займет. Но, очевидно, мне было плевать. Поэтому я продолжал перезапускать, пытаясь уговорить тебя отдать их. Я не мог достать их сам, хотя и знал, где они находятся. Я пытался вытащить их, но они будто... застряли в земле. Должно быть, ты создал очень сильное заклинание, чтобы запереть их, да? — Лучшее, что я смог, — заметил Азгор с гордостью. Он опустил глаза, глядя на свое искаженное отражение на термосе. — Наверное, я хотел, чтобы они отдохнули. После всего, что с ними произошло. — Может, поэтому ты их и не отпускал. Я пытался сделать все, пап. В том числе вел себя плохо. Мой характер тогда был кошмарным, ты даже не представляешь. Прошло совсем немного времени, и я перестал притворяться, что мне не все равно. Я сказал, что ненавижу тебя, — быстро забормотал он, — что ты — ужасный отец, что я рад, что мама ушла от тебя, и все такое. Я угрожал, что причиню тебе вред, и это не сработало. Тогда я стал угрожать, что причиню вред ей, и это не сработало. И тогда, — Азриэль сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев хрустнули, а когти впились в кожу, — я перестал играть. Речь Азриэля шла осторожно и в то же время небрежно. Он говорил так, будто описывал неинтересный фильм. Ветер усилился, а небо потемнело, пока он рассказывал Азгору о перематывающемся времени, скрипе в ночи, издевательствах, слышных с улицы и произносимых голосами людей, которых он знал, о трясущихся тенях рядом с его кроватью, о крепких стеблях на его спине, об искалеченном саду и сломанных тронах, когда он спустился, и о людях, вежливо просящих увидеть банки, о заложниках с влажными глазами, просящих об одном и том же, об обвиняющих криках, о воющем смехе в его снах, о порванных и грязных одеяниях у его кровати, об острых шипах, бьющих его при каждом осторожном шаге, и о жалящих пулях, обжигающих его каждый раз, когда он поворачивался спиной, о шипящем голосе над его ухом, что влиял на его сны, о страницах дневника, почерневших от насмешек и обещаний с угрозами, и об одном и то же искривленном граффити, созданном из грязи и пыли на стенах его дома и улицах столицы, и о стеблях, душивших всю столицу, где все улицы были усыпаны прахом, а воздух звенел от безумного смеха, о стеблях, разбивших его дом и памятные артефакты, о стеблях, что в своей отчаянной ярости наводнили даже пещеру с барьером и разбивали там камень за камнем в безумной попытке достать души из укрытия, но вместо этого только обрушили потолок, от чего свет барьера потух, а плачущий остаток вида монстров должен был смириться с тем, что теперь они погребены навечно — эти литания жестокости на жестокости, что стоит на еще сотне невысказанных жестокостей, придуманные умом, которого не было выбора, кроме как придумывать новые способы быть жестоким, и всегда с одним и тем же требованием, безжалостным, как сердцебиение барьера, как наступающее беспощадное будущее: «Дай мне то, чего я хочу, и это окончится». Он замолчал, чтобы отдышаться. Снова пошел снег медленными крупными хлопьями, оставляющих влагу на их одежде. Азгор взглянул на них. Он не чувствовал холода, когда они приземлялись на его лицо. — О, Азриэль, — только и смог сказать он. — Я пытался снова и снова и снова. — Он дрожал всем телом. — И со временем я устал. Все то же самое, да? Как жалко. У меня не было лимита во времени, но вместе с ним не было и внимания. Ты не давал мне ничего, с чем я мог бы работать. Если бы я придумал что-то, что заставило бы тебя злиться или сказать, что ты меня ненавидишь, я бы это использовал, но ты так не делал. Ты сражался со мной, когда мог, но это была всего лишь самозащита. Ты не менялся, пап. Ты пытался помириться. Я сбился со счета, сколько раз ты предлагал мне чай. Даже когда я причинял тебе вред, у тебя оставался тот взгляд. Вот этот. Который у тебя сейчас. — Азгор ощупал лицо, чтобы лучше его понять. — Понимаешь? Как бы я не пытался, ты не менялся. Поэтому я устал. И я так разочаровался, что стал совершать ошибки. Ты начал догадываться, что я перезапускаю, когда что-то идет не так. И тогда один раз — в последний раз — ты... Т-ты... — Он тяжело сглотнул. — Ты угадал мое имя. В смысле, мое настоящее имя. И ты сказал мне. Что все это время знал, кто я. — Он покачал головой, и с его лица разлетелись капли. — Не знаю, правда ли это. Ты точно не узнавал меня, когда я заставил всех забаррикадироваться в пещере с барьером. Но после этого я решил, что смысла нет. Если ты можешь просто улыбаться и переносить все, даже зная, к-кто я, т-тогда смысла н-н-нет. — Азриэль... — Поэтому не говори мне, что ты заслуживаешь наказания, ага? Мне без разницы, если теперь ты меня ненавидишь или не хочешь больше видеть или еще что-нибудь такое. Ты прошел через многое. Я сам видел. И, — свирепо добавил он, — даже не смей мне говорить, что это не считается просто потому, что ты не помнишь. Все это имеет значение. Все, что мы делаем, хорошее и плохое. Оно никогда не уходит. — Он глубоко вздохнул. — Вот так. Теперь снег шел сильнее. Он замерзал на маленькой скамейке, как пыль. Азгор поставил термос; чай еще не остыл. Он смотрел, как дрожат плечи Азриэля, и его свисающие уши скрывали глаза. — Ты в порядке? — спросил он. Долгая пауза. — Это не честно, — наконец заявил Азриэль шепотом. — Ты не можешь просто выслушать это и спросить, в порядке ли я. Ты вообще слушал? — Он закрыл лицо. — Я не понимаю, почему ты не ненавидишь меня. Я не... я просто н-не... Азгор притянул его к себе, уткнув лицом в жесткую ткань пальто. Азриэль заплакал, дрожа под ладонью Азгора. Азгор смотрел вперед, хмурясь — ни намека на слезы. Он отметил, что Азриэль немного вытянулся в росте, и ощутил новую незнакомую боль в плече. Новая боль. Они оба взрослели. — У меня нет права судить кого-либо за то, что они сделали, Азриэль, — произнес он. — Даже если бы я и осуждал, ты мой сын. Что бы не случилось, я не смогу ненавидеть тебя. — Я знаю, — всхлипывал Азриэль. — Этого я всегда и боялся... — В том, чтобы бояться, нет ничего плохого. Но мы не можем просто сбегать от всего, что нас пугает. Это моя ошибка, — вздохнул Азгор. — Я так боялся последствий того обещания, что попытался остановить будущее. Но ты не можешь предотвратить его. Вместо этого много лет у меня было ощущение, будто я проживаю один и тот же день снова и снова. Всегда боясь того, что произойдет. Азриэль издал сдавленный смешок. — Да, я знаю это чувство. — Мы все прошли через многое, разве нет? И нас могут ждать беды еще больше. Но на сейчас это все. У будущего могут быть ужасные козыри в рукаве, но это все еще будущее. В него все еще стоит верить. Несмотря ни на что. Прошло какое-то время. — Думаю, можешь отпускать, — в итоге выдал Азриэль. Азгор убрал руку, и он отодвинулся, вздыхая и вытирая глаза. Он попытался рассмеяться. — В этот раз вышло лучше, да? Рассказал почти все без слез. Ха-ха. — Нескольких слез не следует стыдиться, Азриэль. — Азгор протянул ему термос. — Попей. Горло, наверное, просохло. — Ага. Боже, сколько я говорил? Уже совсем стемнело. — Он с надеждой взглянул на небо. — Может, они не придут? — Может. Уже не первый раз. Я побуду тут до заката и затем пойду домой. Нет смысла оставаться здесь всю ночь. Азриэль одним глотком выпил половину чая, облизал губы, поставил термос и поднялся. — Тогда я пойду, наверное. Позвоню Сансу, надеюсь, он сможет появиться из ниоткуда, как он всегда это делает, и забрать меня домой. — Хочешь остаться? Азриэль уставился на него. Его рот открывался и закрывался, будто он не был уверен в том, что только что услышал. Выражение лица отца оставалось спокойным, приветливым. — Это... это ужасная идея, пап. — Он постарался улыбнуться. — В смысле, ты прошел через все это в главную очередь потому, что я и Чара умерли, верно? Если они увидят, что я сижу тут, будет еще хуже. Я не... — Азриэль, — тихо повторил Азгор. — Хочешь остаться? Азриэль застыл, нервно дергая нити шарфа. Подумав, он сел обратно, ежась от холода и положив голову на пальто Азгора. Азгор положил руку на его плечи, обнимая. — Мама меня убьет, — пробормотал Азриэль. — Во-первых, это она тебя отпустила, верно? Значит, она тебе доверяет. Особенно после всего, что случилось. — Можешь побыть со мной еще немного, когда отведешь меня домой? Хотя бы скажешь привет Фриску. — Конечно, могу. — Обещаешь? — Обещаю. Снег заполнял маленькие следы Азриэля за скамейкой; следы Азгора остались почти незаметными складками на белом ковре. Снег цеплялся за их одежду, как шерсть, и отражал скудные сумерки, как призма, поэтому даже когда солнце стало лишь тонким слоем серого цвета на горизонте, похожим на тусклую грязную монету, для них было светло, будто они сидели под стеклом. Азриэль прижал к груди красный, как бьющееся сердце, термос. Не осталось и намека на ветер; весь мир будто задержал дыхание. — Надеюсь, они поймут. И Азгор не совсем понимал, что он имел в виду, но все равно ответил: — Я тоже. Со временем на темном горизонте появится незнакомый тонкий силуэт, похожий на длинную отметку на бледном пейзаже и несущий с собой неизвестные намерения. Со временем эта скамья останется пустой с двумя новыми тропинками из следов на свежем снегу — новые отметины, которые сотрут, а затем переделают снова и снова. Никакого шанса, что придут другие знакомые, семья и друзья, которые, как Азриэль, решили не позволять королю встретиться с будущим в одиночку. Эти возможности и нечто большее крутились у них на уме, но они ничего не говорили. Они шли вперед, делясь друг с другом теплом. Они двое, чистая земля, этот хрупкий мимолетный момент — тихий, ценный и ждущий того, что произойдет.
