Назойливее тени

Отец Всемогущий, ответь, с каких пор Дьявола стали пускать на порог церкви? Кто поселил его в моей комнате? в моей голове? Я клянусь, что не впускал его – он сам пробрался в мои мысли. Ты повелел нам остерегаться его, но ты не научил нас как от него защищаться. …Да не введи во искушение. И избавь от Лукавого.       Лукавый никуда не исчезает. Он продолжает сидеть рядом со мной на мессе (слева) и за одной партой – тоже слева, как ему и полагается. Он сидит в первом ряду, и никто из наставников его не замечает, потому что Эрик такой чудесный мальчик – послушный, любознательный, никогда не грубит старшим. У бедняжки слабое здоровье, поэтому бывает, что он пропускает уроки или службу по нескольку дней, но мы будем молиться за него, и он обязательно поправится. Ему, конечно же, нет дела до их молитв. Его самый серьёзный недуг за последнее время – грудной кашель из-за частого курения и, возможно, приступы хронической лени по утрам. Но он умеет быть милым, когда ему это требуется.       Эрик распахивает окна в нашей комнате, становится холодно. Он высовывается наружу, смахивает пепел во двор. Эрик распахивает окна в пустом коридоре, прошла уже пара минут от начала занятий, но он никуда не спешит. Он забирается на подоконник, сплёвывает вниз. Эрик замечает меня, я наблюдаю за ним с лестницы. Свет падает под углом ему на лицо, и на губах проявляется улыбка Джоконды. Я скорее отворачиваюсь, но уже поздно. Он знает, что господствует в моих мыслях. (Я вовсе не слежу за ним, но я часто хочу стать невидимым, чтобы безнаказанно смотреть на него).       Эрик спокойно читает комиксы под партой на уроке латыни, каким-то образом взгляд учителя минует его, ни разу не остановившись на его пустой тетради. Эрик скучает на проповеди, смотрит вверх, на качающуюся под потолком люстру, качает ногой ей в такт. Эрик расстёгивает пиджак, развязывает галстук, стягивает его с шеи. Он устало ерошит свои волосы (он не любит их убирать, делает это только перед походом в церковь), падает на кровать, и они рассыпаются по подушке. Черные ручейки спадают с белой наволочки, застывая во времени в десяти дюймах над полом. Он умеет выглядеть развратно даже в строгой школьной форме. Я не хочу на него смотреть, но мой взгляд каждый раз оказывается на его лице - я даже этого не замечаю. У него задумчивые глаза фарфоровой куклы. Беззащитный изгиб шеи под небрежно сбитым воротником рубашки. Резная тень от ресниц на щеке. Маленькое, почти незаметное родимое пятнышко в уголке правого глаза… Почему-то оно тревожит меня сильнее всего.

[1]

      Хлопок одной из оконных створ – в комнате ужасно душно, так всегда бывает перед бурей, поэтому окна слабо приоткрыты. Рядом со мной что-то падает – я уже почти сплю, наверное, мне просто мерещится. Слабое дуновение тёплого ветра. Осторожное прикосновение к моему плечу.       - Разреши поспать с тобой сегодня, меня пугает гроза. Сквозь сцепившиеся ресницы можно различить темный силуэт. Меня хватает лишь на то, чтобы отодвинуться дальше от края, мне слишком хочется спать. Возня рядом со мной, натянутое одеяло, чужое тепло. Медленное осознание сквозь полудрёму… Резко открываю глаза.       Тусклый уличный фонарь убавляет тени на лице Эрика, но не в глазах: в них густится первородная тьма с лёгкой томной поволокой. Маленькая точка в уголке, совсем рядом с виском, её почти не видно, я просто знаю, что она там. Точно такая же – на не укрытом одеялом плече. Эрик находит мою руку под покрывалом, сжимает её и почти ненавязчиво кладёт на себя, чуть ниже рёбер.       - Что ты делаешь… Мою ладонь опаляет жаром его кожи, и мои внутренние механизмы сбиваются. Я позволяю себе осознать, что он совершенно обнажён.       - Я вижу твои взгляды, Тобиас. Не пытайся строить передо мной святого, тебе не идёт. Он улыбается, подаётся ближе ко мне. Резко, дразняще проводит горячим языком между моих приоткрытых губ и тут же, заигрывая, отпрянывает назад, откидывает голову на подушку, заходясь в беззвучном смехе. Губам становится холодно, как только он отстраняется, и я тут же безвольно подаюсь вслед за ним в низменном порыве.       Стены дрожат от первого громового раската. У него мягкие и податливые губы, когда я его целую.       - Гроза забирает с собой все звуки присутствия людей, нас не услышат, не бойся… Он забирается на меня сверху, прижимаясь ко мне своим горячим телом и, ехидно изогнув губы, разрешает мне касаться его там, где мне хочется (мне хочется везде). Он снова наклоняется, его волосы падают мне на лицо, огораживая нас от внешнего мира.       Становится очень душно. Трудно дышать, но мне и не хочется. Взгляд становится всё более жадным, старается ухватить как можно больше для себя сквозь разведённый полумрак. Руки следуют его примеру. Всё окончательно смешивается в одно. Щемяще-бархатистый запах его кожи, горячая влага рта, глоток воздуха. Едва уловимый запах ладана, оставшийся на его волосах, их кончики щекочут моё лицо. Натянутая кожа шеи, в которую хочется впиться зубами до крови. Ещё одна родинка у самой ключицы – её я тоже пробую на вкус. Его рваное дыхание. Вдох. Болезненная тяжесть там, где он прижимается ко мне сильнее всего. Множество коротких неумелых движений. Вспышка света. Дробь капель по подоконнику.       На следующий день я не появляюсь на воскресной мессе. Вру пастырю, что нездоров. На самом же деле я просто не могу найти в себе силы оставить его одного, сонного и зацелованного мной, в моей же постели. Всё утро до полудня мы проводим под одним одеялом, мы не разговариваем, если что-то и произносим, то какую-то бессмыслицу. В остальном - просто лежим. Я обнимаю своего чертёнка и прячу лицо в его тёплых волосах. Даже в церкви я не чувствую себя спокойней.

[2]

      Я люблю медовый спектр света, который охватывает стены нашей закрытой для всех комнаты. В ней мы злоупотребляем священным вином и ирландским скотчем. Змеёныш подливает мне ещё и с ухмылкой рассказывает, как постоянно ворует деньги из чаши для пожертвований. Я смеюсь вместе с ним, мне кажется это неправильным, и от этого становится ещё смешнее. Мы оба быстро хмелеем. Эрик пьёт гораздо быстрее меня, и в какой-то момент, прикончив очередную порцию пойла, он в шутку клянётся, что завтра же пойдёт исповедоваться перед священником за все свои грехи, и даже решает отрепетировать своё покаяние передо мной. Он толкает меня в кресло, а сам театрально опускается передо мной на колени. Веселье всё ещё не отпускает меня, особенно теперь, когда он в шутку соединяет руки в молитвенном жесте. Я провожу ладонью по своему лицу, ощущаю под пальцами не сходящую с него улыбку. Жест ленивый и неуклюжий, потому что координация заметно снизилась. Фокус постоянно скачет с одного предмета на другой, невозможно ни на чём сосредоточиться. Полутень на потолке, настольная лампа, я сам в тёмном зеркале оконного стекла, что виднеется за неплотно задёрнутой занавеской. Эрик. Я смотрю на него и вижу таким же, каким его видят все наши учителя: кротким и искренне раскаявшимся.       - Прости меня, Отец наш, ибо грешен я перед Тобой. Погряз в собственной похоти и блуде, вино толкает на распутства, заставляя совершать преступления против собственного тела. Моя улыбка становится чуть более натянутой, когда он кладёт ладонь мне на колено. Я бросаю короткий взгляд в сторону окна – мне снова хочется его открыть, потому что градус алкоголя в крови невыносимо высокий, - а когда возвращаюсь глазами к нему, то встречаюсь со взглядом, тем самым взглядом покаявшегося грешника, который способен умаслить самого Бога.       - Прости меня, ибо я не способен справиться с собственной гордыней, что унижает меня перед Тобой. Молю Тебя, избавь душу мою от уст лживых и языка лукавого… Я больше не смотрю ему в глаза. Кровь больно стучит в голове. Мне хочется убрать его руку и хочется накрыть её сверху своей. Провести большим пальцем по хорошо прослеживающимся венам, огладить выделяющуюся косточку на запястье. Стены вокруг продолжают раскачиваться в уже более угрожающем ритме, и мне кажется, что я балансирую над пропастью. Мне хочется устоять на краю. Поэтому я ничего не делаю.       Эрик ведёт рукой от моего колена выше, не отрывая взгляда от собственных пальцев, останавливается около пояса, глумливо улыбается, спрашивает:       - Тебе так понравилась моя исповедь? Или всё же то, что я стою перед тобой на коленях?       Я нахожу маленькие записки в библии, когда открываю её на проповеди – опять какие-то глупости, от которых мои уши тут же вспыхивают. Зачем ты это делаешь, разве нельзя сказать мне всё это наедине? Нет, наедине всё это теряет всякий смысл.       Мой бесёнок стоит слева от меня, смотрит прямо перед собой, на его лице расцветает самодовольная усмешка, когда краем зрения он видит мою реакцию, а я слишком поспешно прячу смятую записку в карман. Наступает время причащения, и мне снова становится душно, как перед бурей, когда он медленно, словно специально для меня, с терпкой грацией опускается на колени перед пастырем, и снова овладевает моими мыслями и телом.

[3]

      Он сидит на моей кровати, учебники уже давно сброшены на пол, его пиджак перекинут через изголовье. У Эрика до локтя закатанные рукава рубашки, его волосы перекинуты на одно плечо. Он сидит совсем близко и с упоением запихивает мне в рот здоровенный кусок шоколада, а потом начинает с интересом наблюдать за тем, как я им давлюсь. Не отрывая от меня взгляда, он подносит ко рту свои перепачканные сладостью пальцы и проводит кончиком острого языка вдоль указательного. Я проглатываю кусок в один присест, даже не различая вкуса – только на языке остаётся приторная сладость. Точно не могу объяснить что – какой-то бес толкает меня на него, заставляя подмять под себя, перехватить эту руку и, наконец, распробовать вкус сладких кофейных зёрен с его пальцев. Эрик всё так же смотрит на меня, только взгляд немного меняется, словно разбавляется тёплой тенью улыбки, не трогающей его губы. Мы много целуемся. Раньше я никогда не думал, что это бессмысленное занятие приобретёт для меня такой сакральный смысл.       Когда все шоколадные следы стёрты, то уже я тянусь к полупустой коробке. Эрик забавно щурит нижние веки и покорно приоткрывает рот.       На уроках он всегда забывает учебник, нам приходится сидеть очень близко над одним. Он неназойливо касается меня своей ногой под партой, соприкасает наши колени, скрещивает наши лодыжки. Когда учитель не смотрит, наклоняется ко мне и начинает нашёптывать разное. В таких случаях я всегда с опаской оглядываюсь на правое плечо, но оно всегда пустует.       Мой дьяволёнок отрывает меня от вечерней молитвы. Он говорит:       - Так уж и быть, я прочту тебе парочку, раз они тебя так заводят. И начинает с благословения перед началом всякого важного дела.

[4]

      Мы специально дожидаемся, когда церковь опустеет. Близится закат, витражи подсвечиваются последними лучами солнца. Эрик подходит к одной из скамей, падает на неё, ловко выгибаясь и копируя позу стоящей позади статуи, застывшей в религиозном экстазе. Он смотрит на меня, смешливо щурит свои тёмные глаза и прикладывает к губам крестик на цепочке. Я упираюсь одним коленом о жёсткое сидение, цепляюсь рукой за спинку, склоняюсь над ним и целую его через распятие, не закрывая глаз.       - Если небеса не покарают нас после такого, можно считать, что мы прощены. В противном случае нам уже не должно быть до этого дела... Ну что, согрешим? …И если Ты действительно послал мне его, как испытание, то это было очень жестоко с Твоей стороны. …И если он действительно являет собой всю низменность этого мира, то как же он сумел показать мне дорогу на небеса?       - Может, Бог меня и не любит, - говорит он мне однажды, - зато меня любишь ты, причём почти каждый день. Я усмехаюсь, протягиваю к нему руку, глажу ладонью по щеке.       - Почему же «почти», глупый? Он смотрит на меня как всегда по-своему долго, потом на секунду прикрывает глаза, чуть сильнее жмётся к моей ладони, тихо улыбается. А я думаю, что когда всё это закончится, то буду вполне готов пройти все девять кругов ада во имя этих его слабых улыбок.