Wild Hearts

Робкий стук в закрытые седзи заставил Кенсея, дремавшего за столом, встрепенуться. Потирая ладонями лицо, он судорожно пытался понять, сколько сейчас времени и почему он вообще, черт возьми, заснул посреди недописанных отчетов, переполненных пепельниц и бутылок? Тем временем стук стал настойчивее, но воспаленный мозг ускорить деятельность отказался. Мерзкое похмелье подкралось незаметно, охватывая своими склизкими щупальцами каждую клетку организма. Думать стало катастрофически невозможно — голова словно раскалывалась на куски от каждой промелькнувшей в ней мысли. Капитанское хаори по обыкновению небрежно заброшено на спинку стула, а сам Мугурума довольствовался одними хакама — летние ночи, по сложившейся традиции в Сейрейтее, невыносимо жаркие. — Войдите, — прохрипел капитан, проводя пальцами по коротким серебристым волосам, уже не беспокоясь о безупречном имидже главы девятого отряда. Кто бы ни был за седзи, через несколько мгновений он пойдет далеко и надолго. Беспокоить Кенсея посреди ночи — не лучшая затея даже для чужака, не знакомого с внутренним распорядком отряда. — Капитан Мугурума, отряд на торжественное построение готов! — Глядя прямо перед собой, отрапортовал Хисаги, с досадой отмечая, что Кенсей в очередной раз глубоко пьян и вряд ли предстанет перед отрядом. Человеческий мир портит самых лучших синигами. Или это дрянные привычки пустого, живущего в этом крепком мужчине, некогда бывшем идеалом и примером для подражания? — Какое еще к черту торжественное построение? — С трудом ворочая языком интересуется Кенсей, не без удивления взирая на лейтенанта в полном парадном обмундировании. Сказать, что он опешил — ничего не сказать. Он ожидал кого угодно, но точно не второго офицера, явившегося в столь поздний час. Жаль лишь, что не за оказанием интимных услуг. Хисаги, все так же упрямо прожигая стену взглядом, безэмоционально, словно механическая кукла, вещает неестественно бодрым голосом: — Сегодня ночь Священного Поклонения, капитан Мугурума. Ваше отсутствие негативно скажется на благоволительном отношении Главнокомандующего к девятому отряду, при всем уважении, капитан Мугурума, — Тут Шухей сделал паузу, ясно намекая на то, что если Кенсей снова не явится на очередное цирковое представление с боевыми отрядами во главе, то начальник даст на орехи не только ему, но и всему отряду, лишив и без того небогатых офицеров средств к существованию. Но было одно «но». — Я не хочу идти, Хисаги, — Нагло ухмыльнувшись, Кенсей откидывается в кресле, запрокидывая ноги на захламленный стол. Несколько секунд тишины и раздраженный вздох Шухея разрывает притворную субординацию. — Да как ты не понимаешь, черт возьми?! Там, на плацу, за окном стоит два десятка человек, преданных своему делу, своей службе, Сейрейтею и традициям! И ты — ты, Мугурума, их вождь, их предводитель! Сегодня особенная дата для каждого из нас и только ты, наш капитан, остаешься чужаком даже в минуты радости, — пламенная речь быстро перетекла в злобно-отчаянные крики, которых разъяренный и все еще эмоционально слабый Хисаги не мог сдержать. — Хорошо, Хисаги. Я действительно чужак и мне правда плевать на ваши праздники, построения и свистопляски. Я выйду к отряду, если ты так этого хочешь. Но при одном условии, — Хищно оскалившись, Кенсей приподнимает бровь, недвусмысленно намекая на желанную услугу, отчего Шухей вспыхивает праведным гневом. — Ты всего лишь жалкий извращенец! Ты мне никто! — Выпалив на одном дыхании, лейтенант бросается прочь из кабинета, путаясь в темных коридорах пустых казарм. Сердце бешено и гулко колотилось в груди, но почему-то сделать шаг вперед казалось невозможным. Что стоило ему согласиться? Десять минут незначительной боли, может быть удовольствие и укрепление стремительно рушившихся отношений. Но он снова сбегает с поля боя и ведет себя словно глупый мальчишка. Оказавшись на заднем дворе, Шухей глядит в небо, до боли сжимая челюсть, едва сдерживаясь от слез. Ему чертовски надоело быть слабым. Собственные комплексы чинили препятствия куда серьезнее, чем реальные враги из плоти, крови и реяцу. Темнота сверкнула серебром. Он пришел за ним. Пошел по следам, словно за шкодливым, сорвавшимся с поводка щенком. Он зол. Это видно по его реяцу, напряженно пульсирующей в ночи. Подойдя вплотную, он замер. Хисаги каждой клеткой тела чувствовал наступление критической точки. — Пять лет прошло, Хисаги. Пять лет с тех пор, как мы признались друг другу в своих чувствах. Ты хотел любить меня так же сильно, как и я тебя, но все пять лет я вижу лишь твою спину и твое безразличие. Это ты называешь любовью? Что, черт возьми, я делаю не так?! Что тебе не нравится?! — Рыча, срывается Кенсей, пиная серую стену до искр в глазах от боли и облака пыли, застлавшего рухнувший обломок каменного ограждения. Тяжело дыша, он отворачивается, чтобы Хисаги не видел его влажных, блестящих в сумеречной полутьме глаз. Никто и никогда не видел слез Кенсея Мугурумы. И не увидит. Рыча в пустоту, капитан крошит остаток мокрого после дождя бетона, и, не дождавшись ответа от поникшего молчаливого Шухея, скрывается в шунпо. Сколько раз он бросался с этого обрыва? Сколько горечи, ненависти, страха утопил он в этих водах? Срывая с себя одежду, он ненавидит себя за импульсивность. Почему нельзя иначе? Почему нельзя долго и счастливо? Почему Хисаги отвергает его так просто каждый раз? Почему он так ненавистен? Миллион вопросов и ни одного ответа. Отлаженный механизм существования снова дал сбой. Жизнь снова подернулась тревожной пеленой безумия, от которого Кенсей тщательно очищал себя вот уже десяток лет, сражаясь с собственной яростью. Обнаженный, он стоит на самой высокой скале и смотрит на мир глазами хищного зверя, обозленного жестокой судьбой. Может, теперь по-настоящему? Он ведь не бессмертен, как ни крути. Сотни лет он выживал, потому что ему было ради чего жить. Сегодня черная пустота жадно сжирала остатки души и самообладания. Приготовившись к прыжку, он отталкивается от холодной земли и взлетает над водой, краем глаза замечая вспышку кидо справа от себя. Магия жаркой волной подхватывает его и легко возвращает на землю, к вороху собственной одежды, с тяжелым мускусным запахом, растворяющимся в ароматах дождливого леса. Легкие шаги по мокрой листве и тающая дымка кидо. Настойчивые холодные пальцы на мускулистом плече и шуршание хакама сверху. Жар тела и обжигающее шею дыхание. — Я люблю тебя, Кенсей, — сбивчивый шепот прямо на ухо и нарастающая тяжесть в паху сводят капитана с ума, заставляя прижать к себе Хисаги, коснуться его губ своими, наслаждаясь каждой секундой вожделенной близости. Даже если это и игра в кошки-мышки, он согласен. Согласен хотя бы на редкую возможность быть непозволительно рядом. — У тебя великолепное тело, — не скрывая восхищения, негромко восклицает лейтенант, прижимаясь губами к широкой груди с темным пятном татуировки посередине. Глубоко вздыхает. Его волнение заметно даже сейчас, в ночном полумраке. — Знаешь, мне страшно, Кенсей. Мне очень страшно. — Я тоже боюсь, Хисаги, ведь у меня есть сердце. И ты чувствуешь, как оно бьется ради тебя сейчас. Объятия двух горячих тел холодной ночью на берегу реки. Вдали от посторонних глаз, ушей и слежки невидимых стражей. Минуты искренней радости как вспышка в промозглой мгле. Внизу, у подножия многовековых гор, торжественное подношение Владыке и иным выдуманным богам людьми, у которых нет иного повода для радости и настоящего, простого счастья. Третий лейтенант девятого отряда бьет в гонг бесчисленное множество раз. Гулкое эхо, разносящееся на сотни миль вокруг прячет в благородном звучании бесстыдно горящие глаза, горячие губы, сплетение тел и сладкую боль.