Легенды Четырех Ангелов

Высокая Инквизиция планировала операцию давно — не менее двух лет. Не по причине беспомощности, ни в коем случае: служители инквизиции всех рангов работали без устали, чтобы выявить все детали секты, установить личности всех ее членов, сочувствующих и посторонних заинтересованных. Напротив, чем больше инквизиция занималась четырехангельской ересью, тем очевиднее становилось, насколько глубоко она проникла в самые разные слои общества. Особый Орден до хрипоты спорил о том, как именно определять степень виновности и, соответственно, наказание, как казнить главных людей в этой ереси, как наказывать второстепенных, куда ссылать сочувствующих. Маги-дознаватели проводили сутки за сутками, собирая, а затем сортируя доказательства, изучая записи следящих амулетов, допрашивая — пытая — взятых под стражу. Чем больше рядовые инквизиторы изучали ситуацию, тем яростней становились вышестоящие: казалось, не осталось ни одного человека, не вовлеченного так или иначе в сети четырехангельщиков. Нужно было либо вырезать половину герцогства и основательно промыть мозги остальной половине, либо действовать как-то иначе. Порешили на том, чтобы казнить заговорщиков, наложить антимагические узы и сослать в каменоломни их помощников, а остальных обложить штрафами так, чтобы никто вздохнуть не смог без того, чтобы ему не капнуло еще пары процентов. И в беззвездную ночь в середине ноября — ту редкую ночь, когда на небе видны только самые мелкие звезды, если их не скрывают тучи — в герцогстве погасли все факелы на стенах и улицах, а вспыхнули в руках у карательных отрядов, и в дома, предварительно помеченные знаками, видимыми только в свете зачарованных фонарей, начали вламываться люди. По всему герцогству, в каждом городе, селе и деревне, почти в каждом доме проводились обыски и аресты. За одну ночь, считай, все тюрьмы заполнились, и под них отводили любые мало-мальски защищенные помещения. А аресты все проводились, а людей все допрашивали, а инквизиторы спали урывками в перерывах между допросами. Второй архиинквизитор Харн Веделлеринд просматривал отчеты, подготовленные его помощниками, морщился, снова читал их, прикидывал, как бы поприглядней представить сведения руководству Ордена: если все будет выглядеть слишком плохо, руководство в полном составе попадет на эшафот, потому что приближенные герцога едва ли придут в восторг, что половину населения пришлось вырезать. Если все будет выглядеть слишком хорошо, то руководство Ордена в полном составе попадет на эшафот, потому что приближенные герцога не преминут посчитать, сколько сил и денег ушло на эту операцию, и насколько несоотносимы с расходами результаты. Харн не желал ни первого, ни второго, потому что в обоих случаях хотя бы один из вышестоящих нашлет проклятье на него, а предсмертные проклятья ли снимешь простыми аскезой и покаянием. Он ждал, когда же в застенках Ордена окажется тот человек, благодаря которому вытравленная полвека назад ересь четырехангелья снова вернулась в народ. Собственно, сами инквизиторы отлично понимали, что она никогда не исчезала до конца, как невозможно за жалкие двадцать лет вытравить устои, царствовавшие в герцогстве более пяти веков; в любом случае, результаты были признаны удовлетворительными, и за четыре дюжины лет не произошло никаких случаев, знамений и прочей массовой истерии, которые бы заслужили внимания Ордена. С проходными случаями вполне справлялись специально обученные люди в штате полиции, но и для них находилось удручающе мало работы. Хвала Единому Источнику, один из дознавателей случайно услышал кое-что, стал тщательно всматриваться в обыденную жизнь — и нашел ведь. Разумеется, дознаватель жаждал сделать карьеру в столице и даже готов был действовать относительно честными методами во имя оной, но даже если сбросить со счетов его честолюбие, положение оказывалось весьма шатким. Харн перевел алчного до служебного продвижения провинциала под свое крыло, но предусмотрительно засунул его в отряд быстрого реагирования — чтобы щенок не оброс связями в ордене. Умом тот особым не блистал, но покровителями мог обзавестись. И, задвинутый на почетное, но требовавшее колоссального напряжения и очень опасное место, щенок был ведь горд, мечтал о наградах и званиях, а взамен охотно поставлял Харну не только основные сведения, но и много, много случайных наблюдений. Для него они не значили ничего, а Харн мог обрести куда более полную картину. И по ней выходило, что у такого яростного, неукротимого возрождения четырехангелья есть один-единственный движитель, за ним стоит один человек, и он определенно из южных. По обмолвкам, отрывочным сведениям выходило, что человек тот совсем еще юн, определенно мужчина, очевидно южанин — смуглокож, черноволос, смешлив, говорит много, красиво и убедительно, и никто не усомнится, хотя бы раз заслышав его, откуда он. Враг северного герцогства, иными словами. Счастье, что северные и южные земли разделяли горные цепи, а между ними снежные долины, которые преодолеть — мало быть говорливым, нужно быть истинным северным мужчиной. Харн просматривал портреты арестованных, допрошенных и приговоренных, но никто из них не тянул на южанина. Оставалось ждать и думать, как лучше преподнести то, к чему они уже пришли. Инквизиторы начинали говорить о каком-то вселенском заговоре молчания. Они не могли добиться от арестованных имени предводителя, и пытки не помогали. Более того, часто, когда палачи оказывались слишком настойчивыми, допрашиваемые просто умирали. Походило на самоналоженные проклятья. Более того, никто не мог объяснить, как это проклятье действует. «Не иначе, южные камлания», – предполагал один. «Больше похоже на какую-то странную кровную магию», – настаивал другой. «Либо они приносят кровную клятву, которая запрещает им открывать имя главного заговорщика», – заявлял третий. Иначе невозможно было объяснить, что самые ловкие менталисты не могли извлечь ничего из посмертной памяти заговорщиков. Более того, сама версия о заговоре выглядела неправдоподобной. Секта, созданная чужаком, прибывшим во имя невнятных целей, не могла стать влиятельной по определению. Харн, отлично понимавший политическую важность расследования, изучал с невероятным пристрастием допросы арестованных, чтобы рассмотреть в их признаниях указания на связи в ближайшем окружении герцога. Их не было. Либо по странному согласию члены секты должны были из последних сил замалчивать эти связи, чтобы выгороженные ими аристократы потом смогли совершить государственный переворот и привести к власти — кого? У герцога было четверо детей, трое из них мужского пола, чертова уйма племянников и племянниц и бездна далеких родственников. Каждый из них вполне мог повестись на сладкие речи четырехангельщиков, знать бы, на какие. С другой стороны, герцог давно не решал практически ничего: его попытки вмешаться в управление тщательно контролировал Сенат — это открыто и публично, но и Магистр Ордена имел неограниченное влияние что на него, что на ключевых людей в сенате. А ведь в случае необходимости достаточно любой указ герцога объявить несоответствующим Уставу и потребовать его проверки в Верховном Суде, пятнадцать лет разбирательств обеспечены, и в это время герцог полностью лишается права принимать подобные решения. Герцогская семья давно превратилась в формальных правителей, и это устраивало всех, в том числе и ее. Получалось, что даже если четырехангельщики имели влияние на герцогскую семью, то зачем? И кому это было выгодно? Неужели южане решили таким коварным образом захватить земли? Тогда опять же: зачем им нужны эти пустоши? И при всем при том явным оставалось одно: секта существовала, она была исключительно многочисленна, и она представляла неоспоримую угрозу государственной безопасности самим фактом своего существования, ибо все, что проповедовали четырехангельщики, в корне противоречило официальной доктрине герцогства. Вдруг — и Харн не смог бы подобрать иного слова, даже если сильно захотел — у него ощутимо, пусть и невидимо изменилось настроение. Он почувствовал, как в орденскую крепость ввели кого-то очень важного. Харн чувствовал его присутствие невероятно остро, словно он сам был тем самым важным свидетелем. У него исчезло всякое настроение изучать протоколы, списки и графики, обдумывать записку, которую он должен был представить магистру, и прочая. Харн начал ждать. Через восемь минут в дверь заглянул Раймунд Тьеллеринд и сказал: – Ваша светлость, мы поймали главаря. Харн внимательно смотрел на него: Тьеллеринд, тот самый амбициозный малец из провинции, пытался сохранить истинно провинциальное почтение к начальству, да еще такому высокому. Но он с трудом удерживал самодовольную улыбку, и руки его подрагивали, словно он готов был броситься в объятья Харна или сам его обнять. – Где? – равнодушно спросил его Харн. Счастливый блеск в глазах Тьеллеринда подугас, и сама его фигура обмякла. Замявшись, он сказал: – В харчевне в семнадцатом квартале. Где собирается весь сброд, гадальщики там, факиры, прорицатели. – У Ганниерты-сплетницы, что ли? – уточнил Харн. Просто чтобы поставить самонадеянного мальца на место. – Совершенно верно, – после замешательства почтительно ответил Тьеллеринд, склонившись чуть не до земли. – Самое место для самозванца, – холодно усмехнулся Харн и резко встал. Стул сдавленно крякнул и стукнулся об пол. Огонь в очаге загорел ярче, дрова затрещали. Тьеллеринд встревоженно смотрел то на очаг, то на огромный стол Харна и не знал, следовало ли ему спасаться бегством или пока не стоило. Харн направился к двери, и Тьеллеринд едва успел отскочить. Дверь захлопнулась, ключ из замка прыгнул прямо в руку Харна, который прикрепил его на пояс привычным жестом. – Он в подвале третьей башни, ваша светлость, – трещал сзади Тьеллеринд, – мы поместили его в третью камеру, потому что маги не уверены в его потенциале, они пока не смогли прийти к однозначному мнению. – И что за магия у этого бродяги, что его разместили в третью камеру в третьей башне? – бросил Харн через плечо. – Эксперты пытаются установить, но пока не получается, она не типична для северных земель, послали за одним типом, который сталкивался с южанами, правда давно это было… Харн застыл и развернулся, Тьеллеринд, бежавший прямо за ним, не успел остановиться и наткнулся на него. – За тем выжившим из ума старикашкой, который выращивает капусту в монастыре в двадцати милях отсюда? – спросил Харн, ухватив его за ворот. – И что ценного способно сообщить это существо? – Э-э… как противостоять магии? Харн оскалился и приподнял его над ступенями. – Уж не думает ли уважаемый лейтенант Тьеллеринд, что наши маги настолько бестолковы, что им понадобится сопротивляться? Не нападать, лейтенант — сопротивляться! У Тьеллеринда задвигались руки, он словно хотел оттолкнуть Харна от себя, но боялся. Харн выпустил его и понесся вниз. Крепость Ордена насчитывала более шестисот лет, все это время строилась и увеличивалась, росла вверх, вширь и вниз, и нужно было провести в ней не менее шестидесяти лет и тщательно изучить самые разные ее планы — от древнейших до новых, чтобы получить примерное представление о ее ходах. Наверное, только наиболее пронырливые из охранников худо-бедно знали все ее помещения, Харн же никогда к ним не относился. И все равно: он словно был ведом чьей-то рукой. Знал, на какой этаж спуститься и в какой переход завернуть. Он давно рявкнул на Тьеллеринда, чтобы тот шел заниматься делами, и тот с отчетливым облегчением согласился. А Харн все шел к третьей камере третьей башни, в которой наконец встретится с человеком, стоявшим за возрождением проклятой ереси. Перед ним распахнули дверь камеры, два стражника выпрямились, но Харн отметил это скорей по привычке. Главное — на него внимательно смотрел человек с однозначно южной внешностью. Он, казалось, ждал прихода Харна. Когда тот пришел — улыбнулся, нисколько не испугавшись стремительно распахнувшейся двери, высокой сутулой фигуры одного из главных инквизиторов в темно-зеленой мантии. – Энок Ромн, – приветливо улыбнулся Харн, жаждавший провести допрос, сломать этого типа и выпотрошить из него все — мотивы, желания, намерения, явные и тайные мысли, связи и планы и прочее, за что только зацепится его внимание. Но главное все-таки сломать. Уничтожить и развеять прах, чтобы ничто и никогда не напоминало о нем. – Здравствуй, – мягко улыбнулся в ответ главный заговорщик. – Соблюдайте этикет, – процедил Харн, неожиданно раздраженный не тем, что к нему обратились на «ты», и не тем, что главный заговорщик не выглядел перепуганным, а тем, что в камере присутствовали посторонние. Но выгони он их сейчас, и через десять минут сюда прискачет все руководство Ордена. Энок улыбнулся чуть шире и недовольно застонал — трещины на губах, только затянувшись, лопнули. Он смиренно опустил глаза. И – упрямая тварь — сказал: – Я очень рад с тобой познакомиться. – Преступник рад познакомиться со своим палачом? Как свежо, – снисходительно откликнулся Харн, усаживаясь на стул. Он поднял глаза и застыл под пристальным взглядом Энока. Его не должно было быть здесь — ни Харна, ни Энока. Они не должны были встретиться, потому что их знакомство означало нечто непоправимое, способное изменить куда больше, чем обе их судьбы, неожиданно осознал Харн. И точно так же он понимал, что не прийти не мог. Он должен был увидеть Энока, Ромн он или кто другой, заговорщик или случайный прохожий, южанин или северянин. Сейчас Энок Ромн должен понимающе опустить глаза и поднять брови, подумал Харн. И это не было чем-то неожиданным для него. Он даже ощущал, что именно чувствует Энок: зная, что следует подготовиться к разочарованию, он упрямо хотел подвести их обоих к некоему разговору, способному принести облегчение им обоим, и он настраивался на долгий путь к цели, не сомневаясь, что этот разговор состоится. И тихая, всеобъемлющая радость, направленная на Харна. – Рад, если мое глупое замечание развлекло вас, господин второй архиинквизитор, – кротко отозвался Энок. Он поднял глаза на Харна. – А ты? Рад? – Еще бы, – самодовольно усмехнулся Харн. – Три с лишком года изучения вашей ереси, два года подготовки — и вот мы преуспели. Мы раздавили вас, – подавшись вперед, прошипел он, – наконец. Я очень рад. Энок долго колебался, словно собирался возразить, переводил взгляд с его лица на стол, на котором лежали огромные тетради с протоколами допросов, и снова на лицо Харна. Затем, ничего не сказав, он покачал головой и опустил взгляд на свои руки. – Отличные оковы, Энок, – заметив это, не удержался Харн. – Очень древний и ценный артефакт. Ему не менее трехсот лет. Невероятно надежен, исключительно прочен и очень, очень своенравен. Ты попробуешь воспользоваться магией — и никто, даже хранитель подобных оков не в силах будет предсказать, как именно они накажут тебя. Энок поднял руки, чтобы посмотреть на оковы ближе. Они засветились угрожающим голубоватым светом. Энок отнес запястья подальше от лица, но продолжил сосредоточенно изучать вязь заклинаний. Затем он опустил руки, немного обмяк. Стражи, внимательно следившие за ним, переглянулись и снисходительно усмехнулись. – Я так понимаю, они были созданы уже после того, как герцог Иррик обнес свои земли цепью заклинаний? – меланхолично заметил Энок и опустил руки. – Пусть так. Итак, ты хотел допросить меня. – Соблюдай этикет, проклятый южанин! – грохнув кулаками о стол, вскочив, рявкнул Харн. Стражи, расценив это как приказ, ухватили Энока за волосы, рванули пару раз, стоявший справа ударил его дубинкой. – Отойти, – приказал им Харн. Энок выпрямился, тихо сказал: – Если вы так настаиваете, господин второй архиинквизитор. Его взгляд когтями прошелся по коже Харна — от макушки до пяток и обратно. Энок был бледен, глаза у него лихорадочно блестели; Харн при всем желании не мог разглядеть в них страха — нечто другое отчетливо читалось в них, что он все еще не мог распознать. Но он был уверен: еще немного времени, и они разберутся с Ромном, и тогда он сможет наконец прийти домой и — пустота. Харн бросил на стол пустой кристал для записей, открыл тетрадь, поставил вверху первой страницы единицу и отложил перо. – Ты ведь понимаешь, что не выйдешь больше отсюда, – произнес он. Энок пожал плечами. – Не поверишь, это уже неважно, – беспечно отозвался он. – Главное — я… Он осекся, покосился влево в сторону стража. Улыбнулся, продолжил: – Впрочем, если будет время, потом, господин второй архиинквизитор Веделлеринд. Вы хотели начать допрос. Харн мрачно посмотрел на него и потянулся к тетради с допросом, проведенным рядовыми инквизиторами. – Энок Ромн, двадцать семи лет от роду, жрец второго ангела. Что за чушь? Что за древние извращения? Какие ангелы, какие жрецы? – он брезгливо отодвинул от себя тетрадь. – Так я имею честь общаться с духовным лицом? И как же вас занесло сюда, ваше святейшество? Он с издевательским почтением склонил голову; у стражей на лицах появились почти одинаковые ухмылки. – Нет, – поморщился Энок. – Духовенство это у вас. А мы всего лишь жрецы. Нам категорически запрещено участвовать в общественной жизни. – Какое удивительное замечание. И ты сейчас начнешь рассказывать, что вы должны хранить целомудрие, вести нестяжательный образ жизни, и что там еще… чем там еще были известны жрецы четырех ангелов. – Ты судишь о нас по тем памфлетам, которые издает церковь Единого Источника, – заметил Энок и покачал головой. – А уж в умении унижать слабых ей нет равных. – Не сметь! – рявкнул Харн и снова вскочил. Стражи набросились на Энока. Только после повторного окрика Харна они отступили от него. – Не смей богохульствовать, ты, еретик! – подойдя к нему поближе, нагнувшись прямо к его лицу, проговорил Харн. Энок кашлянул, сглотнул слюну, поднял на него глаза. Харн ощущал его боль, как свою, а помимо этого, глухое недовольство, что-то похожее на неодобрение — и жалость; и это было нехорошо. Он сделал шаг назад, сложил пальцы в защитные фигуры и произнес краткую молитву, должную оберечь его от воздействия жреца четырех ангелов. И — тщетно. Энок же опустил глаза на его руки и усмехнулся. – Ты, колдун, – зашипел Харн, – не смей осквернять веру! – Я не осквернял. И не богохульствовал, – с трудом шевеля губами, выговорил Энок. – Ни слова против Единого Источника, заметь. А церковь — тебе ли не знать, какая она. Харн предупреждающе поднял руку, чтобы слишком ретивые стражи не набросились на него снова. – Какая? – Такая. Созданная людьми. Со всеми их недостатками. – Как твоя ересь? Энок промолчал, только покачал головой. – Что еще ты хотел спросить, архиинквизитор? – Как и почему ты попал сюда. – А… – Энок понимающе хмыкнул и облизал губы. – Мне бы попить. И… я ведь в оковах, ничего тебе не причиню. Или ты так опасаешься за свою верность церкви? Я обещаю рассказать тебе полностью и без утайки, зачем пришел сюда. Но правда, не нужны нам свидетели. Харн безумно не хотел делиться славой покорителя ереси с кем-то другим. Но то, что было сказано — если после этого остаться наедине с этим жрецом, весь Орден будет уверен, что Харн поддался ереси. Тогда о месте магистра можно будет забыть. Он велел одному из стражей принести стакан воды жрецу, а затем привести третьего архиинквизитора. Энок долго смотрел на стакан воды, затем на Харна и снова на воду. – Ты пытаешься колдовать? – вежливо поинтересовался Харн. Страж, стоявший с водой, перехватил свободной рукой половчее дубинку. – Брось, – поморщился Энок и взял стакан. – Отлично знаешь ведь, что это не колдовство. Для него нужны иные условия и иной агент. Я не подойду. И ты тоже, пусть и развлекаешься некромантией. Для этого мы слишком любим жизнь. Нет, я просто... Спасибо за воду. Он сделал один глоток и опустил стакан. Руки у него тряслись, часть воды расплескалась, Энок утомленно обмяк на стуле и перевел дух. – Все, спасибо вам, добрые люди. Харн, возьми стакан, – тихо попросил он. Харн поднялся и подошел к нему, попытался взять стакан за кромку, но Энок неожиданно проворно ухватил его за запястье. – Я ждал встречи с тобой все это время, Харн. Не знал имени еще, просто верил, что ангелы приведут нас друг к другу. Я так рад встретить тебя, рад знать, что все было не зря. Харн наотмашь ударил его по лицу. Перстень на мизинце рассадил ему щеку, Энок лишь вздрогнул. Отступив на несколько шагов, Харн приказал стражу забрать стакан, сам же сел за стол, потирая запястье. Третий архиинквизитор был удивлен, что его привлекли к допросу, но, ознакомившись с заявлением Энока, понимающе кивнул головой. – Неизвестно, что этот попрошайка может устроить, – тихо заметил он Харну. Тот рассеянно угукнул, потирая запястье. Он боялся смотреть на Энока, но его отчаянный взгляд чувствовал нутром. Допрос длился более суток. Инквизиторы хотели знать, как Энок преодолел границы герцогства, кто помогал ему. На простое «никто» третий архиинквизитор долго смеялся. – Защита границы создавалась лучшими магами в течение трех дюжин лет и совершенствуется до сих пор. Ты хочешь сказать, что простой жрец… – он в недоумении развел руками, – неопределенной направленности смог пересечь комбинированную защиту высшей степени сложности? Энок только плечами пожал. – Так и было. Ничего сложного, просто запутанные линии силы. Хотя рисунок получился декоративный. – Кто помогал тебе добраться до столицы? – Никто, – отвечал Энок, глядя на Харна. – Я шел сам. Ангелы помогают найти путь. – Что за чудовищно невежественное звездочетство! – морщился третий архиинквизитор. И допрос продолжался. Перед Эноком выкладывали портрет за портретом людей, с которыми он мог сталкиваться. Енок каждый раз отвечал: не знаю их. Они мне не помогали. Не знаком с ними. Инквизиторы называли ему имя за именем, но Енок отвечал: не слышал, не сталкивался, не знаком. Его пытали, он кричал. Харн смотрел на него, но лихорадочно отводил взгляд, как только Энок открывал мутные от боли глаза и искал его лицо. – Ты можешь облегчить последние дни твоей жизни, – ласково, доверительно говорил ему третий архиинквизитор. – Расскажи, кто помогал тебе пережить зиму в Сигни. Мы знаем, ты был там. – Разве? – говорил Энок. – Не помню. Третий архиинквизитор злился, Харн направлял на Энока заклинание из некромантического арсенала — Энок каменел от боли и ужаса, но не называл слов. – А ведь они говорят в подробностях, кто и как тебе помогал, – удрученно вздыхал третий архиинквизитор. – Твое молчание бессмысленно. Но ты можешь спасти невиновных. Знаешь, как это бывает, – вкрадчиво говорил он. – Когда человек испытывает ужас, он клевещет на всех вокруг, лишь бы спасти себя. – Пусть это будет на их совести, – белыми губами шептал Энок. – И на вашей. Он снова смотрел на Харна. Тот — в потолок. Магистр Ордена вынес три сотни с лишком смертных приговоров. Их следовало привести в исполнение немедленно. Харн взял пергамент и пошел к Эноку. Тот лежал на полу, запрокинув голову, и не посмотрел на дверь, хотя она скрипела нещадно. Харн прислонился к ней. Энок перевел на него взгляд. – Мы приветствовали Первого Ангела, Харн. Все-таки успели. Я был счастлив дотянуть хотя бы до него, а получилось — я встречу и Второго. Зачем ты пришел? Харн бросил пергамент ему на грудь. – Спасибо тебе, добрый человек, – усмехнулся Энок. – Знаешь ведь, что ни взять, ни удержать, ни развернуть не смогу. Хороши из вас заплечных дел мастера. Что там? – Завтра тебя казнят. – Днем? – напряженно спросил Энок. – На рассвете. Он вздохнул. – Или так. Как твоя ангельская печать? Харн сжал в кулак правую руку и втянул ее в рукав мантии. – Не бойся, – усмехнулся Энок. – Она прекращает расти, когда умирает суженый. Тебе не жаль? – Зачем ты явился сюда? – Чтобы увидеть тебя. Я всегда знал, что ты уже на земле, но что далеко. Я сбежал из монастыря, отправился в ваше проклятое стылое герцогство. Думал просто встретить тебя и убедить вернуться обратно к нам. А получилось… Великие Ангелы, Единый Источник, если кто-то там услышит, что за беспорядки я здесь устроил, братья будут смеяться до слез. Энок Суетливый, Энок Беспокойный, Энок Бестолковый — и возглавил заговор на полгерцогства. Подумать только. А я просто хотел увидеть тебя. Но понимаешь, одна добрая женщина дала мне хлеба и попросила благословить ее с мужем брак. И у них сразу же появились печати. Вопреки всем вашим блокам и запретам, вопреки всем вашим подавителям и уловителям они появлялись. Я боялся, что навлек на их головы кары, и сбежал прямо в ночь, но меня удержали, просили благословить именем Четырех Ангелов, и… Подойди ко мне. Возьми за руку. Напоследок, Харн. – Иными словами, ты действительно стоял за возрождением ереси, – глухо сказал он. – Ересь — силой навязывать другим свои убеждения. Хочешь, я обращусь к Единому Источнику с просьбой о спасении? – Не богохульствуй! – проскрежетал Харн. О, как бы он хотел звучать убежденно — получилось просто зло. – И не думал. Молю тебя, великий Единый Источник, омой мои страдания, утоли мои печали, наполни сердце елеем радости, восстанови утерянное, соедини разорванное… – Прекрати! – Харн сделал шаг вперед, но приблизиться, коснуться его — не мог. – Дотронься до меня, Харн, – попросил Энок. Харн нащупал дверное кольцо и потянул за него. Энок сдержал стон и снова поднял глаза к окну — дыре в стене под самым потолком. Четырех Ангелов в нем не разглядишь, но во время их торжества всякое случается. За час до рассвета Энока и тридцать других заговорщиков вывели во двор перед тюремными башнями, где хмурые помощники палача проверяли дрова. Их привязали к шестам, палачи поднесли факелы — и на небе вспыхнул Первый Ангел, а за ним Второй. И настолько ярко засветились они, что на тюремном дворе стало светло, как не каждым летним днем. Стражники, инквизиторы смотрели вверх, люди льнули к окнам, глядя на небо. Первый Ангел погас, светил Второй. И Энок закричал: – Слава Четырем Ангелам! И ему вторили тридцать других заговорщиков. – Слава! Энок кричал еще громче, вкладывая в этот крик все оставшиеся в нем силы, чтобы его, единственного жреца Четырех Ангелов в этом проклятом герцогстве услышало как можно больше народа. – Слава Второму Ангелу! И ему вторили не только на тюремном дворе, но и за его пределами: – Слава! Второй Ангел ярко светил на небе, но не его свет окутывал тюремный двор. Дрова загорелись желтоватым огнем, хотя палачи с факелами стояли далеко от них, кострища ослепительно вспыхнули, а когда потухли, не осталось ничего — ни дров, ни шестов, ни тел на них. И только волной шло по всему герцогству: слава Второму Ангелу, слава! Первый архиинквизитор бежал к магистру Ордена, а тот, чернее тучи, выслушивал посланцев с границ: пограничный контур исчез. Просто испарился, словно его не было никогда. – Немедленно отправить магов восстанавливать его! – в ярости требовал магистр. – Они нужны в тюремных башнях, ваше преосвященство! – вмешался первый архимагистр. – Все запирающие заклинания исчезли, все оковы осыпались, все двери распахнулись, заключенные просто выходят! – Немедленно запереть их обратно! Немедленно!!! Объявить чрезвычайное положение! Всех немедленно направить на восстановление охранных заклинаний! Стражи смотрели то на совершенно пустой тюремный двор, то на чистое небо, на котором всходило солнце, воровато глядели друг на друга и шептали: «Слава Второму Ангелу», ставили оружие прямо к стенам, сбрасывали плащи и шлемы и шли к выходу. По мосту в сторону города уже текла огромная людская толпа, и кто-то в ней снова и снова говорил: слава Второму Ангелу. Харн Веделлеринд, без мантии и архиинквизиторского нагрудника неотличимый от тысяч простых чиновников, тоже был среди тех людей. И когда толпа в едином порыве поднимала голову к небу и взрывалась ликующим: Слава Второму Ангелу, – или: Слава Четырем Ангелам! – он кричал: – Я найду тебя, Энок! И ему в ответ согласно мигал Второй Ангел.