Легенды Четырех Ангелов

Старн Ромн получил имение в дар от Сената, когда задержал убийцу-северянина, который должен был лишить войска полководца. Так решил трибунал в составе сонного лейтенанта и пьяненького писаря, ни один из которых не говорил на северном. Старн Ромн доложил, что задержал северянина у палатки полковника, северянин на все вопросы либо молчал, либо отвечал на своем наречии, лейтенант отмахнулся и сказал: «Понятно», — а писарь икнул и привычно записал формулу «виновен». Так Старн Ромн совершил героический поступок — единственный за всю войну, потому что у него, обозничего, иных возможностей проявить свою доблесть едва ли бы объявилось. Писарь пододвинул лейтенанту лист с приговором, тот заверил его отпечатком пальца, писарь шлепнул рядом печать, и северный стал рабом Старна Ромна. Утром Старн еще раз подошел к лейтенанту, сказал: а кормить его чем? — и лейтенант подошел к палатке полковника, пошептался с ординарцем, и вечером Старну вручили грамоту, в которой награждали его поместьем. Когда Старн услышал, где именно располагалось поместье, которым его наградили, его лицо исказилось, и с огромным трудом он смог вернуть доблестную мину. Много позже, когда за его подвиг было поднято несколько кружек с пивом, когда все разошлись по своим местам, он в отчаянии взвыл: нафига ему это счастье? Северный следил за ним, и — глупость, разумеется — насмехался. Старн замахнулся было, чтобы ударить: раб, и смеет вести себя неподобающе? Северный чуть поднял подбородок, чуть развел плечи, прищурился — и Старн быстро отступил назад. Занесенную для удара руку он опустил и больше никогда не замахивался на северного. Через два дня Старна Ромна отпустили в имение — «его нужно восстанавливать и обустраивать». Жалование обещали выплатить немного погодя, когда окончатся боевые действия. Старн отлично понимал, что это значило скорей «никогда», чем «позже», но помалкивал: говорить что бы то ни было лейтенанту было бессмысленно, а писарь мог и полковнику, и столичным шпионам всякое разное в уши вложить, от чего рабский ошейник окажется уже на нем. Так что они выдвинулись в путь — Старн Ром с сумкой на спине, в которой сложены были его пожитки, и северный с корзиной на голове, в которой было провизии на пять дней. — Там камни, — уныло бурчал Старн всю дорогу. — Камни и галька, и больше ничего. Песчаная почва, на которой мало чего растет, и холодно к тому же. Только если охотиться, но там лесов нет. Хоть бы так отрезали мне кусок, чтобы побольше леса туда попало, можно было бы что-то начать. Или, не знаю, глину найти, можно было бы научиться лепить посуду, или что-нибудь такое. Он бормотал себе под нос, время от времени вскидывался и бранил северного, что тот шел слишком быстро или слишком медленно, был непочтителен или что-то такое, лишь бы только не проваливаться в собственные унылые мысли. Северный мрачно смотрел на него, но молчал. Где-то на третий день Старну пришла в голову идея, что они вроде как спутники, а имени-то северного он не знает. И за завтраком он потребовал, чтобы тот назвал свое имя. Тот подчинился. Старн попытался повторить его, северный только глаза закатил. «Геарн», — поправил он. — Дурацкий язык, и имена дурацкие. Я и говорю: Хэарн. — Геарн, — безнадежно повторил северный и махнул рукой. — Харн! — рявкнул Старн. — И точка. Тот только вздохнул. Зиму Старн и его раб встречали в пещере, которую наспех утеплили, что нашли в поместье. Старн то жаловался на невезение, то строил планы на будущее, как он найдет клад, или золотые самородки, или драгоценные камни, или еще что-нибудь ценное, то негодовал, что его заслуги перед полком и республикой не оценили. Харн молчал, иногда качал головой; он старался проводить как можно больше времени подальше от него, тем более ему зима, Старну казавшаяся жестокой и невероятно холодной, казалась вполне мягкой. Старн шмыгал носом, кашлял, а то и лежал в горячке, и Харн ухаживал за ним, поил отварами из коры и кореньев, которые он собирал в окрестностях, бульоном из дичи, которую он же и ловил. По весне, когда можно было выходить из пещеры без риска отморозить нос, Старн сказал, щурясь солнцу: «А ты неплохой раб, мне повезло». Харн только головой покачал. У Старна, обжившегося в новой роли землевладельца, из ниоткуда появились и представления о том, что ему пристало: во-первых, каменный дом. — Не сейчас, раб, понятно тебе? Нам нужно хотя бы пару полей засеять, но потом, когда у нас заведутся деньги, тогда обязательно дом, чтобы можно было ввести жену, понимаешь? — возбужденно говорил он и тыкал в Харна пальцем. — Дом — это… это… ну как это — без дома? Харн согласно кивал головой, и они работали дальше: он тянул на себе плуг, а Старн шел за ним. Через полтора года, когда у дома уже были стены, к ним прибыли два гонца, жрец и некая дева в плаще и с лицом, закрытым вуалью. — Барон Боргере приветствует соседа, доблестного героя войны Старна Ромна, и просит принять заверения в самом дружеском расположении, а также дочь в жены, — торжественно сказал один. Жрец уже соскочил с мула, ухватил деву за руку, подвел к Старну и забубнил брачную формулу. Старн только и успел сказать: э… Харн внимательно изучал гонцов, а косу держал так, чтобы в случае чего как следует посопротивляться. Это не понадобилось: через две минуты жрец уже сидел на муле, через две с половиной он и гонцы скакали прочь. — Барон Боргере? — растерянно бормотал Старн. Харн смотрел на деву — на ветхий плащ, на тусклую подштопанную вуаль, на напряженные плечи, гордо вскинутую голову и это как-то очень хорошо увязывалось и с потрепанной униформой гонцов, и с дряхлой ризой жреца. Видать, состояние барона Боргезе было ненамного больше, чем у новоиспеченного землевладельца Ромна, а дева, которую так лихо навязали Старну, была каким-нибудь восьмым ребенком по счету и полностью лишена потому надежд на приданое. Или что-нибудь такое. Харн задумчиво посмотрел на талию девы Боргере, а ныне жены Ромн, затем на Старна, всплескивавшего руками, беспомощно моргавшего и разевавшего рот. Наконец Старн взял себя в руки и сказал: — Для меня честь стать мужем баронессы Боргере. Пойдемте в дом, жена. Жена Ромн действительно была беременна. Она взяла на себя хлопоты по кухне, Старн помалкивал, смотрел на нее со смесью вожделения и презрения, Харн старался держаться так, чтобы разделить их — не думал, что у Ромна хватит благородства в ее отношении. Жена Ромн носила ребенка легко, на отсутствие сколько-нибудь приемлемых условий для жизни не жаловалась, когда Старн попытался намекнуть на то, чтобы им исполнить супружеский долг, она не возражала. Харн, заслышав его подкатывания, удрал к озеру. Не то чтобы он соглашался с намерениями Старна, но зато ребенка можно считать законным. Через семь месяцев после обручения Харн помогал жене Ромн разрешиться от бремени, а Старн сбежал, оправдываясь тем, что должен кой-чего продать и привести жреца. Родился мальчик, жена Ромн посмотрела на него и отвернулась с искаженным ненавистью лицом, Харну пришлось мыть ребенка, а затем требовать, чтобы она кормила его. Старн вернулся через неделю, умудрившись пропить не все деньги и — со жрецом. Ребенка назвали Эноком, жрец благословил мать и дитя, выпил со Старном остатки пива и неторопливо побрел прочь. Старн сказал: — Ну… хорошо. У меня теперь наследник есть. Спасибо вам, жена. Нужно бы дом достроить. И там, мебель приобрести. Жена Ромн померла через четыре месяца — сгорела в лихорадке. Не сразу, Харну пришлось добрых четыре недели ухаживать за ней. Он все надеялся, что у него получится, что она протянет достаточно, чтобы выкормить Энока, но — увы. Они со Старном молча выкопали могилу, молча положили туда тело в полотнище, молча ее закопали. Старн прочитал молитву Четырем Ангелам. Харн стоял молча, склонив голову, держа на руках Энока. — Жалко, конечно, что они так рано ее забрали. Это теперь мне мало возможностей будет, чтобы из приличной семьи невесту получить, а на простой девке жениться не подобает, — говорил Старн, когда они возвращались домой. — Ну зато сына родила, исполнила долг. Харн не обращал внимания на его слова. Он вслушивался в дыхание Энока — лучшую музыку для него. Старн и его раб пытались как-то прокормиться с неплодородной земли. Иногда у них получалось, и даже приходилось нанимать батраков, благо их найти было просто — на любом рынке за пару грошей можно было найти человека, согласного на самый тяжелый труд. Война с северными все продолжалась, Сенат обращался к народу когда с обещаниями, а когда и с требованиями. И о бунтах слухи доходили: мол, подати все растут, людей все забирают, а зачем и для чего, непонятно. Старн неодобрительно рассказывал о неблагонадежных, с которыми столкнулся на том же рынке, но не более того. Весь его интерес к политике пропал ровно тогда, когда ему даровали имение, целых сто десятин скал, пустошей и редких пролесков. Но чем дольше Старн владел ими, тем сильней верил, что заслужил и землю, и более почтительное отношение аристократов; вон и барон ему дочку в жены отдал, и растет у него внук барона. Хорошо было, когда у них работали батраки — Старн рассказывал свои небылицы им. Плохо, когда они оставались втроем, и совсем отвратительно, когда снега запирали их в доме: Стран пересказывал без конца о своих подвигах, об уважении, с которым к нему обращалось начальство, о расположении барона Боргере, милостивейше решившего породниться с ним, и о будущих богатствах, которые им наверняка принесет их земля. Энок, благословенный ребенок, засыпал под монотонный бубнёж Старна, часто — положив голову на колени Харну, и тот сидел неподвижно, пусть затекало тело, замерзала спина. Время шло, Старн старел, с ним и Харн; Энок рос. С невероятными богатствами, о которых Старн мечтал, все не получалось, то засуха мешала, то ураган, то заморозки. А потом Эноку нужен был какой-никакой учитель, потому что сыну землевладельца негоже было совсем безграмотным быть. Харн мог бы научить его северному, благо он и писать мог, но в южном был не силен. Зато он учил Энока другому: ловить рыбу, распознавать следы, охотиться, отыскивать коренья, делать из подручных предметов дудки-свирели, да просто сидеть на берегу озера и смотреть на закат. Энок часто говорил ему: «Жалко, что ты не мой гувернер, с тобой куда интересней, чем с господином Альдо». Харну только и оставалось, что пожимать плечами и успокаивающе говорить: тебе положен хороший гувернер, а этот Альдо неплох, пусть и криклив. Эноку исполнилось шестнадцать лет, когда в имение Ромна снова прибыли два гонца. И Старн сразу как-то постарел. Он гладил себя по бедрам — видимо, чтобы унять дрожь в руках — и из последних сил пытался выглядеть важно и солидно. Мундиры на гонцах были не бароновы, незнакомые. И они были новенькими и добротными, совсем не то, к чему привыкли в этой глуши. Один сказал: — Вы были мужем младшей дочери барона Боргере? — Был, оставлен вдовцом, — кивнул Старн. Пытался сделать это солидно — получилось смазанно, рывками, словно он сам не мог определиться, что именно хотел изобразить — степенность, важность или высокомерие, а может, просто скрыть робость. — К нашему прискорбию, сообщаем вам, что Враг Четырех Ангелов наслал на благочестивое семейство барона Боргере болезнь и испытания, и он сам, а также его дети, кроме младшей дочери, отправились к Четырем Ангелам. Сенат назначил графа Алгерда распорядителем имения барона Боргере, а также велел ему выступить наставником юноши Ромна и подготовить его ко вступлению в наследование баронатом. Харн был уверен, что Старн возмутится: мол, старому хрену было наплевать на внука, почему мне должно быть не все равно, что станет с его имением, — но тот молчал. Затем он начал подозревать, что Старн обрадуется: Эноку открываются отличные пути туда, куда самому Старну ход был заказан. А Старн молчал. Затем он повернулся к Харну и выдавил: — Приведи мелкого. Голос у него дрожал. Голова опускалась все ниже и ниже. Харн еще раз посмотрел на гонцов и побежал за Эноком. Тот, узнав, что его забирают, да не куда-нибудь, а в дом графа Алгерда, громко возмущался, орал, что категорически отказывается ехать куда бы то ни было, покидать свое законное имение, отца и людей, что ему плевать и на Боргере, и на Алгерда, и они могут хоть триста раз сдохнуть, но он никуда не поедет и по щелчку пальцев всяких там разряженных мартышек ничего делать не будет. Гонцы стояли, надменно вскинув головы, поигрывая желваками на скулах; Харн подобрался, готовясь защищать Энока — не успел: один из гонцов подошел, чеканя шаг, и отвесил мелкому пощечину. Энок бросился было с кулаками на него, но Харн успел перехватить его, прижал к себе, удерживая. Энок брыкался, вырывался, проклинал его, гонцов, Врага, отца, барона и графа, грозился сбежать или что-нибудь такое, а Харн молчал. Гонцы внимательно смотрели на Энока, терпеливо дожидаясь, когда он выдохнется. Когда Энок устал брыкаться, один бросил Старну: — Собери баронету самое необходимое. Остальное ему приобретут в Изантри. — Бать, ты куда? — заорал Энок, когда Старн, втянув голову в плечи, потрусил к дому. Старн даже не обернулся, и Энок добавил растерянно: — Бать, как это? Харн, чего он? — Тебе нужно ехать, мелкий. Это твой шанс. Второй гонец подошел и ударил его кулаком в лицо. — Где твое уважение к баронету, раб? — раздраженно спросил он. Харн ответил сквозь сцепленные зубы: — Простите, господин капитан. Тот удовлетворенно кивнул — и согнулся, шипя от боли: Энок воспользовался заминкой, чтобы ударить его ногой в пах. Первый гонец занес было хлыст, но Харн заслонил собой Энока и зашипел: — Господина баронета хлыстом бить, солдат? Глаза гонца недобро заблестели, но руку он опустил. Старн вернулся с вещевой сумкой Энока и с мерином на поводу. По сравнению с лошадьми гонцов — кляча клячей, а ведь Старн им гордился. Они оба долго стояли и смотрели на пустую дорогу. Голос Энока все звенел: я вернусь еще, бать, Харн, слышите? Вернусь! Ненавижу их всех, и этих двух дураков ненавижу, и пусть бы они прокляты были, псы сторожевые… Солнце село, и Харн сказал: — Надо бы животным корма дать. И поужинать. Старн мелко затряс головой, неловко развернулся и оказался совсем близко к Харну. Тот обнял его и похлопал по спине. — Малец справится там. Чего доброго не только бароном, а еще и графом будет, — утешающе сказал он. — Эх, — в отчаянии вздохнул Старн. — Пусто стало, северный. Совсем пусто, как у вас там в снегах. Харн еще раз хлопнул его по спине и отстранился. Что происходило с Эноком, Старн не знал. Возможно, мелкий писал письма, но кто бы взялся доставлять их в ту глушь, куда забросила Старна и его раба судьба. Возможно, у Энока все было настолько хорошо, что он и не вспоминал о своем отце и Харне. Они оба и не негодовали, изредка только Старн вздыхал, и Харн утешающе хлопал его по плечу. Через два года, правда, Старн заболел. Вроде как лихорадка, а Харн подозревал, что одиночество. Он и выбрался однажды в город, чтобы купить лекарств у аптекаря, а еще — отправить письмо Эноку. Без особой надежды, разумеется, но хотя бы для успокоения совести: он сделал все, что мог, до конца заботился о старике Ромне, был ему верным и хорошим рабом, и его сыну тоже. Худо ли бедно ли, но Старну полегчало. То ли лекарство помогло, то ли погода стала получше, а с ней и настроение, но он уже выходил из дома, сидел на крыльце, правда, смотрел при этом на дорогу, затем снова шел в дом и садился у очага. А письмо подействовало ведь: Энок явился. Загрохотал кулаком в дверь, Харн ухватился за кочергу и подошел к двери. — Кого там нелегкая принесла, — недовольно спросил он, вслушиваясь. — Открывай, чертов раб! — рявкнул из-за двери Энок. — Ты потребовал, чтобы я прибыл сюда как можно скорей, и отказываешься открывать мне дверь? Выпорю! Старн приподнялся на стуле, протянул руку к двери и растерянно произнес: «Энок…» Харн открыл ему дверь, Энок скинул плащ и тряхнул головой, обдавая их брызгами дождевой воды. Харн закрыл дверь и привалился к ней. — Ты, гадский раб, — развернувшись к нему, по-змеиному зашипел Энок, — ты… Он вполсилы ударил Харна кулаком в грудь, затем неожиданно обнял. — Ты мог бы и пораньше написать, что с батей плохо, — обиженно, совсем по-детски, буркнул он. — Спасибо. Он пошел к Старну — тот тянулся к нему, по морщинистым щекам у него катились слезы, он пытался сказать что-то, но слова не выходили, и Старн просто шевелил губами. Энок опустился на колени. Старн положил ему руку на голову. — Как ты там? — О-о-о, — Энок покачал головой. — Это ужасно, бать. Они там меняют одежду по пять раз на дню, говорят в нос, как старый лекарь, когда у него насморк был, и все такие важные, как улитки на солнце. Я там учусь правильно говорить и писать стихи, и есть не как обычно, а с пятью вилками и ножами, и ложек у них по дюжине на разное блюдо. Он рассказывал еще что-то, что у него есть слуги, что лакеев в доме куда больше, чем крестьян на рынке на весенней ярмарке, что этот граф Алгерд уже сделал его наследником, и он постоянно говорит, что был знаком с матерью Энока и восторгался ею неимоверно, но барон счел его недостойным, и дальше, и еще. Старн не слушал его, просто гладил по голове и кивал головой. Наконец Энок выдохся и встал. — Я с утра ничего не ел, только черствый хлеб, — сказал он. — С кухни стянул. Старый хрен не хотел меня отпускать. — Ты сбежал, господин барон? — усмехнулся Харн, подходя ближе. — Я не сбежал, — надменно вскинул подбородок Энок. — Я оставил господину опекуну записку, в которой ставил в известность, что уже целых три дня совершеннолетний, что лишает его права распоряжаться моей жизнью. Пусть подавится, старый хрен. Он снисходительно улыбнулся. Руку он держал на плече у Старна, и тот прижался к ней щекой. — Он тебя не обижал ведь? — спросил Старн. — Нормально, бать. Мне вообще говорили, что он еще добрый. Все, знаешь ли, на материн портрет вздыхает, цветы к нему носит. Мол, как жаль, что не смог противостоять воле ее отца, не знал, что он так жестоко с ней поступит, ах, ах. Какая жалость, что мы были лишены друг друга, ах, ах, судьба разлучила нас. — Энок опустился на корточки. — Она красивая была. Я на нее похож. — Красивая, — подтвердил Старн севшим голосом. Энок повернулся к нему. — Ты уже выздоровел? — Еще немного осталось, а так хорошо, — кивнул Старн и заморгал, затем отвернулся, стеснительно шмыгнул носом и опустил голову. Харн ставил на стол хлебницу и тарелку, ушел за ветчиной и пивом. Энок еще раз похлопал Старна по плечу и пошел к столу. — Я прилягу пойду, что-то утомился за сегодня, — сдавленно сказал Старн и попытался встать. Он свалился со стула, Харн подбежал к нему, и Энок следом, они хлопали Старна по щекам, звали по имени — тщетно. Он умер. Харн стоял на коленях, держа его голову на них, и шептал молитву Четырем Ангелам. — Это из-за меня его сердце не выдержало, — прошептал Энок. — Нет, его время пришло, — покачал головой Харн. — Но он умер счастливым, увидев тебя напоследок. — Я ненавижу этого проклятого графа, Харн, всей душой ненавижу, его рожу напудренную, локоны его, и мушки, чулки эти еще, и перстни, и серьги, и дом этот, в котором не повернуться, везде или вазы, или статуэтки… я хотел хотя бы в дедов дом перебраться, но не смог, потому что несовершеннолетний, он типа мой опекун, не имею права. Пусть теперь делает, что хочет, я к нему не вернусь. Харн потянулся к нему и погладил по щеке. — Отдохни с дороги, Энок, съешь, что на столе. Не столичные изыски, но желудок набить хватит. — Ай, не издевайся! — вспыхнул Энок. Неожиданно он рванул Харна за волосы. — А ты, раб? Ты скучал по мне? — Конечно, юный господин, — поморщился Харн. — Скучал? — потянулся к нему Энок. Он почти касался его губами, и дыхание обжигало Харна, когда он повторял: — Скучал? Скучал? Харн ухватил его за руку. — Поешь с дороги, умойся и иди спать. Я позабочусь о Старне. Вернувшись много позже, Харн застал Энока сидевшим за столе в одних бриджах, державшим в руке кружку с пивом и угрюмо смотревшим на свечу. Энок вскинул голову, осмотрел его. — Долго ты, — тихо сказал он. — Справился? — Утром нужно будет за жрецом сходить. — Я съезжу. Осьминог должен будет отдохнуть. — Странное имя для жеребца, — невольно улыбнулся Харн. — Ты бы видел, как этот старый хрен бесился от него, — озорно блеснул зубами Энок и снова помрачнел. — Как хорошо, что ты написал мне это письмо, Харн. Я ехал и думал, что как-нибудь накажу тебя, а ты был прав. Ты всегда был прав. Энок отправился утром в город, оставив Харна заниматься хозяйством. Он вернулся на следующий день со жрецом и нотариусом. Жрец отпевал Старна, нотариус описывал имущество. В самом конце он уныло сказал: — … и раб, именем Харн, предположительно сорока лет от роду, хорошего здравия. Желаете оставить себе? — А что еще я могу с ним сделать? — удивился Энок. — Продать, — пожал плечами нотариус. — Позволю себе заметить, барон Ромн, на рудниках за него заплатили бы неплохую цену. Раб сильный, неглупый, выносливый. Я знаю людей, готовых сразу же купить его. Энок мрачно смотрел на него. — Но я не настаиваю, вы вправе распоряжаться вашим имуществом по своему усмотрению, — заметив его тяжелый взгляд, почти без паузы продолжил нотариус. — Конечно, в вашем юном возрасте желательно бы прислушиваться ко мнению старших и более опытных людей, я могу порекомендовать очень хорошего управляющего… — Опись готова? — бесцеремонно перебил его Энок. — Не смею задерживать. Нотариус неприязненно посмотрел на него, но возражать не осмелился, и через полчаса он уже рысил на своем муле в направлении города. Тогда только Харн решился подойти к Эноку. — Он хотел, чтобы я продал тебя, — развернулся к нему Энок. — Этот идиот прожил пятьдесят лет в этой дыре и смеет думать, что знает жизнь лучше меня. Тупица! Кусок ослиного дерьма! Харн поднял брови. Энок ухватил его за ворот куртки и тряхнул. — Я никому тебя не отдам, понял? Никому! Ты — мой! Харн взял его за запястья и отстранил от себя. — Жрец ждет нас, барон Ромн, — тихо сказал он. — Пойдем. Выпроводить жреца с той же легкостью, что и нотариуса, не получилось. Люди бы не поняли: когда пинка получают крючкотворы пониже рангом, народ радуется, когда крючкотворы получают повторного пинка, народ ликует. О жрецах же могли рассказывать анекдоты, недобро глядеть им в спину, в темноте ночной шипеть, что прибьют при встрече, но лицом к лицу, на виду у других демонстрировали им почтение. Никто не помнил толком, отчего Четыре Ангела, никто не знал власти жрецов, но их боялись. Кое-кто утверждал, что заслуженно, и никто не пытался уточнить, чем именно. Так что Энок, как бы ни был горяч и пылок, самонадеян и порывист, послушно шел к жрецу, стоял, пока тот произносил последнюю молитву, ждал, когда огонь сожрет дрова и положенный на них труп, а затем стоял со склоненной головой и покорно принимал благословения жреца. Поздно вечером Энок, нахлебавшийся пивом так, что оно плескалось у него в глазах, с мрачной физиономией сидел за столом. Харн помалкивал, сидел напротив, хотя знал, что это неправильно. Он — раб, его хозяин — не простой землевладелец даже, а барон и наследник столичного графа, возможно, незаконный его сын. Кое-кто мог решить, что это панибратство противозаконно, и тогда что Энок проблем не оберется, что Харну не поздоровится. Но они были вдали от всех и вся, и пока можно было не обращать внимания ни на что, а просто смаковать мгновения, которые они проводили рядом друг с другом. — Я тебя к лошадям приставлю. Возьму с собой и скажу, что отныне ты будешь смотреть за лошадьми, — сказал Энок. Харн поднял брови. Его молчание было таким многозначительным, что Энок вскинул голову. Усмотрев на лице Харна неверие, он встал и, пошатываясь, подошел, ухватил за волосы, другой рукой взялся за ошейник, натянул его. — Ты не веришь мне, раб? — Верю, отчего не верю, — хмыкнув, прошептал Харн. — Верь, — приказал Энок. Навис над ним, долго смотрел в глаза, зачем-то положил руку на щеку — поцеловал: закрыл глаза, ткнулся в губы напряженными губами, ухватил зубами, неуклюже сунул Харну язык в рот. Харн положил руку ему на спину, левой провел по спине, прижал к себе; Энок оседлал его, повел плечами назад, словно говоря: проклятая сорочка мешает мне, сними. Харн подчинился. Еще через полчаса он лежал на топчане лицом вниз, и Энок прерывисто, жарко, тяжело и удовлетворенно одновременно дышал ему в затылок. Все кончилось через три дня — рядом с домом стоял граф Алгерд в изящной позе, медленными, тщательно отрепетированными жестами прикладывая к носу надушенный платок. Его люди привязывали к столбу Харна. Энок, с рассеченной губой, стоял рядом с ним. Его держали за руки двое телохранителей Алгерда. — Связаться с рабом… — неодобрительно качал головой Алгерд. — С рабом — непотребствами… какое небрежение приличиями. Полнейшее отсутствие воспитания. Я опечален, мне не удалось вытравить из тебя провинциального дикаря. Он взмахнул рукой. Эноку протянули кнут. — У тебя есть возможность, дорогой воспитанник, — продолжил Алгерд, — продемонстрировать благие намерения и наказать раба за самонадеянность. В таком случае я сочту возможным не сообщать о твоем… легкомыслии… в Сенат. Мы помним, что Уложение предусматривает пятьдесят ударов кнутом. Энок смотрел на него в отчаянии, приоткрыв рот. — Или их получишь ты. Один из телохранителей Алгерда вложил Эноку в руку кнут. Второй толкнул его в спину в направлении столба. Харн обернулся, прикрыл глаза, опустил голову и напрягся, готовясь принимать удары. Энок бросился было к Алгерду, но телохранители перехватили его, заломили руку и снова толкнули к столбу. — Мальчик… — Алгерд шумно вздохнул, — не делай глупостей. На кону твоя судьба. А этот — все равно… Он изящно взмахнул рукой с платком и закатил глаза, говоря всем своим видом: удивительно самонаедянна нынче молодежь, ничего не понимает ни в жизни, ни в политике, пытается сражаться за заведомо конченного человека. — Я не буду это делать, — прошептал Энок. — Послушай его, хозяин, — тихо сказал Харн. — Я не хочу признавать это, но раб прав. — Алгерд милостиво улыбнулся. — Послушай меня. Ты молод, твое легкомыслие не удивит никого. — И он злобно оскалился: — Действуй! Двое слуг Алгерда направили на Энока арбалеты, еще трое вскинули хлысты. Энок всхлипнул. — Ну! — рявкнул Алгерд. Энок замахнулся и ударил Харна. И еще раз. И еще. Затем откинул кнут и поднял лицо к небу, на котором за тучами не было видно ни неба, ни солнца на нем, ни Первого и Второго Ангелов. — Хорошо, — алчно глядя на спину Харна с тремя кровавыми полосами на ней, сказал Алгерд. — Тьеллеринд, еще сорок семь ударов. Через сутки с небольшим часов Энок стоял на коленях рядом с ямой, в которой закопали труп Харна. Спустя немного времени солдаты Сената вели его к тюремной повозке. Еще через две недели Энок выходил из тюрьмы. Алгерд стоял у кареты и поджидал его. — Мальчик мой, — всплеснул он руками и поспешил к Эноку. — Мой милый мальчик, надеюсь, ты не слишком утомился от твоего пребывания в тюрьме? Энок не утомился. Кормили в тюрьме отвратительно, но не хуже, чем Старн в некоторые голодные годы. Подстилка была тощей, а в камере — холодно, но не сравнить с сараюшкой, в котором спали батраки. Он внимательно, изучающе смотрел на Алгерда, и тот начал пятиться, а его телохранители — схватились за хлысты. В паре кварталов от тюрьмы слышны были хлопки праздничных петард и ликующие голоса: «Третий Ангел приходит, Третий Ангел приходит!» Празднества в честь Четырех Ангелов были единственными днями, когда рабам позволялось гулять наравне со свободными. Энок поднял лицо к небу. День был пасмурным, но Первый и Второй Ангелы были видны на небе, в такие дни они горели чуть ли не ярче солнца. И все заметнее мерцал Третий Ангел. Энок перевел взгляд на Алгерда, оглядывавшегося на телохранителей, и плюнул ему в лицо. А затем зашагал на площадь. Алгерд стоял, глядя ему вслед, трясся и лихорадочно пытался вытащить платок из-за манжеты. Народ на площади орал: Слава Третьему Ангелу! — и клич волнами распространялся по городу, ему вторило все больше людей. И кое-кто из слуг Алгерда шевелил губами, повторяя эти слова. Энок поправил рукав куртки, чтобы в глаза прохожим не бросался вдовий узор, и, когда Третий Ангел начал светить, как два других, когда толпа заорала снова: «Слава Третьему Ангелу!» — он закричал небу: — Я найду тебя, Харн! Сейчас ли, через тысячу ли лет, но я найду тебя! И ему согласно мигал Третий Ангел.