Легенды Четырех Ангелов

Мировое космическое агентство ухренакало целых двадцать четыре года, чтобы убедить общественность в необходимости проекта. Восемнадцать из них ушло на то, чтобы убедить мир в том, что проект необходим, осуществим и принесет прибыль и ничего, кроме прибыли, и еще шесть — чтобы вывернуть руки мировому банку. Неизвестно, что оказалось сложней, но, оглядываясь назад, руководители, теоретики, идейные вдохновители проекта и его популяризаторы угрюмо бормотали, что если бы начали со второго, так сэкономили бы эти самые восемнадцать лет. Не с того они начали, ой не с того. С другой стороны, у них оказалось двадцать четыре лишних года, чтобы подготовить материальную базу, ноу-хау и кадры для его осуществления. С третьей, запасы пресной воды сократились на сорок процентов, и злые языки, в том числе и внутри проекта, поговаривали, что теперь им как раз ничего и не нужно было, чтобы добиться согласия на него, а просто поинтересоваться у оппонента, когда он последний раз принимал ванну. Вообще качество жизни, как ни крути, бесспорно вырастало. С учетом того, что жить приходилось с таким дефицитом воды, что люди на свою мочу смотрели, прицениваясь, предвкушая, как ее очистят и того, снова употребят, а пот так и вообще расценивали как непростительную расточительность (по секрету: существовали уже комбинезоны полностью без пор, весь пот оставался внутри, соль впитывалась, вода оставалась), приходилось что только не придумывать, чтобы ни в чем себе не отказывать. Дожили: от атомных электростанций отказались, а воду — запускали в оборот! Овощи-фрукты в открытом грунте не выращивали, потому что их нужно поливать, а вода испарялась. Животноводство свели к критическому минимуму, и только расчет на то, что потом, если с благословения Четырех Ангелов, удастся наполнить русла водой, поголовье скота придется восстанавливать, а не из чего будет, никто не решался полностью отказаться от стад. А так бы — оставили в пустыне, через три дня все поголовье бы и пало. И так далее. Квоты на воду существовали добрых сорок лет и с каждым годом сокращались. К сожалению, ограничиться только тремя литрами питьевой воды на человека не получалось, но к этому шло. Так что когда астрономы сказали: ребят, вот в этом секторе отличный просто астероид объемом за двадцать кубокилометров на девяносто семь процентов состоит из воды, а на остальные три — либо из тяжелой воды, либо из никеля и прочего железа, а вот тут еще один так и вообще больше, и вдобавок у него еще и ядро металлическое есть, и сам он возрастом как бы не приближается к нашему солнцу, а не притаранить ли его к нашей загибающейся от жажды планете, тридцать семь лет назад им сказали: придурки. Космонавты же переглянулись: а почему нет? Астронавты сказали: ну упс, сморозили глупость, космонавты их по плечу этак потрепали: еще не вечер, — и начали строить планы. Потом планы дошли до руководства МКА, и оно учуяло наживу, но политики посмотрели на общественность, та сказала: офигели — два годовых бюджета планеты в ж…естокий космос на авось засылать? Политики тут же затрясли головами: да-да, чего-то мы увлеклись прожектами. Руководство МКА наняло лучшее пиар-агентство, там ушлые малые были, они и сказали: пока не ясно будет, что политиков переизберут и тогда, когда они будут проталкивать ваш проект, они — политики — и пальцем не пошевелят. Неизвестно, так ли это было, или пиар-агентство просто обеспечивало себе постоянный доход на ближайшие две декады, но начали именно с низов. А всего и нужно — дождаться, когда на горизонте замаячила эта квота в три литра воды в день. И вот тогда забегали все. Тут и деньги нашлись, и целые промышленные городки отдали на то, чтобы готовить материалы для космического комплекса. Потому что дело нешуточное — пришвартоваться к огромному астероиду. Хотя это фигня, доставить его до Земли — вот где проблема. А вообще и она меркла перед самой главной задачей: спустить его на поверхность планеты. Вот для второго, а тем более третьего этапа нужны были и офигеть какие ракетные двигатели и программное обеспечение, способное делать настолько сложные расчеты, что, наверное, мощностей всех компьютеров на Земле хватило бы аккурат в обрез. Но МКА, дорвавшееся до внимания всего человечества, говорило: сделаем! И делали ведь. Разрабатывали невероятные материалы, придумали элегантный атомный реактор, уже собрали его на орбите, вокруг него склепали защитный корпус, к нему прикрепляли капсулы, должные использоваться в качестве технических, административных и прочих помещений, уже готовили пилотов. Правда, с программным обеспечением нестыковочка вышла — не выходило. Мощности вычислительного центра на корабле вроде как хватало, чтобы производить расчеты любой степени сложности, в него загружали все проведенные полеты за историю освоения космоса, добрых две трети симуляций, дофига учебных полетов в стратосфере, самые разные теоретические выкладки — и всуе. Расчетный центр был и оставался тем, что из себя представлял по сути — машиной. Ну не хватало ему чуткости, что ли, изящества человеческого, когда из тысяч и миллионов возможностей ум человека выхватит одну-единственную. Так что пилотов тренировали, а параллельно искали того самого гения, просветленного, талантливого из талантливых, способного провести корабль через космические дебри к астероиду, проконтролировать расчет расположения двигателей на нем, развернуть, довести до Земли и спустить на землю. Ничего особенного на первый взгляд — а когда начинаешь вводить в задачу силы тяготения от всех планет и солнца, когда приходится обращать внимание на самые разные препятствия вроде заведомо неправильной формы, неравномерной структуры и плотности астероида, на то, что на пути наверняка окажутся самые разные космические тела — невозможно ведь даже в самые лучшие телескопы высмотреть все преграды на пути корабля, а еще и метеоры могут невесть откуда выскочить, или кометы, или что угодно — да солнечный ветер может похерить все расчеты — оказывается, что задачу практически невозможно решить. Когда Раймунд Тьеллеринд распахнул дверь, величественно вошел в кабинет Харна Веделлеринда и шлепнул на стол перед ним папку, реакции это нахальство никакой не вызвало. Харн ломал голову, как бы все-таки не саботировать отправление корабля, которое кровь из носу должно было состояться в ближайшие три недели. Иначе Земля выйдет из наиболее благоприятного сектора, астероид отдалится, это повлечет за собой значительное увеличение времени полета, соответственно расход топлива, провизию, которую, крутись, как хочешь, нужно напихивать в корабль на расчетный срок, помноженный на два, и — чего доброго введут новую квоту на воду — меньше нынешних пяти литров, которую медсанэксперты старой закалки рассматривают как недопустимо низкую. На эффектное появление Тьеллеринда он отреагировал примерно так же, как на полет назойливой мошки — никак. Папку отодвинул, и будет. Тьеллеринд старательно откашлялся, неторопливо поддернул брюки и уселся на стул. — Ита-а-ак, дорогой шеф, смею обратить твое внимание, что я заслуженно требую восторгов и восхвалений, — сказал он. — Пшел вон, придурок, — огрызнулся Харн. Тьеллеринд состроил сосредоточенную физиономию и склонил голову к плечу. — А что ты скажешь, если я скажу, что нашел решение твоей проблемы? — Я умер и попал к Четырем Ангелам на семейный завтрак, — мрачно отозвался Харн, с пренебрежительной гримасой коснулся папки и откинулся назад. — Ты решил записаться в паяцы? Смею заметить, что штатной ставки для них нет, только если ты на добровольных началах меня развлекать решишь. — Только моя альтруистичная натура, кроткий нрав и полное любви сердце не позволяют мне сообщить тебе, что ты набитый и истеричный дурак, — радостно оскалился Тьеллеринд. — Я нашел навигатора. Абсолютно отмороженный парень — и гений. Придурок полный, хуже тебя раз в сто. Уже обставил мегакомп в симуляторе. Представляешь? Харн подозрительно посмотрел на него и открыл папку. — Пацану двадцать три года, — мрачно заметил он, ознакомившись с первыми страницами электронного досье. — Ну так тем лучше. Значит, ресурс больше. Харн хмуро посмотрел на него исподлобья и продолжил изучать дело. — В шестнадцать магистр технологии, в восемнадцать абсолютный чемпион олимпийских игр по виртуальности? Зашибись достижение. — Посмотри профиль. Космические симуляторы, космические стратегии, космические аркады. Мальчишка бредит космосом, с одиннадцати лет пишет нам письма с требованием включить в самые разные программы. Этот твареныш не погнушался забраться в нашу базу данных, чтобы узнать, чем именно мы занимаемся, чтобы целенаправленно послать свое резюме руководителю строго определенного проекта. Харн неторопливо откинулся назад, вежливо приподнял брови, и Тьеллеринд поежился. — Ну да, да, я понимаю, пацан влез к нам в БД, безопасники мышей не ловят — заюлил он, — но никаких ведь последствий! — Почему я об этом не знаю? — кротко спросил Харн. — Потому что я узнал об этом два часа назад, — огрызнулся Тьеллеринд. — Когда его резюме получил. Он «первого пилота» уделывает, понимаешь?! Хочешь посмотреть поединок? «Первым пилотом» звали навигационную программу, модифицированную версию которой собирались установить и на «Циклопе». Харн подозрительно посмотрел на Тьеллеринда и открыл одну из записей — финальный поединок на каком-то соревновании. Тьеллеринд вытянул шею, чтобы проверить, что именно решил посмотреть Харн, и прокомментировал: — Маленький гаденыш считает, что это одна из лучших его схваток. Виртуальный противник там маломощный, если сравнивать с нашими, к примеру, тренерами, но у него опыт, друже, ого-го какой. Практически все квесты игры анализируются именно им, сам понимаешь, голыми руками такого противника не поборешь. И этот щенок сделал его. Классная штука, я, правда, только отрывки и посмотрел. Харн угукнул. Через пару минут он посмотрел другую запись, и еще одну. — У нас как раз будет две недели, чтобы худо-бедно подрессировать его, как вести себя в перелете на «Циклопа», и подогнать комбинезоны и скафандры. Хотя к чему скафандры, едва ли он будет выходить в космос. Харн поднял брови. — Брось, — поморщился Тьеллеринд. — Ты знаешь, что я имею в виду. Харн недовольно цыкнул. — Я должен подумать, — буркнул он. — Что думать? — взвился Тьеллеринд. — Чем больше ты думаешь, тем меньше у проекта шансов! У нас всех, Неназываемый накажи наших предков! — Ты предлагаешь отправить в космос ребенка без профильного образования, без малейшего понятия о дисциплине и субординации, с анархистскими представлениями, с обширнейшим опытом в игровой деятельности, но полностью лишенного опыта реальной жизни и едва ли способного ужиться в коллективе со строгой иерархией. — Я предлагаю послать человека с юношеским здоровьем, с отменным айкью и нестандартным мышлением, обладающего огромными знаниями компьютерной техники, отлично осведомленного о том, что у него почти нет шансов остаться в живых, но готового пожертвовать собой ради человечества. У тебя есть другие кандидатуры? Харн бросил ему папку. — Приглашай его на совещание послезавтра, — сухо приказал он. Тьеллеринд торжествующе улыбнулся. Энок Ромн источал восторг — в этом не сомневался никто. И, что удивило Харна неимоверно, он оказался в состоянии сидеть смирно и не вмешиваться в баталии, развернувшиеся вокруг его кандидатуры, хотя его так и подмывало, он ерзал на месте, порывался вскочить — но сдерживался, усаживался обратно, только усмехался криво и пренебрежительно фыркал. Харн уверялся все сильней, что Раймунд был прав. Ему-то самому, и Раймунду вместе с ним было не привыкать спорить часами напролет, а до этого дни, месяцы, а иногда годы проводить в кулуарных переговорах один на один — и добиваться все-таки своего. У них не было столько времени сейчас, но и терять им было нечего. Они и спорили, орали, бранились, вскакивали и трясли кулаками. А поздним вечером пили воду — сероватую, мутноватую, теплую — и вполне дружелюбно обсуждали, как получше преподнести решение общественности. Харн направился к выходу, и Энок Ромн оказался рядом с ним. — Вы дофига врагов себе заимели, господин всемогущий? — спросил он, уцепившись за его запястье, заглядывая Харну в глаза. — Я вас не подведу, слово даю! — Ты не сможешь, на борту тебе просто не разрешат. — Усмехнувшись, Харн собрался с духом и заглянул наконец ему в глаза. И он видел: как Энок сидел на его кровати и держал за руку, и ее покалывало от разраставшегося узора; как он смотрел на Энока, и тот улыбался ему поверх голов охранников; как он оборачивался и просил не уклоняться от своего долга, пусть долг этот значил верную смерть Харну и не спасал Эноку славу, и Энок в отчаянии смотрел на него и судорожно сжимал рукоять хлыста, как Энок набирал воздух и нырял, чтобы добраться до ящика с документами в дряхлом комоде; как они стояли молча на границе лагеря и молчали — слова не находились; как они — бесконечно, раз за разом уходили друг от друга в поиске лучшей доли, чтобы понимать на грани, что снова разочаровали Четырех Ангелов. — Да я не против, господин полковник, сэр, — бодро ответил Энок, а сам жадно вглядывался ему в глаза: прав ли он, верно ли видит нечто бесконечное в них? — Хорошо, — тихо произнес Харн и аккуратно высвободил руку. Он сжал ладонь Энока в своих и — с трудом удержался, чтобы не поднести ее к губам. — Тебе пора в гостиницу. Время уходило, Харн с трудом выкраивал минуты, чтобы подремать, и еще меньше возможностей было у команды «Циклопа». Тем более у Энока Ромна, новобранца, имевшего весьма смутное представление о реальных нагрузках во время перелета к кораблю в настоящей ракете, о пилотировании огромной махины весом почти в тысячу тонн, длиной за сотню метров — ему приходилось проходить экстренный курс космонавта, и на нем сказывалась нагрузка. За восемь дней до старта Харн заглянул в гостиницу. Формально: чтобы ознакомиться с настроениями людей, которым предстояло спасти цивилизацию. На самом деле (и в этом он отчаянно не желал признаваться всем, а себе — меньше всех) — чтобы увидеть Энока. Он заглянул к командиру и первому помощнику, перекинулся с ними несколькими ничего не значащими фразами, поинтересовался у двух инженеров, как обстоят дела с освоением бортовой техники и какие проблемы по их предположению могут возникнуть при прикреплении к астероиду двигателей. И, наконец, Энок, лежавший на кровати в рабочем комбинезоне, смотревший на экран планшета. Он поднялся, когда Харн заглянул в комнату — дверь он держал открытой, чтобы ни у кого не появилось никаких подозрений. Он спросил: как дела, удачна ли симуляция, освоился ли Энок в виртуальном пространстве корабля, готов ли к полету, нашел ли общий язык с товарищами. Энок сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, отвечал односложно, но глаза его говорили при этом куда больше — они требовали от Харна совсем других вопросов, предлагали ему совершенно иные ответы. И их обоих устраивало это, даже невысказанное: нет у нас будущего, даже если я вернусь, то совсем ненадолго. Потому что оба знали: хотя руководство говорило на пресс-конференции об оптимистичном «после полета», для космонавтов это значило в лучшем случае год. Им предстояло лететь в сторону солнца, что увеличивало облучение на несколько порядков; им предстояло лететь на корабле, оснащенном ядерным реактором в качестве полетного двигателя, устанавливать три ядерных реактора на астероид — и все это в течение девяти месяцев в лучшем случае, а то и года, и даже больше. И это — не считая стандартных проблем вроде скудного рациона, минимальной гравитации и искаженного микробиологического фона. Как бы ни хороша была медицина, лучевую болезнь, дисбактериоз, глубокие повреждения всех мягких и твердых тканей еще не научились лечить. Точно так же, как все знали, что зависит от этого полета — будущее цивилизации. Потому что даже в условиях невыносимой жары выжить можно — подземные города там, защитные экраны и прочее, а без воды выжить невозможно. У Харна был целый один шанс провести что-то вроде пятнадцати минут наедине с Эноком. По непонятным причинам астероид, на котором остановили выбор в МКО, начал дрейфовать в противоположную сторону. Мало ли было причин — внезапный гравитационный шторм, микрометеориты, вспышка на солнце, что угодно. Факт оставался неизменным: чем дольше тянули с отправлением, тем сложней было оседлать астероид. И поэтому вылет решили произвести в ближайшие сорок восемь часов. Харн шел к конференц-залу, где решили расположиться для вечеринки, и словно потянуло его что-то в боковой коридор. А в нем, в полумраке, сверкая глазами, стоял Энок. Явно ждал его, иначе не объяснить удовлетворенное «ага», когда Харн приблизился к нему вплотную. Он торжествующе улыбнулся, но больше ничего. — Ты готов к твоему самому большому приключению? — спросил Харн. Словно и не сомневался, что Четыре Ангела пообещали ему как минимум семьсот лет безмятежной, полностью лишенной приключений жизни для Энока. В ответ Энок только покачал головой. Он похудел, что-то беспокойное появилось в его взгляде — и собственническое. Он поманил Харна пальцем — и тот подошел ближе. — А ты? — тихо поинтересовался он. — Ты будешь ждать меня? — А ты вернешься? — прошептал Харн, прижимаясь лбом к его лбу. — Обещай. Энок повернул голову, коснулся губами его щеки. И молчал. Харн легко целовал его щеки, шею, словно оставлял губы напоследок, и не требовал ответа — не хотел принуждать Энока к лжи. — Я сделаю все возможное, — откликнулся наконец Энок. — Во имя Четырех Ангелов, — беззвучно прошептал Харн. Энок прижался к нему и затаил дыхание. Странно, но Харн очень хорошо понимал: чтобы не сорваться во всхлипы — потому что сам был близок к этому. Но Харна Веделлеринда уже звали. Он должен был произносить речь, или давать интервью, или с многозначительно нахмуренным лбом стоять рядом с космонавтами для кадров, которые должны были пойти гулять в массы. И на этом все. Через двадцать четыре часа семеро космонавтов, и среди них Энок, неожиданно тусклый, совсем не дерзкий, не улыбающийся, непривычно сосредоточенный, шли к капсуле, которая должна была доставить их на «Циклоп». И через двадцать с небольшим часов двигатели должны были произвести первую вспышку, которая оттолкнула бы их от Земли по направлению к солнцу, где — приблизительно в шестидесяти миллионах километрах корабль должен был опуститься на астероид, у которого так и не появилось имени — он был просто Астероид. А члены экипажа были просто Далилой, Сариастом, Керрой, Мариам, Эноком, Флавианом, Каролиной. Они оставили свои фамилии на земле, а взамен приобрели, как кто-то пафосно заявил, бессмертие. Полет, по заверениям Далилы — командира, а с ней навигационного центра— не должен был представлять сложностей: «Циклопа» предваряло силовое поле, которое должно было отталкивать космический мусор. Солнце находилось в «спящем» цикле, гелиоастрономы утверждали, что никаких неожиданностей от него ждать не нужно, полет должен пройти нормально. Поначалу все казалось обыденным, скучным даже. Пока задержка сигнала составляла секунды, а мощностей генератора было достаточно, чтобы постоянно транслировать сигнал с многочисленных камер, которыми корабль был напичкан. Собственно, несмотря на колоссальные расстояния, на время полета, помещений на корабле было мало, личных — не было вообще, это объяснялось необходимостью сэкономить на материалах и времени; вместо отдельных кают использовали спальные мешки, гибрид собственно спального мешка и одеяла. Пока расстояние до земли было сравнительно небольшим, на полчаса — сорок пять минут каждому члену команды выделялся защищенный канал связи с близкими. Он обходился что кораблю, что МКА в приличный объем ресурсов, но и настроение команды эти минуты поддерживали отлично. Чем дольше расстояние, тем очевидней было, насколько корабль был не готов к дальнему перелету, насколько недоработанной была его конструкция. Каждые сутки что-то происходило, что-то отказывало, злые языки в том же МКА говорили, что идея оснастить астероид, который фиг знает из чего состоит, какой точно плотностью и структурой обладает, тремя реакторами, а корабль пришвартовать таким образом, чтобы его двигатели при приближении к земле исполняли бы функцию тормозных, почти неосуществима. Чем ближе к астероиду, чем активней его изучение, тем очевидней становилось, насколько сложную задачу предстояло выполнить команде. Бортовой компьютер работал непрерывно, обрабатывая массивы информации, которые ему скармливал Энок, и сам он проводил часы, обсуждая с Далилой, Керрой, Флавианом и Сариастом, как именно следует закреплять реакторы и корабль — и как-то злей становились их споры. Из-за задержки сигнала невозможно было использовать наземные компьютеры, из-за напряженности вычислений все трудней становилось обеспечивать выделенные каналы, и прямой эфир сократился до двух камер, затем до одной, и пришло время, когда непосредственное общение приняло форму кратких фраз на форуме: на большее рассчитывать не приходилось, потому что канал связи становился все тоньше, энергии на то, чтобы поддерживать даже его, уходило все больше, и что-то неуловимо менялось в настроениях людей на корабле. Они словно превращались в роботов, настроенных на одну-единственную задачу: добраться до астероида и доставить его к земле. Все остальное не существовало для них больше. Кажется, в Центре управления полетом удивились и одновременно не удивились все, когда от «Циклопа» поступил огромный пакет с информацией, сжатый до предела, до такой степени, что информатики растерянно развели руками: едва ли из него что-то удастся извлечь. Его проверили, попытались распаковать — и получилось. В зале собрался не только весь состав Центра, но и из соседних отделов народ прибежал, чтобы посмотреть, что расскажут спасители цивилизации. Далила с отстраненным видом смотрела в камеру. Немного помолчав, она сказала: «Мы приняли решение не лететь к астероиду 2448 DR88. Мы установили, что он едва ли поддастся транспортировке, и его архитектура очень сложна. Это не было видно на изображениях, полученных телескопами. Когда мы приблизились к нему, это стало очевидно. Но мы обнаружили два других небесных тела. Их альбедо очень низкое, практически стремится к нулю, и они расположены в такой области небесной сферы, что их перекрывают другие, более крупные тела. Мы тут прикинули, и 2485 FQ36, например, может оказаться отличной заменой. Он в два с половиной раза больше, обладает почти правильной формой, очень плотный. Он и ближе». Она опустила голову и снова подняла ее. «Я прошу вас почтить минутой молчания Сариаста и Каролину. Реактор нуждался в ремонте, и они пожертвовали свои жизни, чтобы мы могли продолжить экспедицию». Она молчала, и зрители в зале тоже. В это время компьютеры распаковывали пакет, и когда Далила снова смотрела в камеру, на экранах начали появляться изображения астероида и расчеты. Помимо этого, в пакете с информацией был и бортовой журнал «Циклопа», где более подробно описывались неполадки, которых обнаруживалось тем больше, чем ближе он оказывался к солнцу — материал с трудом выдерживал нагрузку. Из-за микрометеоритов корабль потерял один из солнечных парусов, обеспечивавший электричеством бытовые потребности экипажа, Плюс к этому, на корабле давно уже не обращали внимания на дозиметры, потому что чем ближе к солнцу, тем яростней они верещали, а работать нужно было; симптомы лучевой болезни были у всех, регенерационные капсулы справлялись все хуже, и с этим смирились все. Отказ компьютеров тоже стал делом привычным — чем ближе к магнитному полю солнца, тем напряженней они работали. И так далее, много чего неучтенного, чего не могли предсказать самые дотошные, самые помешанные на плохих сценариях эксперты. И через полмесяца сообщение от Керры: «Командир теперь я. Далила до последнего мгновения была героем. Мы приблизились к 2485 FQ36, швартуемся». Харн каждую ночь слушал пятнадцатиминутную аудиозапись: обнаружил ее в личной папке комма где-то на третий день после того, как поступил основной пакет с информацией. Хитрый, ловкий Энок Ромн, оказавшийся способным обойти защиту МКА, контрабандой протащил и эту запись в пакет данных и позаботился о том, чтобы запись попала прямо к Харну. У него изменился голос: Энок говорил глухо, хрипловато, словно отвык пользоваться речью, он с трудом подбирал слова, но упрямо говорил: я не знал, что встречу тебя, я просто чувствовал; я почувствовал, что ты пережил что-то, словно мы с тобой были знакомы когда-то; твои прикосновения — у меня теперь странная вязь, мать рассказывала о благословениях Четырех Ангелов, проступающих на коже, у тебя же тоже прямо до локтей и даже выше. И многое еще, совершенно бестолковое, не очень связное, звучавшее глупо — бывшее таковым, но Харн слушал запись каждую ночь и даже днем, когда ему было совсем паршиво. Его утешало одно: Энока оберегали, потому что Далила, а затем Керра убедились: он стоил всех компьютеров, пока еще работавших на «Циклопе», он оказывался способным подвести корабль к астероиду, у него словно маяк стоял на солнечные вспышки, на опасные зоны, и астероид под номером 2485 FQ36 заметил тоже он, и именно Эноку предстояло рассчитать оптимальное расположение реакторов. И Харн участвовал в подготовке к перехвату корабля, когда он вернется, проводил пресс-конференции, на которых убежденно говорил: все получится, на земле снова пойдут дожди, мы видим астероид — он куда больше, молодцы команда «Циклопа», и ночами слушал запись — выучил ее наизусть, помнил каждую паузу — и видел внутренним зрением, когда Энок облизывал губы, когда криво усмехался, когда закрывал глаза и склонял голову, словно напрашиваясь на ласку. Харн в ответ поднимал руку и тянулся к его щеке — и пальцы кололо, словно от блаженного, долгожданного прикосновения. На предплечьях его цвели узоры, Харн пристально изучал их, пытаясь понять, что говорили ему Четыре Ангела, и ждал. Телескопы следили за астероидом. Видно было немного: расстояние, солнце, качество изображения не особо позволяли видеть, что происходило. Эксперты спорили: реакторы размещают экскаваторы, которыми управляют люди — или компьютеры? Вроде относительная неравномерность передвижений говорила о первом, но, с другой стороны, столько времени проводить на поверхности астероида, никак не защищенными — какой человек выдержит? А корабль молчал, на запросы не отвечал, больше никаких сообщений не поступало. Харн со все большей тревогой всматривался в узоры на предплечьях, но они не были траурными. А убеждать что МКА, что население земли, что экспедиция все еще продолжается, становилось все трудней. А от «Циклопа» уже второй месяц не было никаких сведений. И свершилось: телескопы зафиксировали вспышки на астероиде, он сдвинулся с места и начал разгоняться. Где-то через четыре дня с «Циклопа» пришло сообщение: «делаю парус, нужен лазер для торможения, включать срочно, не позже суток». Харн до хрипоты спорил с энергетиками, Раймунд по его поручению метался на планете, чтобы удалось. Они пошли на подлость — сделали симуляцию: астероид, а на его лобном месте «Циклоп» приближаются к земле, затем медленно опускаются на ее поверхность, астероид превращается в пар, атмосфера охлаждается на четыре с лишком градуса, и на земле идет дождь, сильный, радостный, жизнеутверждающий и жизнепорождающий ливень. Харн показал этот сюжет на одной из своих пресс-конференций, и через три часа Раймунд позвонил ему: у нас есть зеркала, у нас есть излучатели, у нас есть согласие шести энергокомпаний. «Циклоп» развернул парус, на него направили лазер, и астероид начал тормозить. ЦУП посылал запрос за запросом: как дела, каков состав команды и состояние ее членов, что именно подготовить для космонавтов. В ответ — молчание. Эксперты снова и снова изучали последние сообщения и приходили к выводу: это, скорее всего, виртуальный пилот. А что, у Энока Ромна должно было хватить изобретательности, чтобы придумать его. Харн слушал их, молчал и скрежетал зубами, а потом запирался в кабинете, включал аудиозапись и смотрел на свои предплечья. Узор на предплечьях рос; астероид приближался; лазер светил, и солнечный парус пока выдерживал. Астрономы радостно докладывали о каждой вспышке реакторов, на земле полным ходом шла подготовка к первому дождю за много лет, а с корабля не поступало никаких сообщений. Он не отвечал на запросы, ни человек, ни компьютер, не сообщал данные навигационному центру, и неясно было даже, остался ли хоть кто-то живой, пусть даже распоряжения выполнялись, и курс худо-бедно корректировался. Узор на руках Харна распространялся на плечи и все еще был цветным. Объяснять кому бы то ни было, откуда такая красота взялась, он отказывался категорически. «Четыре Ангела благословили, как и с кем связали — неважно», — отвечал он. И снова погружался с головой в работу: когда «Циклоп» еще поддерживал контакт с МКА, от Энока (а кого еще) поступили сведения о двух астероидах с очень стабильной структурой и привлекательным составом, и за ними вполне можно было отправить следующую экспедицию, благо добровольцев было достаточно. И все упрямо твердили: вернется «Циклоп», мы подрихтуем его, загрузим топливными сборками и отправимся за новыми мегатоннами воды в космос. Никто не осмеливался говорить, что делать, если не получится. А Харн не сомневался: Четыре Ангела не подведут, на сей раз они на их с Эноком стороне. Астероид приблизился настолько, что его могли видеть астрономы-любители в обычные телескопы; в школах так и вообще посвящали его изучению по нескольку часов в неделю. О расстоянии до астероида СМИ сообщали чуть ли не каждый час, любое изменение шло в прямой эфир, и в МКА напрочь забыли обо всех заботах, кроме самой главой: принять астероид. Навигаторы отправляли на «Циклоп» массивы информации, примерные модели поведения — и вроде компьютеры на корабле справлялись, принимали и обрабатывали ее, но по-прежнему никто из людей не выходил на связь. Харн, близкий к отчаянию, нашел в досье Энока данные его комма и отослал сообщение на него. Он не был уверен, что получится. Он вообще не был уверен, что Энок еще способен на что-то, но и не делать ничего не мог. Тщетно — ответа не было. Когда у корабля заработали двигатели торможения, в ЦУП после напряженной, недоуменной, растерянной и полной надежды паузы раздался единый возглас ликования. Это обозначало только одно: на «Циклопе» все еще был кто-то, способный отдавать распоряжения. А через двенадцать часов головной компьютер сообщил о поступлении пакета данных с корабля. Харну с огромным трудом удалось выйти из информационного зала. Пойти в кафетерий там, пообщаться с кем-то, чтобы отвлечься. И украдкой проверить, не изменилась ли вязь на запястьях. Он вернулся, и информатики как раз закончили обработку; на экранах появились 3Д- макеты пространства между солнцем и землей, наиболее пригодные для транспортировки астероиды и маршруты с бесконечными формулами. И еще одна симуляция: как «Циклоп» будет тормозить. Его скорость, как выходило, снизилась достаточно, чтобы астероиду и прикрепленному к нему кораблю войти в земную гравитацию и задержаться на орбите, а оттуда уже спустить астероид на землю. Экипаж просил подтверждения расчетов. По залу прокатился рокот, превратившийся в рабочий гул. Харн подошел к одному из компьютеров. — Они сообщают, каков состав команды? — спросил он. — Мы знакомимся с логами в бортжурнале. Идем с конца, такое ощущение, что он велся компьютером и… ага, Эноком. Изредка, Харн, — говорили ему. — Мальчишку уберегли, и он сделал, считай, невозможное. На орбиту нужно будет поднять регенерационную камеру, на корабле все не функционируют. У них рабочий реактор едва не отказал… ага, Мариам пыталась его починить, ей удалось, но облучение было… м-да. Флавиан пострадал при работах на поверхности астероида, Керра тоже. Как он выжил в этой лоханке? И еще неделя: астероид приближался к земле, делал оборот за оборотом, опускался, двигатели пульсировали время от времени, корректируя траекторию — все автоматически. Навигаторы посылали расчеты, ими пользовался бортпилот, изредка от Энока поступали сообщения: спасибо; принято; сделаем. Центр опустил на астероид капсулу, предполагалось, что Энок доберется до нее — для него сразу спускаться на землю смертельно опасно, после многих месяцев в невесомости организм наверняка пострадал куда сильней, чем ожидалось. И плюс к этому сам он признавал, что не знает, сколько радиации нахватался. Или, подозревал Харн, Энок просто не хотел признаваться, чтобы его не лишили шанса все-таки вернуться на землю, чтобы его не признали слишком опасным для этого. Он упрямо слал ему сообщение за сообщением, но ответа не получал. Вся планета ощутила, когда астероид опустился на землю: двигатели — не двигатели, а веса в нем было хорошо за сотню тысяч тонн, и эту массу не удалось так просто самортизировать. Но самое главное не это: когда улеглась пыль, когда прекратились вибрации, когда температура спала, а к нему можно было подъехать, машины остановились в добром километре от зоны падения, и эксперты шли оставшееся расстояние пешком, топая по лужам, протягивая руки к глыбам льда, и все это — молча, не в силах говорить, изредка только они переглядывались и вскидывали руки с отогнутыми кверху большими пальцами. Этой воды должно было хватить, а потом наверняка появятся еще грузы. Через месяц капсула доставила на поверхность Энока. Его сразу оттранспортировали в медицинский центр МКА. На вертолете: руководство думало о почетном эскорте, но у медцентра дежурило столько людей, что самый надежный эскорт едва ли смог бы пробраться сквозь их толпы. Энок был плох: обморожен, облучен, почти слеп, с истонченными костями, с критически малым весом, но он был жив, и медики говорили, что сделают все возможное, чтобы спасти его. Им верили, потому что хотели верить. Когда пресс-секретарь медцентра обратился с просьбой о донорстве крови и костного мозга, в первые же два часа заявки подали хорошо за десять миллионов человек, ЦУП так сразу и в полном составе, Харн в том числе. И он молился Четырем Ангелам, чтобы повезло именно ему. Они услышали: ему повезло. Потом, по большому счету, не было ничего особенного. Они лежали в одной палате в соседних боксах. Потом: они лежали в одной палате на соседних кроватях. Да, было и еще одно «потом», но это совсем другая история. Затем им светил Первый Ангел, и Второй, и Третий, и Четвертый. А затем, в ночь Четырех Ангелов шел дождь, и Энок не удержал, подкрался к двери, высунул из нее голову и, повернувшись к Харну, сказал: — Это что, мы так и будем сидеть здесь? — Ты болен! — категорически заявил Харн. — Брось, полковник, еще накомандуешься, у нас вся жизнь впереди. Пойдем! Площадь перед центром была битком набита народом. И все ликовали, кричали: «Слава Четырем Ангелам!», и Энок с Харном вопили вместе с ними. Затем они стояли, затаив дыхание, и смотрели на Четырех Ангелов, сиявших на небе. — Я нашел тебя, Энок, — тихо повторял Харн. — Я нашел тебя, Харн, — тихо повторял Энок. И им радостно светили Четыре Ангела.