Легенды Четырех Ангелов

Это была невероятно древняя традиция — устраивать четырехангельские рынки. Глава городского архива лично показывал пергамент с как бы не первым упоминанием о таком событии: городской глава велел страже «следити за порядком дабы не случилось на рынке ничего противного господам нашим четырем ангелам». В школьном возрасте рынки казались чем-то невероятным, сказочным, почти мистическим, событием, о котором почти весь год вспоминали, даром что у детей память недлинная. Потом уже, с возрастом, поднакопив разочарований, и рынки воспринимаешь иначе: людей много, места еще меньше, продавцы из последних сил стараются быть вежливыми, тебя толкают, и ты пытаешься никого не толкнуть, а если совсем не повезет, обнаружишь посреди рынка, что твой бумажник того, исчез в неизвестном кармане. И еще сильней разочарование, когда ты — чиновник в городской ратуше и с этими продавцами общаешься, начиная с сентября, принимаешь от них заявки и сертификаты, выслушиваешь недовольства непомерной арендной платой, в очередной раз запрещаешь давать тебе взятку, выдаешь лицензию на торг или выписываешь штраф. Ты видишь эту суету не просто изнутри, а еще и под микроскопом, и если хоть какие-то иллюзии у тебя еще были, то после таких приключений они превратились в тлен, а на их месте зияет огромная дыра. А еще пятый день шел дождь. Утром он моросил, затем, когда Харн стоял с кружкой кофе у окна, по стеклу хлестали струи, когда он разбирался с очередным штрафником, ливень вновь сменился изморосью. Как ни странно, когда пришло время обеда, из-за тяжелых туч робко выглянуло солнце. Настроение у Харна было под стать погоде. Он ежился от особенно яростных порывов ветра, словно не за толстыми стенами ратуши сидит, а пытается спрятаться от непогоды за тонким деревцем, которому едва ли пять лет; он заставлял себя не горбиться, держать плечи расправленными и голову поднятой, когда стихал ливень, а на смену ему приходила противная, бесшумная, но изнурительная и унылая изморось. Когда же на стенах робко расцветали пятна солнечного света, Харн невольно начинал улыбаться, словно предвкушая странное, призрачное счастье. Эти мгновения пролетали с удручающей скоростью, и ему снова хотелось чего-то непонятного, необъяснимого, неожиданного, его снова тянуло куда-то, и Харн не мог понять, что было причиной тому — то ли отвратительная, не декабрьская, не по-северному дождливая погода, то ли пустота, утвердившаяся в груди там, где предположительно должна была находиться его душа. Его тянуло на улицу, к солнцу, словно где-то за пределами ратуши должно было произойти нечто важное, словно кто-то — а старые люди сказали бы: Четыре Ангела — уже проложил путь и протянул по нему нить судьбы. Так что Харн сказал, стараясь звучать бодро и непринужденно: — Прогуляюсь-ка я немного, как раз солнце, авось получится заправиться солнечным светом на все время дождей. — О-о-о, дождь… — раздались стоны со всех сторон. — Как будто южные колдуны нагнали проклятье на нас. Кто-то тут же вознегодовал: какие еще колдуны, что за суеверия, кто-то возразил, и начался привычный праздный спор: южные верования против северных, приметы, связанные с движением туч на небе, против предсказаний синоптиков, и так далее. Харн спускался по лестнице, мстительно радуясь, что оставил сослуживцев в четырех стенах, а сам сможет подставить лицо солнцу, просто вдохнуть свежий воздух, пусть и влажный, пропитанный осенней листвой, тревожимый порывистым ветром, казавшийся сизым из-за низких, студенистых туч. Несмотря на мерзкую погоду, людей на рынке было много. Харн не удивился: люди могли считать себя обязанными выражать скепсис в отношении легенд о Четырех Ангелах, всем этом предназначении, судьбе, предопределении, но не когда дело касалось четырех выходных в декабре. Люди с невиданным, неожиданным энтузиазмом использовали возможность отказаться от собственного неверия, готовили подарки, поднимались задолго до рассвета, затаив дыхание, смотрели, как загорается один Ангел за другим, ликовали и поздравляли друг друга. Харн мог слышать время от времени: «В ожидании Четвертого Ангела… радостного тебе ожидания… благословит тебя Четвертый Ангел…». Глупость, считал он, и при этом хотелось улыбаться. Четырехангельский рынок примыкал торцами пары рядов к ратуше; Харн нырнул в первый. Шел, глядя по сторонам; не мог ничего с собой поделать — прикидывал, сколько налогов могут заплатить разные лотки, окупится ли для них место на рынке, довольны ли продавцы и владельцы. Остановился у чана с чаем, немного поболтал с продавщицей и пошел дальше, вдыхая терпкий аромат. Ноги тянули Харна в строго определенное место, казалось, и в уши ввинчивались обрывки все тех же глупых фраз, составлявших неотъемлемую часть четырехангельской мифологии: двое будут искать друг друга… подвести, но не настаивать… узнать судьбу… довериться Четырем Ангелам… открыть сердце воле Четвертого Брата… Харн, выросший в образованной семье, отучившийся в университете, считавший себя просвещенным человеком, а эти верования — дурью и невежеством, с неодобрением качал головой. Но время было такое — четырехангельские недели, и солнце светило, и даже дождь казался мягче, теплей и ласковей, и Харн не обращал внимания на человеческую глупость, от которой на рынке не увернуться было, как и от брызг, когда прямо перед тобой в лужу плюхается приличный такой камень. Почти дойдя до конца ряда, Харн остановился, в задумчивости глядя на передвижную печь, стоявшую прямо перед ним. Он не очень ладил с историей, и этнология — или как эта наука зовется — прошла мимо него. Но печь определенно не выглядела типично северной. Что-то в ней было непривычное. Более того, от этой печи распространялся запах копченой рыбы, тоже не самый привычный для северянина. И еще одну вещь понял Харн, осознал всем своим естеством: именно сюда он должен был прийти. Он сделал два шага и остановился. Рядом с печью рубил поленья кто-то — знакомый? Именно такое ощущение переполнило Харна, хотя он был уверен, что не знал этого человека. И, кажется, даже разрешение на торговлю выправлял не он, потому что вспомнить этого человека не удавалось, и номер места тоже ничего не говорил. — Благословений в ожидании Четвертого Брата, — сказал продавец, бросая поленья и выпрямляясь. Он внимательно смотрел на Харна — и улыбался. Не так, как это делают северные, не сдержанно, одними углами рта, а широко, глазами, щеками, всем лицом и даже, кажется, плечами. Он внимательно смотрел на Харна, терпеливо ожидая ответа. — Добрый день, — сдержанно ответил тот. — Действительно добрый. Не хотите ли рыбки из свежего улова? А — Вы давно здесь? Человек покачал головой. — Напарник приболел немного. Обычно он торгует. Я тут второй день. — У вас есть лицензия? — насторожившись, спросил Харн. — Конечно. Показать? Или поверите на слово? Давайте я вам лучше выберу кусок посочней. Отличный улов, и дрова отличные. Он хлопнул по брюху печи ладонью и снова заулыбался. — Это похоже на взятку, — заметил Харн, подняв брови. — А… — ухмыльнулся продавец. — А вы из тех бюрократов? — Он кивнул в сторону ратуши. — До чего же вы, северные, любите все усложнять, во всем выискивать второе дно, всех подозревать в незаконности. Я не против, чтобы вы мне заплатили, кто будет-то. Не спрашивая, он взял хлебец, надрезал его, смазал жиром, положил внутрь травы, рыбное филе и завернул в вощеную бумагу. Он протянул сверток Харну, но тот предпочел достать кошелек. Южанин усмехнулся и отвернулся, как будто чтобы проверить печь. Харн выложил монеты на блюдце и продолжил стоять, хотя отлично понимал, что ему нужно возвращаться, хотя ругал себя за медлительность, ненавидел непонятное томление, наполнявшее его, спеленывавшее, убаюкивавшее и лишавшее воли. — Хотите пива? Настоящего, южного, — оживился южанин. — Сколько я пробовал его здесь — не то. Старн, кажется, и потому прихворнул, что здесь толкового пива нет, чтобы его подогреть и с травками, чтобы всякая простуда испугалась и сбежала. — Я на работе, — строго ответил Харн. А южанин уже тянулся за бутылкой, наливал в стакан и ставил на стол рядом со свертком. — На хмельных шишках. Настоящее, какого здесь в ближайших округах не сыщешь, — самоуверенно заявил он. — Приходите еще. «Еще чего», — раздраженно думал Харн, шагая к ратуше. Якшаться с пропахшим рыбой южанином, принимать от него пиво в рабочее время, да свертки с непонятно чем — на виду у всего города. С южанином, неспособным на рациональные поступки, с непонятным выговором, словно он во рту кусок смоляной жвачки перекатывает, с раскосыми черными глазами, цепко осматривавшими его, словно примерявшимися, куда метать кинжал — и странно знакомым. Возвращаться к южанину, дерзко обращавшемуся к нему, городскому чиновнику, с непочтением, как если бы они были давними знакомыми — чем-то большим. Харн допил пиво, раздраженно бросил стаканчик в урну и вошел в ратушу. В небольшой кухне в конце коридора он налил себе кофе и сел за стол. — А! — сказала Ганниерта. — У южанина купил? Он просто замечательно коптит рыбу. Моя свекровь со Второго Ангела только у него рыбу и покупает. Мой муж просто в восторге. Харн неопределенно промычал вместо ответа. — Она говорит, что они вдвоем с приятелем приехали. — Обычно торговал Старн, а этот мальчик ловил рыбу, но Старн уже третий день не появляется на рынке. Оно и к лучшему, не очень-то это гигиенично, торговать продовольствием с полной вирусов грудью. Бедняге Эноку нужно и рыбу добывать, и торговать, — сочувственно покачала головой она. — Но его оптимизма хватит на полгорода и еще немного останется. Истинный южанин. Харн хмыкнул. Ганниерта похлопала его по плечу. — Он, конечно, южанин, но кто говорит, что среди них не встречается неплохих людей? Странно, конечно, что он добрался аж до нас. Муж говорит, что им, хитрецам этим, все равно, где жить, лишь бы к воде поближе. Хотя все равно странно… — она пожала плечами. — Вкусно? Харн, откусивший от бутерброда, охотно кивнул. — А я давно говорила, что тебе нужно наконец присмотреть пару! — торжествующе произнесла она. — Да благословят тебя Четыре Ангела путем к судьбе. — Ганниерта! — негодующе воскликнул Харн. — Дело такое, — игриво улыбнулась она и подмигнула. — Тем более когда ты четвертый десяток разменял. Давно пора, Харн, и не нужно притворяться, что тебе не хочется душевного тепла и чтобы тебя кто-нибудь родной дома встречал, когда ты возвращаешься домой. Ну-ну, не поверю! Одиночество — это совсем нехорошо. — Тебе не пора возвращаться на рабочее место? — холодно спросил он. Ганниерта кашлянула, надулась и замолчала. Харн заставил себя доесть бутерброд, после ее любопытства по вкусу напоминавший размокший картон, допил кофе и поставил чашку в мойку. А за окном снова шел дождь. В городе все тревожней говорили, что такой погоды не упомнят даже старожилы — чтобы на Четырех Ангелов и дождь, чтобы Великое озеро стояло безо льда, и уровень воды в нем был на полтора метра выше весеннего, чтобы служба порядка перекрывала проезд через дамбу. Бургомистр выступал с обращениями, давал интервью и рассказывал, что все замечательно и отлично, погода сложная, но не хуже, чем сто двадцать лет назад, тогда рванул тот вулкан на юге, и все лето шел снег. Тогда неурожаи длились восемь лет, а последствия разгребать пришлось еще полтора десятилетия. Сейчас все выглядит непросто, но на самом деле все хорошо, а дамба выстоит. Давал интервью и глава инженерной службы. Он предпочитал быть унылым и дотошным, скучным до скрежета зубовного, и его занудный голос умиротворял получше самой оптимистичной речи бургомистра. Народ говорил: раз ученый человек говорит, что дамба выстоит, то она выстоит, а что уровень воды в озере поднимается, так на Четырех Ангелов чего не случается. Время такое, мистическое. Керро Стран был мужичком добрых шестидесяти лет от роду. Если бы кто спросил Харна, как должен выглядеть южанин в годах, он без раздумья указал бы на Старна: мужичок был невысок, жилист, смуглолиц и носат и говорлив до одури. Харн дождался, когда между туч проглянет солнце, и снова побежал на рынок — четвертый раз за неделю. И он был до отвращения разочарован, увидев этого Керро Старна. Ему Харн как раз и выдавал лицензию на торговлю, это он точно помнил. И Старн подавал заявку на разрешение для Энока Ромна — на торговлю. Старн обрадовался ему как родному, долго приветствовал, долго рассказывал, как рад, что все-таки поддался на уговоры щенка Энока и отправился в эту дыру на севере. — Народ здесь приветливый, господин чиновник, — охотно говорил он, — очень им нравится, как мы по-нашему, по-южному, значит, делаем рыбку. Специальные рецепты из моей провинции, господин чиновник. Эноковы-то рецепты — они малость другие, если допустят Четыре Ангела, мы это аккурат на Всех Четырех сделаем, приходите, господин чиновник, буду, значит, рад попотчевать вас нашими особыми рецептиками. Харн скрипел зубами, но соглашался. Он был почти уверен, что придет, несмотря ни на что. Он спрашивал, что делает напарник Старна, старался звучать по возможности безразлично; у него неплохо выходило, хотя сердце и билось куда чаще, чем Харн считал допустимым, хоть и хотелось скривиться и уйти не прощаясь, узнав, что Энок отправился по делам на другой берег Великого, а там как знать, когда вернется. Погода нынче такая, по ней не походишь по озеру на простом баркасе, вот, приходится обходиться скудными запасами и хлопотать одному, одна надежда, что ветер утихнет и Энок дойдет до города, рассказывал Старн, староват он что-то вертеться по всему хозяйству один. — А дамбу эту что за дурак строил, и что за дурак не открывает ее, чтобы спустить воду, — неодобрительно качал головой Старн, заворачивая Харну бутерброд. — Может, господин чиновник, копченой рыбки еще и на ужин вам завернуть? Бумажица хорошая, вощеная, рыбка вонять не будет, хоть вы ее в самую ценную сумку положите. Харн благодарил и отказывался, возвращался в ратушу, сидел за своим столом, принимал документы, выдавал разрешения, выписывал штрафы, а сам думал: безрассудно ли самоуверен южанин или дело говорит? Уровень воды в озере все поднимался, и никак не унимался дождь. Совсем тревожно стало, когда по радио объявили штормовое предупреждение. Рынок закрылся за два часа до привычного, охранники, натянув прорезиненные плащи, закрывали ставни в ратуше, сопротивляясь ветру, народ разбегался домой, пока ветер казался сильным, но не опасным. Харн отчего-то пошел на рынок. Он почти не удивился, увидев Старна — старик неторопливо укрывал лоток щитами. — Здравствуйте, господин чиновник! — радостно воскликнул он. — Я тут что-то замешкался, пока огляделся, так рынок уже весь и разбежался. Оно и неплохо, господин чиновник. Мы тут уже весь товар и распродали. Выручка, конечно, так себе, могла бы и лучше быть, но тоже неплохо, совсем неплохо. Жаль, господин чиновник, что вам ничего не могу предложить. — От напарника вашего есть ли вести? — спросил Харн. — От Энока-то? Откуда? — беспечно спросил Старн. — Едва ли что будет, пока ветер не уляжется. Если будет воля Четырех Ангелов, так к Четвертому и вернется, паскудник. Да вы не переживайте, пацан вырос в море, а по сравнению с морем ваша лужа лужа и есть, хотя вы ее Великим озером зовете. Это вы не видели нашего моря! Он хлопнул по щиту и подмигнул Харну. — Да все хорошо будет. У вас, конечно, любой чих сразу штормом обзывают, ну ветер побушует немного, но ничего серьезного. Перед Четвертым чего только не случается, а Все Четыре все равно наступают. Так-то. Ну, доброго вам вечерочка, господин чиновник. А мне пора греть старые кости у камина. Больно мне эта сырость для здоровья неполезна. Ветер бушевал всю ночь, но Харн вспоминал при этом слова Старна и, странное дело, не воспринимал его как нечто опасное или, не приведи Четыре Ангела, враждебное. Оказалось, что засыпать под завывания ветра было приятно, потоки дождевой воды, хлеставшие по крыше и стенам, умиротворяли, и как-то незаметно в сердце прокралась и обосновалась надежда: распогодится, и Энок вернется. Харн усмехнулся своему сентиментальному настроению, но не спешил бранить себя — отчего бы и не позволить себе маленькую слабость в волшебное время. Утром, правда, идя на работу, Харн подрастратил бодрость духа: ветер побушевал на славу, кое-где сорвав уличные знаки, покосив, а то и повалив столбы, принеся с околиц мусор. Сослуживцы возбужденно обсуждали разрушения в деревеньке с жутко длинным названием: на другой стороне Великого озера, как оказалось, ветер развернулся на славу, разрушил несколько хозяйственных построек, сорвал крыши с домов, и пострадали люди. — До чего погода стала гадкой, невозможно предсказать, что природа выкинет, — возмущался Раймунд Тьеллеринд, — невозможно предусмотреть, что именно следует предпринять, чтобы максимально смягчить последствия всяких эксцессов. — Говори проще, Раймунд: мы решили, что сильней, а природа сказала: «а шиш вам!» и придумала кое-что новое! — весело выкрикнула Ганниерта. — А потому что нечего быть таким самонадеянным и носить бабочку со связанным мамой кардиганом! Покраснев, Тьеллеринд сдержанно сказал: — Я считаю, что бабочка соответствует моему стилю, и нахожу результаты маминого хобби привлекательными. Это куда лучше, чем коряки из глины в псевдо-южном стиле. По залу прокатились смешки, и краснеть пришлось Ганниерте, потому что гончарное дело было ее последним увлечением, правда, получалось у нее неважно. Через два часа они стояли на площади перед ратушей, а бургомистр рассказывал: город немного пострадал, округ пострадал немного больше, но ничего существенного, человеческих жертв нет, и это еще раз подтверждает качественность построек, уровень воды спал на целых семь промилле, что внушает оптимизм, все будет хорошо, и к Четвертому Ангелу мы наверняка дождемся целых три часа солнечного света. Затем выступал приглашенный из губернии метеоролог и долго говорил, что погода не характерна для этого времени и не находит аналогов среди записей с начала регулярных метеонаблюдений, но ничего особенного, потому что в архивах содержались указания на дожди без конца и сильнейшие ветры… и так далее, и прочее в том же духе. После него слово взял городской архитектор — бургомистр настоял — и нудно и многословно говорил, что городские сооружения соответствуют строжайшим требованиям, и все будет хорошо. Толпа слушала, кивала головами, иногда роптала; бургомистр долго и многословно, с потугами на остроумие отвечал на вопросы, затем выступали главный полицейский и главный пожарный. Харн стоял рядом со своими сотрудниками, рассеянно слушал бургомистра, сам разглядывая толпу. Он старался не выглядеть слишком любопытным — негласный устав, положение, достоинство чиновника, все дела. Невозможно было не отметить, как старательно народ делал вид, что верит словам, не сомневается, что дождь прекратится, с Великим озером ничего не случится, а на Четырех Ангелов весь город высыплет на улицы, чтобы всем вместе праздновать и веселиться, потому что поводов для печали Провидение не преподнесет. Выглядело это не очень искренне, но северяне вообще были сдержанным народом, от них не дождешься улыбок вроде Эноковой, чтобы от уха до уха и осветила все вокруг, да что там — Старн, пожилой, побитый жизнью человек, и тот охотно улыбался, был весел и бодр все время, что Харн с ним говорил. Это всегда воспринималось как само собой разумеющееся, но, наверное, было совсем не обязательным. Харн был погружен в свои мысли и не заметил, что бургомистр и остальные главные городские чины уже отошли от микрофонов, стояли рядом с подиумом и обсуждали нечто государственно важное с серьезными, торжественными физиономиями. Народ на площади не спешил расходиться, люди переглядывались, переговаривались сдержанно и негромко, время от времени посматривая в сторону бургомистра. Что-то было такое в воздухе — неуверенное. Опасливое. И снова заморосил дождь. Харну и его товарищам приходилось возвращаться к ратуше почти бегом — изморось превратилась в ливень. — Если эта дрянь не прекратится, дамба… — Ганниерта осеклась и огляделась. Она продолжила куда тише: — Я ничего не говорю, не подумайте, но когда такая непогода была? Не выдержит дамба, полиция уже перекрыла многие дороги к ней, мосты выше по течению закрыты. Нехорошо это, как будто недоволен чем-то Четвертый Ангел. — Что за бред ты несешь, Ганниерта? — возмутился кто-то — проходил мимо, заслышал обрывок фразы, переиначил на свой лад, решил оскорбиться за честь города. — Чтобы дамба да не выстояла? — Но мосты перекрыты! — уперлась та. — А эти байки об Ангелах ты зачем приплела? Взрослая ведь женщина! Ганниерта осмотрела спорщика с ног до головы презрительным взглядом, не сочла необходимым отвечать на этот глупый вопрос, задрала нос и пошла к своему месту. Харн долго стоял, прикидывая, что думать о словах Ганниерты, о реакции на них других, о том, чему свидетелем стал на площади. Действительно ли недоволен Четвертый Ангел? И чем? К вечеру дождь приутих, ветер не рвал зонт из рук. Рынок наполнился людьми — так всегда было, когда на город сваливались мощнейшие морозы, что даже привычные к холоду северяне закрывали школы; когда случались войны или беспокойства послабей, неважно. Приходили Четыре Ангела — приносили рынки. Странная, подслеповатая, упрямая магия: мы сами создадим себе праздник, и да помогут нам Четыре Ангела. Покупатели переходили с чинными лицами от лотка к лотку, продавцы охотно вступали в разговоры, предлагали товар и просто болтали на самые разные темы. О выступлении городского начальства не говорил никто. У лотка южан толпился народ. Харн подошел поближе и приподнялся на цыпочках. Его сердце забилось сильней: рыбу заворачивал Энок Ромн собственной персоной. Керро Старн с умным видом изучал огонь в печи, поворачивался к покупателям, чинно что-то объяснял — и, как казалось Харну, упивался вниманием. Он был доволен, Энок был весел, покупатели поневоле улыбались чуть радостней, словно заражались его бодростью. Стоять в очереди было глупо, и Харн понимал это, но оправдывался перед собой, что продуктов маловато, что он очень устал и едва ли найдет силы, чтобы приготовить приличный ужин, что свежекопченая рыба, да еще свежего улова, скорее всего — отличная возможность сытно поужинать за вполне умеренную цену. Энок заметил его, вскинул голову, едва заметно подмигнул, словно подтверждая: заметил, рад, охотно порадую тебя, — и Харн терпеливо стоял, дожидаясь, когда очередь дойдет до него, и чуть ли не принуждал себя смотреть по сторонам, а не только пялиться на Энока. — Погодка-то плошает, господин чиновник, — вместо приветствия сказал Старн. — Как бы чего неприятного не случилось. — Перестань брюзжать, старый чурбан, — добродушно вмешался Энок. — Тебе нужно было идти на площадь и там задавать вопросы городскому голове, а теперь ты что сделаешь. Что ты до простых людей цепляешься? Все будет хорошо. — Так я пошел бы, если бы ты тут был. А так на кого бы я хозяйство оставил, на полицию, что ли? Они, бедолаги, и так спят всего ничего, а будут еще меньше. — Старн понизил голос. — Когда случится чего, им совсем плохо придется. — Что может случиться? — не удержался — снисходительно, с отчетливо угадывавшимся высокомерием спросил Харн. Старн внимательно посмотрел на него, промолчал и пожал плечами. — Что будет по вкусу Четвертому Ангелу, — мягко сказал Энок и положил руку поверх руки Харна, лежавшей на прилавке. — Сейчас время такое, они вмешиваются во все, что происходит. У него была неожиданно горячая ладонь, от которой сильней билось сердце. У него были неожиданно бездонные глаза, в которые Харн ухнул сразу и с головой. И словно что-то нашептывало ему: не бойся, сделай и ты шаг навстречу, а не мог он отважиться. Энок вглядывался в его лицо, как будто искал на нем ответа на свой вопрос, и не мог найти. И еще Старн раскашлялся. Энок медленно убрал руку и поприветствовал следующего покупателя. Харн стоял, опустив голову, и молчал. Знать бы, что именно хотел увидеть Энок. Страшно было узнать, что он разглядел, отчего его улыбка померкла. После ужина Харн долго не мог заснуть: в спальне было холодно, постельное белье казалось сырым, дождь шумел как-то особенно тревожно за стенами дома. И пришедший наконец сон был мерзким, изматывающим, не отдыхом вовсе, а наказанием, а в нем — Энок, куда-то бежавший, падавший и исчезавший в воронке. И дикий ее рев, оглушивший Харна. Он проснулся — и понял, что ему не снится, а это в городе воет сирена. Он бросился к радио, включил его — и точно, суровый мужской голос повторял: шторм, уровень воды достиг критической отметки, опасность наводнения, просьба покинуть наземные этажи и разместиться как можно выше, не покидать дома. Харн бросился к окну, распахнул его — по улице прямо под окнами текла река. А по поверхности уже плыли деревья, рекламные щиты, отчего-то детская коляска, еще какие-то предметы. Фонари не горели, неба было не видно за плотным слоем туч, и поверхность воды казалась черной, маслянистой и от этого куда более опасной. К утру ничего особо не изменилось. Телефон не работал, по радио передавали сведения об уровне воды, повторяли требования не покидать верхних этажей и просьбы оказывать всемерную помощь нуждающимся, благодарили добровольных помощников полиции и пожарных, особенно тех, кто готов был предоставить в распоряжение органов помощи какие-то материальные средства, но и транспорт. Харн то сидел, уставившись в стену перед собой, то метался по комнате. Спускаться вниз было бессмысленно — воды на первом этаже было на добрый метр; он снова подошел к окну — ужаснулся: по улице плыли лодки. Его заметили, окликнули: все ли в порядке, нуждается ли он в помощи. Харн попросил питьевой воды и предложил помощь. — Оставайтесь пока, — махнул ему пожарный. — Когда вода спадет, лишней паре рук работа найдется. Через три часа в его квартире разместили две семьи с малолетними детьми и еще троих осиротевших детей. Харн настоял на том, чтобы вырваться наконец из заключения и отправиться с остальными. — Позже куда нужней отдохнувшие люди понадобятся, — мрачно сказал один из людей. — Что так? — Ливни обещали. Что-то сердится Четвертый Ангел, давно такого не было. Удивительно, но ему никто не возразил. Следующие часы Харн делал то, что ему говорили: подвозил воду, сопровождал врачей, страховал, когда из покосившихся домов доставали людей. И время от времени оглядывался: не увидит ли южан. Чтобы они со своей лодкой, с их улыбками и веселыми глазами и держались где-то вдали? И, кажется, видел, правда, до отчаяния далеко. На жалкие пару минут удалось оказаться рядом с лодкой, в которой оказались они оба — Керро Старн и Энок.Харн вежливо поинтересовался, как у них дела, как они себя чувствуют — обычная дребедень; Старн охотно рассказывал, что именно они делали, а Энок смотрел на него и улыбался, только взял за руку и бережно сжимал ее, и все тело Харна покалывали иголки. Затем — снова разъехались. Харн оглянулся — Энок махнул рукой, мол, увидимся еще, господин северный чиновник, тогда и поговорим. Около полуночи, разместившись на третьем этаже ратуши рядом с жаровней, подрагивая — сырая одежда не грела совершенно, — задремав от усталости, он снова услышал сирену, и сидевший с ними полицейский подскочил: «Полностью, что ли, дамба обрушилась?» И вслед за этим: нарастающий гул, рокот — взрыв — рокот — гул. Тишина. И начала ужасающе быстро спадать вода. Утром субботы уже можно было ходить по улицам, воды было — по середину бедра. Город выглядел удручающе, немало домов покосилось, многие стояли без окон и дверей. Деревья какие накренились, какие стояли переломанными прямо посреди ствола, иные лежали, выдранные с корнем. Но уже можно было надеяться на что-то. Харн стоял, привалившись плечом к дому, пытался проглотить комок в горле и смотрел на траурную вязь на запястье. И — ярко, самонадеянно, увлеченно светило солнце. Поздно вечером, когда воды осталось по щиколотку, народ начал собираться на площади перед ратушей. Кто-то принес огромный чан, в котором грели глинтвейн. Кто-то нес с административных складов пакеты с галетами, в походной кухне варили похлебку, кто-то даже пытался запустить фейерверк. Бургомистр попытался сказать что-то в духе: было непросто, но мы справились, — и, о чудо, у кого-то нашлось яйцо, и желток от него стекал на бургомистрово плечо, аккурат на куртку, до отвратительного сухую и чистую. Керро Старн стоял у чана с глинтвейном и грел руки о стакан. Харн стал рядом. — А, ты, — сказал Старн. — Подержи-ка. Он сунул стакан Харну и полез в карман. — Обручальные браслеты. Пацан был уверен, что они ему понадобятся. Бери. Харн взял, под его взглядом защелкнул на запястьях. Старн смотрел на них, на траурную вязь, разраставшуюся на его предплечьях. — Так прав был этот чокнутый, — тихо сказал он. — Благослови тебя Четвертый Ангел. Харн вернул ему стакан. — И тебя. — Он бы еще мог выбраться, понимаешь. Но там еще баба какая-то заметалась. Не могла никак решить, какого ребенка первым спасать. Он ее вытянул, за крысенятами ейными нырнул, и получилось ведь, но этой клуше документы понадобились. Дом и того. Все, — тихо говорил Старн. — Эх, парень, эх… Он хлопнул Харна по плечу и судорожно вздохнул. На небе горели три звезды, и заморгала четвертая. Старн поднял лицо к небу. — А ведь смилостивился Четвертый Ангел, ты, бумажная крыса, смилостивился! — воскликнул он. — Слава Четвертому Ангелу! И народ подхватил: — Слава! И с другого конца площади неслось: — Слава Четырем Ангелам! И в ответ: — Слава! Харн смотрел на четыре звезды, расплывавшиеся от его слез. Четвертый Ангел мигал ему. Харн закричал небу: — Я найду тебя, Энок! Все вселенные пройду, но надену на тебя браслеты! И со всех сторон площади неслось: — Слава Четвертому Ангелу! И Харн: — Я найду тебя, Энок, во славу Четвертого Ангела! И Четвертый Ангел согласно мигал ему.