Сатьяграха

Одиннадцатый класс – не то время, когда ты готов к переменам. Это тот период, когда ты не готов даже к завтрашнему дню, не говоря уже о смене классного руководителя. Но выбирать ни моему классу, ни мне лично, не приходилось – Вера Андреевна, наша классная, из-за проблем с суставами была вынуждена уйти из школы и заняться репетиторством. Нам же оставалось лишь смириться и пожелать ей всего хорошего, поскольку женщиной она была действительно замечательной. Учителей в школе не хватало, с одиннадцатым классом никто связываться не хотел, поэтому единственным вариантом, который видела наша директор в сложившейся ситуации, были новые молодые учителя, которые только-только закончили университет. Их было трое. Миниатюрная Арина Алексеевна, пришедшая на практику с мехмата БГУ*. Судя по всему, она не хотела задерживаться здесь дольше, чем того требовала отработка, поэтому радовалась, когда ей вручили параллель шестых и седьмых классов, где не требовалось много думать. Кажется, я где-то слышала, что она преподает курсы по компьютерному программированию в качестве дополнительного заработка. Что же, с нашим-то культом компьютеров я совершенно не буду удивлена, если она помашет школе ручкой сразу же после практики. Новую учительницу физики звали Анной Владимировной. Как и Арина Алексеевна, она была выпускницей БГУ и параллельно с физикой преподавала еще и астрономию. И если с крошкой Гренцовой* нам посчастливилось не контактировать, то встреч с Карпик* нам было не избежать. Астрономия была обязательным предметом в одиннадцатом классе, пусть все и понимали, что она никому, по большому счету, не сдалась. Я вообще слабо понимаю, для чего вводить предмет, который не сдается ни на ЦТ*, ни на внутриуниверситетских экзаменах. Даже от трудов я видела больше пользы, но на это все равно всем плевать. Третьим и, пожалуй, достойным самого пристального внимания учителем стал новый историк. Арсеньтьев Антон Викторович был выпускником исторического факультета БГПУ* и, кажется, был человеком очень сведущим в своем деле. Однако, если приглядеться, складывалось впечатление, что он хотел в жизни совсем не этого. Может, он мечтал быть журналистом или режиссером. Может, он грезил о том, чтобы стать слесарем. В любом случае, мне было плевать, чего он хотел. Волновало только то, что теперь он станет моим классным руководителем и, что самое главное, научным куратором. И это уже представляло некоторые проблему. Нет. Это было катастрофой. Одиннадцатый класс в школе был всего один, поэтому на нас возлагалась особая ответственность перед школой: олимпиады, научные конференции, всевозможные конкурсы, выпускные экзамены и, конечно же, результаты ЦТ. Внимание к нам было повышенное, но это ничуть не напрягало наш класс, поскольку социальная иерархия здесь была выстроена уже давно. Двадцать девять человек, из которых семеро были отпетыми технарями, трое – филологами, пятеро – лингвистами, почти десять человек с химико-биологическим профилем, несколько спортсменов и одна я – историк. Так уж вышло, что в нашей школе действовала система жесткого отбора учеников. После девятого класса на учебу набираются лишь те, чей средний балл составляет не меньше 6.5. Это было своеобразной мерой повышения статуса школы в погоне за званием гимназии. Наша директор буквально грезила об этом, но ей, наверное, никогда не понять, что этому не бывать. Для меня же одиннадцатый класс был чем-то, о чем я мечтала не знать, поскольку на мне лежала слишком большая ответственность. Быть единственным учеником, который идет на медаль, трудно. Не только из-за того, что требования к тебе завышены, но и потому что зависть никогда не оставляла маленьких крысок-хорошисток, которым "все испортила физ-ра в восьмом классе"*. Мне на это было плевать, ведь я и сама отлично справлялась со своими проблемами, но иногда, когда помощь действительно была бы не лишней, мне это аукалось. Впрочем, не настолько, чтобы я обращала на это должное внимание. Первый месяц школы, как и ожидалось, был для меня полнейшим Адом. Бешеный ритм работы, вечерние курсы по белорусскому языку и выходные за учебниками по истории и сборниками по подготовке к ЦТ. Было сложно, но привыкаешь к таким вещам быстро. Особенно когда понимаешь, что либо ты поступаешь на бюджет туда, куда хочешь, либо идешь учиться платно туда, куда хотят твои родители. Арифметика моих отношений с родителями была простой и особого склада ума, чтобы сложить два плюс два, не требовалось. В любом случае, я могла их понять. А вот Арсентьева – нет. Антон Викторович с первого же урока словно пытался отговорить меня от поступления на исторический факультет, что в корне не вязалось с его статусом учителя истории. Он давал мне дополнительные задания, заваливал вопросами, давал отдельные варианты контрольных и самостоятельных и каждый раз разочаровывался, когда я все выполняла. Спрашивать у меня сверх программы он права не имел, а значит, что и засадить по-крупному – тоже. Подобная форма отношений учителя и ученика постепенно стала меня напрягать, и я начала давать отпор. Легко, в пределах допустимой этики, но очень остро и точечно. На какое-то время это разграничило наши отношения и отгородило друг от друга максимально возможно. Но лишь до того момента, пока я не поняла, что Арсеньтьев был мне позарез необходим: близилась научная конференция.