Мазохистка

Рано утром я проснулась, буквально не зная, куда себя деть от предвкушения предстоящей поездки. Я понятия не имела, куда мы едем, но точно знала, что это наконец раскроет завесу тайны прошлого моего любимого, а значит, у меня наконец-то появилась возможность узнать его поближе. И более того — от осознания, что кроме меня таких подробностей о его жизни больше никто не знает, внутри меня разливалось приятное чувство. Я только теперь, пожалуй, в полной мере ощутила, насколько особенным человеком являлась для Занзаса, раз только для меня он решился так раскрыться. Погода стояла ясная, солнечная, и я, поразмыслив, надела бирюзовое платье с отстёгивающимися лямками, достаточно свободное, чтобы не стесняло движений. На ноги я надела белые кроссовки, так как точно не знала, куда мы направляемся. Занзас появился точно в обозначенное в смске время, немного удивив меня своей пунктуальностью. Его лицо было чересчур серьёзным, а движения несколько скованными, что лишь лишний раз доказывало важность момента. Мы ехали молча почти два часа, я любовалась окружающими пейзажами, а мой спутник сосредоточенно вёл машину, о чём-то глубоко задумавшись. Наконец, мы подъехали к какому-то небольшому городку и на самой окраине свернули на дорожку, ведущую к невысокому заборчику с резной железной калиткой. Мне уже показалось, что мы приехали к кому-то в гости, но чем ближе мы подъезжали, тем страннее мне казалась окружающая обстановка: вокруг стояло чересчур много машин, а перед входом сидело несколько человек, перед которыми лежали цветы. - Приехали, - бесцветным голосом сообщил мне мужчина и вышел из машины. Я последовала за ним, плохо понимая, что происходит, и ощущая себя не в своей тарелке. Занзас молча кивнул мужичонке в потрёпанной куртке на лилии и не глядя сунул ему в руку первую попавшуюся купюру, обнаруженную в кармане. Дождавшись меня у входа, он всё так же ничего мне не объясняя, повёл меня внутрь. {Miyagi - Marlboro} Едва мы вступили на территорию, всё моё тело покрылось мурашками. Чего угодно я ожидала, но только не того, что он привезёт меня на кладбище. Против воли я вцепилась в его руку, разглядывая раскинувшийся вокруг нас некрополь. Я в непонимании уставилась на мужчину, но тот лишь целенаправленно шёл вперёд, сжав челюсть, будто готовился к бою с призраками. Я не стала задавать лишних вопросов, словно кожей ощущая, как ему нелегко здесь находиться. И чего ему стоило привести меня сюда — я даже представить не могла. В этой давящей тишине мы добрались до массивного склепа, на котором было выбито яркими золотыми буквами «Скариани». Я сглотнула, последовав за мужчиной в промозглое строение, зябко поведя плечами. Внутри, несмотря на сырость, было чисто и прибрано, а ещё, несмотря на внушительные размеры, здесь оказалось всего три таблички, и вместо имён на них значилось лишь три слова: «мать», «брат», «друг». - Ну, здравствуй, мама, - безжизненным голосом, сквозящим вселенской усталостью, произнёс Занзас и опустился на стоящее неподалёку кресло, будто ноги его не держали. Он положил белоснежные цветы напротив её таблички, а внутри меня будто что-то оборвалось и на сумасшедшей скорости полетело вниз. Я прижала ладони ко рту, чтобы не закричать — не знаю даже, что на меня нашло, но мою душу будто рвало на части, так что мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок. - Я привёл кое-кого. Это очень особенная для меня девушка, и... ты ведь не против? Подойди сюда, - он поманил меня рукой, и я на негнущихся ногах проследовала к нему, не зная, что я могу сказать. Я лишь уставилась на эту табличку, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. - Я расскажу ей всё... [POV Занзас] {youth lagoon - 17} Моя мама была певицей. Так она говорила. Много позже я узнал, что никакой певицей она, конечно же, не была — максимум, певичкой в каком-то захудалом кабаре. Но ей нравилось сидеть напротив зеркала в своём образе в этом странном костюме с перьями, расчёсывать длинные волосы и напевать старые песни. Голос у неё и вправду был хороший. Мне нравилось её слушать и смотреть на неё, как она прихорашивалась перед своей работой, в эти моменты она была такой красивой, такой неземной, какой-то совсем не из нашего мира. Она всегда было немного странной. Она много фантазировала и будто полностью жила в этих своих фантазиях, принимая их за действительность. Впрочем, я её не виню — наверное, живя той жизнью, в которой мы с ней существовали, проще было обитать в своих иллюзиях, чем мириться с окружающим нас дерьмом. А жили мы х*ёво, прямо скажем, за чертой бедности, а её род деятельности, возможно, давал ей надежду на то, что однажды она сможет вырваться из этой нищеты. Я не осуждаю её за это — она выживала как могла и как могла заботилась обо мне, кормила, одевала, обувала, а ведь могла просто бросить, как это делают большинство женщин, оказавшихся в схожих условиях. Я не знаю, кто был моим отцом — моя мать никогда мне об этом не рассказывала, подозреваю, это был один из её клиентов. Я лишь помню, что она бережно хранила жемчужное ожерелье и как-то странно на него смотрела время от времени. Впрочем, может, и это был лишь её самообман. Она всегда, с малых лет, твердила мне не забывать, кто я есть на самом деле. Как оказалось, у неё были индейские корни — может, поэтому мы всегда были такими непокорными судьбе, мы искали свободы там, где её нет, будто всю жизнь хотели вырваться из плена. Эти перья, что передавались, по её словам, в нашем роду из поколения в поколение, я и повесил себе на волосы, чтобы никогда не забывать свою настоящую природу. (К слову, енотий хвост тоже достался мне от матери и до сих пор хранился у меня в столе, хоть я и снял его с себя по просьбе Ринальди из будущего). Моя жизнь была вполне сносной — может, потому что я никогда не знал другой, а может потому что в ней были дорогие мне люди. У меня была моя мать, которая никогда не пыталась исправить мой тяжёлый характер и принимала и любила меня таким, какой я есть. У меня был лучший друг, почти брат, с которым и в огонь, и в воду, который, я точно знал, никогда меня не предаст. И у меня был этот пёс, преданнейшее существо, которое смотрело на меня своими большими влажными глазами, неустанно виляя хвостом. С ними тремя, мне казалось, всё всегда будет хорошо, если они будут рядом, как бы ни было тяжело, мы со всем справимся... Помню, однажды я притащил домой полудохлого котёнка. Мама впервые осуждающе на меня посмотрела, тяжело вздохнув. Она спросила, зачем я это сделал. Я не понимал, что сделал не так, ведь я всего лишь хотел помочь, хотел спасти маленькое животное, которое не хотела кормить его мать. Он был таким крошечным и почти холодным, но из последних сил пищал и дрыгал лапками, будто не хотел сдаваться. - Своими действиями ты лишь обрекаешь его на мучения, - мама покачала головой. - Запомни, сынок, иногда чтобы творить хорошие дела, нужно больше жестокости, чем чтобы творить плохие. Ты можешь оборвать его жизнь сейчас и прекратить его мучения. Да, это жестоко, но это милосердно. Или сердобольно смотреть на то, как он страдает несколько дней. В конечном итоге он всё равно умрёт. Ты ничем не можешь ему помочь. Что ты выберешь? Возможно, кто-то скажет, что это слишком жестокий урок для маленького ребёнка, но я запомнил его на всю жизнь. Когда я упрямо возился с этим крошечным существом, пытаясь хоть чем-то его накормить, напоить обычным молоком, день за днём обессиленно наблюдая за тем, как он угасает. Он умер, а внутри меня укоренилось отвратительное чувство, что из-за своей прихоти я заставил его страдать, лишь потому, что у меня не хватило духу его прикончить. {Night Riots - Contagious} Да, мне пришлось рано повзрослеть — просто я обитал в таком месте, где с детьми долго не сюсюкаются. Наш городок прогнил насквозь, им заправляла банда барыг, и наркота была здесь совершенно обыденным делом. Здесь не было ни заводов, ни каких-либо крупных предприятий, и те, кто хотел «выбиться в люди», уже с юности становились курьерами, чтобы хоть как-то заработать деньги. Именно с такими двумя угашенными дебилами мы как-то и столкнулись: им, по-видимому, захотелось на ком-то отыграться за своё хреновое настроение, и своей целью они выбрали меня. - О, гляди, идёт сынок проститутки, - толкнул один другого локтём, громко заржав. - Моя мама певица! - воскликнул я, вперив в него злобный взгляд, отчего эти двое ещё громче разоржались. - Знаем мы, какая она певица. Небось, и сейчас разрабатывает... горловое пение. - Заткнись, - прорычал я, ощущая, как закипаю от злости. Я не понимал его двусмысленной шутки, но прекрасно понимал, что за ней кроется что-то неприличное. - Смотри, какой грозный пиз*юк, - рассмеялся второй, сплюнув на землю. - Ну и что ты мне можешь сделать? - Передо мной откуда ни возьмись возник Рекс. Вздыбив загривок, он оскалил пасть, глухо рыча на моих обидчиков. Я хотел закричать на него. Велеть не соваться. Внутри меня уже нарастало нехорошее предчувствие. Я открыл рот, чтобы крикнуть ему «уходи». Не успел. Выстрел оглушительно прокатился эхом, прострелив, казалось, все мои внутренности, рухнувшие куда-то вниз. - Вот что бывает с грязными шавками, лающими исподтишка. Я не помню, как он выглядел, лишь эту отвратительную усмешку на его физиономии, когда он засовывал свой пистолет обратно в карман. Ему было смешно. Просто пристрелил от скуки какую-то бездомную собаку, подумаешь. Подумаешь, что для меня она была одним из трёх столпов, на которых держался весь мой мир. Подумаешь. Подумаешь... Я не знаю, как это произошло, честно говоря, ничего не помню о том моменте, когда впервые высвободил своё Пламя Ярости. Помню лишь, что был бесконечно зол, что перед глазами моими была лишь багровая пелена, я ничего не видел и не слышал. Мне казалось, что я вот-вот сгорю от того, что не могу совладать со своими эмоциями. И какая-то часть меня тогда подумала, что это, возможно, даже к лучшему. Симоне побежал за моей матерью, не в состоянии дозваться до меня и боясь за мою жизнь. Я пришёл в себя в её объятиях. Она странно улыбалась, казалось, совершенно не обращая внимания на ожоги на своих руках. Наверное, она думала, что теперь у нас всё будет хорошо. Вот только всё стало в разы хуже, ведь от стрелявшего в моего пса парнишки остался лишь обугленный кусок мяса, а значит и всё, что было при нём в тот момент, превратилось в пепел. Я помню как сейчас тот день, когда они пришли к нам в дом — трое диллеров в странных костюмах и цветастых рубашках стояли у нас на пороге, грубо тарабаня в дверь. Моя мать поспешно затолкнула меня в комнатёнку, выключив в ней свет, и, велев мне не шуметь, она закрыла меня там. Я всё слышал. Я прекрасно понимал, что там происходит и что происходит это из-за меня. Я зажал руками уши, сидя в этой непроглядной темноте, я считал до десяти, надеясь, что всё закончится. Я считал и считал по кругу, но её крики и мольбы прорывались сквозь прижатые к ушам ладони. Я хотел кричать, но мне велели не издавать ни звука. Я хотел выйти и что-то сделать, но что я мог, мелкий сопляк против троих бугаёв, да и дверь была закрыта с другой стороны. Я бы мог высвободить своё Пламя, но я не умел им пользоваться, я был слишком напуган... Я просто струсил, я... Несколькими днями позже я узнал, что Симоне вызвался занять место того курьера вместо меня. Мы с ним стали реже видеться, ведь теперь ему было не до детских игр. И всё же он всё ещё был ребёнком. И неизбежно настал момент, когда он совершил ошибку. Его нашли мёртвым на каком-то богом забытом пустыре. Помню, как рыдала на похоронах его мать, а всё, что я повторял про себя это то, что я его не просил. Не просил подписываться на это вместо меня. Я не просил его. Это не моя вина. Но глубоко внутри я прекрасно осознавал, что моя, моя и ничья больше. Я мог промолчать, я мог пройти мимо, мог засунуть свою гордость в жопу, и ничего бы этого не произошло. Я мог бы прогнуться под систему, но я не захотел это сделать, и из-за этого все близкие для меня люди пострадали. «Это тыыы», - шептал мне омерзительный голос из ночных кошмаров, заставляя просыпаться в холодном поту: «Тыыы во всём виноваааааат». Моя мать вскоре подсела на наркотики, и её и без того подвижная психика стала совсем отлетевшей. Она постоянно варилась в своих бредовых фантазиях, почти утратив связь с реальностью. Бывало, что по несколько дней нам было нечего есть, в доме не было ни крошки, а моя мать часами валялась в несознанке. А я подсел на свою ненависть ко всему вокруг и в первую очередь к наркоте — потому что из-за неё произошло всё это отвратительное дерьмо в моей жизни. У меня появилась эта наивная детская мечта, что я вырасту и искореню это мерзкое зло на корню. Сейчас я думаю... может, я просто пытался избавиться от чувства вины, от ответственности за произошедшее. Когда в наш город приехал Девятый — до сих пор не понимаю, что он забыл в этом месте — моя мать схватила меня в охапку и потащила к нему, заявив прямо при всех, что я его сын. К тому времени, я уже научился более менее контролировать своё Пламя, так что продемонстрировать свои способности не составило для меня труда, хотя я плохо понимал, зачем это делаю, просто идя на поводу у своей двинутой матушки. Не знаю, что двигало Девятым в тот момент, наверное, ему просто стало жаль чумазого мальчишку в оборванной куртке, он думал, что совершает благое дело. Но как говорила моя мать... Перед отъездом она присела передо мной на корточки, лучезарно улыбаясь, совсем как в старые добрые времена. Она смотрела на меня так, будто больше никогда не надеялась увидеть. - Запомни, сынок, что бы ни случилось в твоей жизни, не дай этому тебя сломать. Это были последние слова, что я от неё услышал... Я свято верил, что однажды заберу маму к себе, что помогу ей выбраться из всей этой нищеты. Я в непонимании смотрел на своего якобы отца, задаваясь вопросом, почему он не взял её с нами. Разве мы не одна семья? Правда в том, что при его деньгах, он мог ей помочь. Спокойно мог, но он этого не сделал. Наверное, решил, что меня он ещё в состоянии перевоспитать на свой лад, но возиться с моей матерью не стал. Экое двуличие, сердобольность, которая имеет свои границы, добросердечие, которое жёстко фильтрует, кому помогать, а кому гнить. Я действительно верил, что Девятый мой отец, тем более, что он никогда не уставал мне твердить об этом. Он прекрасно видел мои амбиции, он знал, к чему я стремлюсь, чего я хочу достичь, но ни разу не дал мне усомниться в том, что это недостижимо. В титуле Десятого я видел лишь инструмент для реализации своей детской мечты и ничего более. Я хотел взобраться так высоко, чтобы никто больше не имел права помыкать мной. Хотел быть тем, кто устанавливает правила в этом мире, кого никто не посмеет ослушаться. Хотел искоренить то, что так рьяно ненавидел всей душой. Я не хотел больше никогда в своей жизни ощущать себя таким бессильным и беспомощным, как в той тёмной комнате. Тимотео лишь вздыхал, раз за разом сталкиваясь с моим неуживчивым характером. Я не понимал, чего он от меня хотел. Вылепить подобие себя? Стереть своими бабками весь негативный опыт из моей памяти? Всё, что ему нужно было сделать — сказать мне правду. - Когда мы поедем в гости к маме? - Скоро, сынок. Если бы он только нашёл в себе силы признаться, что никакой я ему не сын и что мать свою я больше не увижу. Честно, я бы лучше к нему относился. Сказал бы, что я для него как бездомный щенок, которого ему почему-то стало жаль, наверное, я бы понял. Но то, как он убеждал меня, что все мои мечты однажды станут явью, когда сам прекрасно осознавал, что этому никогда не бывать... {Panic! At The Disco - Emperor's New Clothes} Итак, мой последний столп рухнул, когда я обнаружил его дневник. Такого предательства я не смог бы вынести, даже если бы был ангельским ягнёнком, коим я никогда не был, так что мою реакцию нетрудно предугадать. Я так сильно его ненавидел, что хотел убить его в ту же секунду, когда прочитал эти строчки в его заунывной писанине, где он со скорбью описывает мой ужасный характер и тот факт, что гены всё же ничем не перебьёшь. Однако я сдержался, хоть это и стоило мне неимоверных трудов. Я решил отомстить ему в самой изысканной манере, сначала втихую убрав его немощных сыновей, а затем затеяв переворот. Я встретил одного паренька на одном из званых вечеров. Он чем-то напоминал мне Симоне — не внешне, но своим характером и своим неожиданным желанием идти за мной. Чем больше мы общались, тем больше я находил некое сходство между нами. Однако же было и одно существенное различие — ему никогда до конца меня не понять. Я всегда ощущал эту пропасть между нами, ведь он был всего лишь богатеньким сынком, попавшим в мафию по праву наследования, прошедшим элитную школу, не знавшим ни бедности, ни нужды, ни того чувства, когда не знаешь, что тебе принесёт новый день. Я всегда держал с ним эту дистанцию, потому что понимал, что как бы мы ни были похожи в чём-то, мы слишком разные по своей сути: то, что ему досталось вполне закономерно, я выгрызал зубами из последних сил. Итак, я затеял переворот против своего отчима, в котором позорно проиграл — всё же опыта мне не доставало, удивляться здесь особо нечему. Эти шрамы теперь служат мне пожизненным напоминанием о том дне. Больше всего меня выбесило искреннее непонимания моего якобы папаши, почему я всё это затеял. Ему казалось, что он идеальный, *лять, родитель, разве что в попу мне не дует, а я неблагодарная мразь, которая укусила руку, которая меня кормит. Может, так и есть, может, любой другой ребёнок из нищей семьи был бы по гроб жизни благодарен за такое спасение. Но я не был. Всё, что он мне дал — разочарование, стойкое чувство, что никому в этом мире верить нельзя ни на грош. Он считает, что любит меня как родного, но это ни хрена не так. Потому что всю свою жизнь он пытается сделать из меня кого-то другого, того, кем я не являюсь, он пытается сломать мою природу, надеть ошейник на дикого тигра и выковать из него ручного кота. Он наделил меня своими ожиданиями, которых я не оправдал, почему-то решив, что ему лучше знать, как мне жить эту жизнь. Но я не его ручная собачонка, я не его проект и не его вещь. Как бы то ни было, видимо, разочарование его во мне достигло своего пика, и он заточил меня в ледяной тюрьме. Из которой, между прочим, не планировал меня доставать, сердобольный мой папашка. Если честно, до сих пор не знаю, кто это сделал, всё жду, когда некто объявится, чтобы стребовать с меня должок. Впрочем, я ведь не просил его это делать. Может, мне и вовсе... Когда я очнулся от сна, моей единственной мыслью было отомстить. Ярость кипела во мне все те годы, что я спал будто в коме, моя ненависть ко всему вокруг культивировалась в уничтожающее всё на своём пути пламя, во мне столько всего накопилось, что мне казалось, в тот момент я могу подмять под себя весь мир. Я смеялся в лицо этому ребёнку, я думал, что моя победа будет безоговорочной. Я думал, что плевать на всех, я всем докажу, что могу один заполучить всё, что захочу. Как ты можешь догадаться, я снова продул как последний лох, я забился в свою нору, не желая видеть ничего вокруг, я разочаровался во всём и вся. Но эти глупцы почему-то всё ещё хотели следовать за мной... В какой-то момент я понял, что, возможно, это просто был не мой путь, что я могу пройти своим, пусть он в разы сложнее, но... {Nek - Cielo y tierra} И вот я здесь. Всё ещё иду к своей нелепой детской мечте из какого-то бараньего упрямства. Я не знаю. Наверное, это глупость, какая-то блажь. Наверное, давно пора понять, что я не в силах изменить весь мир, и всё это... Но я всё же чего-то достиг — в этом городе больше нет никакой наркоты, эти люди могут жить спокойно, и нигде на моей территории никто не толкает эту дрянь. Может, всё это... Я не... Иногда я сам уже не понимаю, куда я иду. Не продолжаю ли я двигаться по простой инерции. Я пытался выбраться всю свою жизнь, в этой слепой гонке взбираясь всё выше и выше, но мне постоянно кажется, что этого не достаточно, что этого мало. И всё же есть потолок, выше которого мне не прыгнуть, теперь я это понимаю. Есть вещи, которые, как бы ты ни рвал жопу, тебе не подвластны. Просто потому что ты родился не там, где нужно. Потому что твоя кровь слишком грязная для такой вершины. Потому что какие-то куски железа тебя не приняли. Стоило ли оно того? Я узнал, что моя мать умерла от передоза только спустя год после её смерти. Я не успел ничего сделать для неё. Я до сих пор не могу простить её за это, за то, что она сдалась, за то, что... буквально втолкнула меня в этот уходящий поезд, буквально подарив мне путёвку в жизнь, а сама после этого... Почему она?.. И зачем я всего этого достиг, если в конечном итоге я ничего... ничего... - Не говори так! - женщина бросила куда-то под ноги незатушенную сигарету и бросилась ко мне, крепко обняв. Её руки дрожали. А может, это меня трясло. Я давно позабыл все эти проклятые эмоции, которые теперь дербанили мою душу на куски. - Твоя мать гордилась бы тобой. Что ты не сломался, пройдя весь тот путь, что... выпал на твою долю, когда ты... был ещё совсем ребёнком. Что ты остался тем,..кто ты есть. Что ты продолжаешь идти, как... бы сложно тебе не было. И что ты уже сделал то, что для многих... было бы просто неосуществимым. Так что не смей говорить, что всё это... было зря! - Она так яростно выкрикивала всё это, давясь своими рыданиями, прижимая меня к своей груди, где гулко билось её сердце в такт каждому её слову. Почему в её объятиях мне вдруг стало так спокойно? Вся моя боль будто начала рассасываться — может, оттого, что я впервые ею с кем-то поделился. Нет. Не с кем-то. - Теперь всё будет хорошо, - тихо произнесла она, плача и гладя меня по голове. - Я обещаю. Я всегда буду с тобой и не позволю ничему плохому больше никогда с тобой случиться... Перед глазами неожиданно всё расплылось от её слов. «Что это?..» Я не мог поверить, что это действительно происходит со мной. Я обещал своей матери, что ничто на моём пути меня не сломает. Но я встретил эту женщину. И она сломала меня. Переломала полностью, но лишь для того, чтобы заново воскресить. В её руках я ощущал себя таким беззащитным, совсем как тогда, в детстве, но это больше не пугало меня. Я всегда знал, что лишь она одна способна полностью меня понять. Принять от и до меня таким, как есть, без прикрас. В этот миг я был таким слабым, я никому бы не позволил увидеть себя таким, кроме неё. Я прижал её к себе ещё ближе, вцепившись в неё руками как в спасительный круг. В этот момент я снова в этой жизни всецело кому-то доверился. Я понимал, что если после такого она меня оставит, то полностью разрушит всю мою жизнь, и я вряд ли когда-нибудь смогу от такого оправиться. Не знаю, сколько мы так сидели, вцепившись в друг друга, пока нас обоих не перестало трясти. - Пойдём. Надо ещё кое-куда заехать. Я встал, аккуратно поддерживая Рену под локоть. Её кожа была такой холодной, что мне стало стыдно, что я не додумался раньше одолжить ей свой пиджак. Накинув его ей на плечи, я повёл её обратно к машине. Она шла, такая притихшая, погружённая в свои мысли. Села на своё место, бледная как привидение. «Наверное, стоит дать ей время всё переварить». Я молча завёл мотор и выехал на автостраду. Буквально через несколько минут мы подъехали к больнице, и нам навстречу вышел Алессио. - Посиди в машине, я быстро кое-что сделаю, и поедем обратно. {Скриптонит - Дома} Я вышел и открыл багажник, а мой старый знакомый махнул нескольким ребятам в белых халатах, которые принялись выгружать коробки и заносить их в поликлинику. - Вы уже были... там? - спросил Алессио, закурив сигарету, после того, как увидел мою спутницу. - Да, были, - я наблюдал за женщиной, которая будто наконец вышла из своего транса и теперь с любопытством рассматривала, что тут происходит. - Рассказал ей? - Да, всё рассказал, - я выдохнул, взял из его рук сигарету, сделал одну глубокую затяжку и вернул её обратно. - Полегчало? - …Да. - Молодец, - он похлопал меня по плечу, выдыхая сизый дым. - А чего в машине то запер? Красоваться не хочешь? - усмехнулся мужчина, весело поглядывая на меня. - Я не для этого её сюда привёз. Но раз уж заехал, то решил сразу всё сделать. Однако женщина естественно не послушалась меня и вылезла из машины, не в силах сдержать своё любопытство. - Приятно снова видеть Вас в добром здравии, сеньорита, - произнёс Алессио, когда Рена подошла к нам. - З-здравствуйте, - неловко поздоровалась женщина, явно не понимая, где она могла встречать этого человека. - А что... Что это за коробки? - обратилась она не понятно к кому, очевидно, надеясь получить ответ хоть от одного из нас. - О, Ваш суженый Вам ничего не рассказал? - Я закатил глаза. - Он вот взял свой родной город под опеку, так сказать. Возит сюда то, что сложно достать — дорогое оборудование, редкие антибиотики, заграничные лекарства, а ещё оказывает гуманитарную помощь малоимущим семьям. Настоящий супергерой, только почему-то этого стесняется. - Просто возьми деньги и заткнись, - прорычал я сквозь сцепленные зубы, сунув в его руку скрученную резинкой пачку банкнот. Алессио весело пожал плечами, а Рена уставилась на меня, открыв рот. «Проклятье, я вовсе не собирался ей это показывать! Теперь подумает, что я строю из себя какого-то подпольного добряка». Будто мало мне было всего этого, видимо, увидев коробки из окон, из домов вывалили дети и с радостными визгами понеслись в нашу сторону. «Дядя! Дядя приехал!» - Вашу мать, только этого не хватало, - процедил я сквозь зубы. Ринальди всё ещё с открытым ртом уставилась на эту детскую лавину, которая облепила меня со всех сторон, будто я был е*учим Санта Клаусом. - Так, мелкие террористы, там в багажнике есть синяя коробка, она вся ваша, только лишнего не хапайте и свалите куда-нибудь с ней по тихой. «Ураааааааа», - с громким криком лавина понеслась к моей машине, а потом как кучка муравьёв понесла свою добычу в чей-то дом, чтобы, видимо, там всё на всех разделить. Женщина наблюдала за этим всем с какими-то смешанными чувствами, и я понял, что пора валить, пока она не понапридумывала себе лишнего. - Ладно, мы поехали обратно. Если что, за мэром там приглядывай. - Ты серьёзно думаешь, что он посмеет что-то за твоей спиной наворотить? - Всякое бывает. Люди у власти, они всегда с гнильцой. - Даже ты? - О, я самый гнилой человек на этом *лядском свете. По крайней мере, это то, что мне папаша каждый день говорит. Алессио усмехнулся и помахал нам рукой, из багажника достали последнюю коробку, и мы сели в машину. Я развернулся и выехал обратно на дорогу, когда женщина, наконец, нарушила затянувшееся молчание. - И часто ты сюда ездишь? - Стараюсь заезжать раз в год. Чаще не получается, да и смысла особого нет. Тем более, я не хочу привлекать к этому месту лишнее внимание. - Прости меня... Я совсем ничего не знала о тебе и сделала какие-то скоропалительные выводы... О том, какой ты человек, и... - Послушай, то, что ты увидела, не отменяет того, какой я на самом деле человек. Это ничего не меняет... - Для меня меняет! Мне стыдно, что я плохо о тебе думала. Будто ты всего лишь бандит, который убивает людей. - А я и есть бандит, который убивает людей, - криво усмехнулся я. - Но ты делаешь это не потому, что тупо хочешь кого-то убить, разве нет? Как сказала твоя мать, иногда чтобы делать хорошие дела нужно больше жестокости, чем чтобы делать плохие. Если бы тебя все не боялись, ты бы не смог обеспечить этим людям спокойную жизнь. - Это капля в море. - Может, глобально — да. Но для этих людей ты реально супергерой. Ты ведь сделал всё это, чтобы никому из этих детей не пришлось пройти то, через что ты прошёл, я права? Разве это не хороший поступок? - Скорее, эгоистичный. - Почему? Я тебя не понимаю. - Потому что... Я пришёл и накрыл их куполом, словно какой-то бог. Потому что я так решил, это моя прихоть. Единицы знают, что я не родной сын Девятого. Но всё же информация может просочиться. И тогда мои враги, те же самые Мельфиоре просто спалят этот городишко дотла. Если же этого не случится... Эти дети привыкнут рассчитывать на «дядю», который им всегда поможет. Вот только однажды им придётся вырасти, и тогда им может прийтись очень сложно в этом мире, ведь подачки им ждать будет больше неоткуда. - Почему ты постоянно пытаешься перечеркнуть весь свой труд? - поразилась Рена моим размышлениям, всплеснув руками от негодования. - Потому что... Я пытаюсь вмешаться в естественный ход вещей. Как ни крути, кому-то суждено жить в нищете, кому-то суждено сдохнуть, кому-то суждено подсесть. Это всё тот же естественный отбор по сути. - А я думаю, что тебе помогли, вытащили тебя из этого места. Ты вырос и вытащил этих людей из нищеты. Эти дети вырастут и вытащат из нищеты ещё больше людей. Таким образом мы и делаем мир лучше. И к чёрту твой естественный отбор и слово «суждено»! Мы сами решаем, какой будет наша судьба. Ты мог сто раз спиться, скуриться, опустить руки и ничего не делать, но ты прёшь к своей цели напролом, и именно это... Именно это так в тебе привлекает и... вдохновляет меня... Я посмотрел на неё, скандирующую свою пылкую тираду. Розовые щёки. Такая милая, что хочется съесть. Мне не хотелось рушить её картину мира, поэтому я промолчал. Зато в голову мне пришла другая идея: - Хочу ещё кое-что тебе показать. - Рена с интересом посмотрела на меня своими блестящими глазами. - Есть одно место. Мы туда сбегали иногда с Симоне. Тебе должно понравиться. - Хорошо, - она так радостно улыбнулась, будто я предложил ей нечто поистине чудесное. - Сейчас только заправимся поблизости. - Ой, а я тогда как раз в аптеку зайду. Дашь мне... немного денег? - неловко спросила она, будто в этом было что-то стыдное. - У тебя что-то болит? - с беспокойством спросил, разглядывая её фигуру, будто обладал рентгеновским зрением. - Нет, ничего не болит, просто кое-что нужно купить. - Давай я сам куплю, скажи, что тебе нужно. - Это женские штучки, - порозовев, сообщила непонятливому мне женщина, комкая подол платья. «Где-то мы это уже слышали...» Впереди как раз замаячила заправка. Я затормозил и, порывшись в карманах, протянул женщине деньги. - Мда, а помельче у тебя нет? - спросила она, разглядывая предложенные купюры. - Всё, что есть. Запасись впрок, - усмехнулся я. - На пятьсот евро? Я пошёл заправляться, а Рена вскоре вышла из аптеки, по пути запивая что-то водой. Она протянула мне сдачу, но я сказал оставить ей её себе. В конце концов, это реально не дело, что ей приходится выпрашивать у меня деньги на свои женские потребности. Правда... Я, конечно, в душе не е*у, чем там женщины занимаются. Ну, в смысле, я в курсе, что у них есть какие-то странные дни, когда они не могут трахаться, но по какой конкретно причине, и что у них происходит в это время, я, если честно, понятия не имел. И всё же, разве ей не нужно что-то, помимо бутылки воды? - Ты не голодная? - опомнился я, взглянув на часы. - Не очень, - ответила Рена, как-то странно на меня поглядывая, будто что-то задумала.