The Cool Dudez Club

      Неделя началась с того, что Джош наконец осознал, что на дворе лето. И на его лице – тоже.       Он ворвался в свой обожаемый магазин, обдавая ещё толком не проснувшихся Эдриана и Райана лучами июньского солнца и своей лучезарной улыбкой. Искренне пожелал им доброго утра, удачного дня и назвал их лучшими на свете работниками. Те в ответ переглянулись, ухмыльнулись и сделали для себя вывод, что их многоуважаемый босс сегодня выглядит как влюбленная школьница. Джош слышал их подтрунивающие перешептывания, но пресекать их шуточки не стал. …зачем? если это поднимает им настроение, то пусть шутят как хотят!       С этими мыслями он резво подскочил к ноутбуку у кассы и подрубил старый добрый панк-рок на весь магазин, чтобы оживить унылое помещение и окончательно взбодрить этих сонных мух.       Клиентов пока нет, можно и развлечься, поэтому он решает немного постучать по барабанам под музыку. И это его «немного постучать» вылилось в то, что он с особым энтузиазмом колотил по бедным барабанам до тех пор, пока его лучшие сотрудники деликатно не намекнули, что от него слишком много шума. В ответ их уважаемый работодатель коротко хихикнул, попросил прощения, и нет, не принялся выполнять свои должностные обязанности. Он принялся дудеть в трубу.       Джош не брался за этот инструмент лет пять, но сегодня вдохновение вывело его из отдела ударных и повело в сторону медных духовых. Однако звуки получились не такими волшебными, какими могли бы быть. Но Джош не расстроился. Он осмотрел инструмент и пришел к выводу, что дело не в его оставленных без практики навыках, а в том, что труба просто сломана.       – Эдриан! Разберись с этим, – весело крикнул он через весь зал, положил инструмент на место и упорхнул обслуживать прибывающих покупателей.       Сегодня Джош не только беспричинно радостен, но и бесконечно терпелив.       Женатая пара с ребёнком долго выбирали синтезатор и отчаянно не могли остановиться на каком-то конкретном. Но Джош без колебаний скакал от одного к другому, проверял каждую клавишу, рассказывал о всех дополнительных функциях, которые ему известны, даже подобрал аккорд на слух, но сам думал: а что бы сыграл Тайлер? В общем, довольные клиенты ушли с огромной коробкой, оставив довольного консультанта с огромной улыбкой.       В этот понедельник Джош бескомпромиссно позитивен.       После обеда в магазин пришел хмурый подросток, который жаловался, что ему продали бракованный товар, а именно: треснувшие барабанные палочки. Джош прекрасно знает, что такое случается. Но только если с остервенением бить по барабанам, или если неуклюже сесть на палочки своей невнимательной подростковой задницей. Джош знает, что пацан обманывает, но доказывать это и спорить у него и в мыслях не было. Подумаешь, палочки. Он с улыбкой заменил «бракованный» товар на целый и добродушно пожелал мальчику успехов в музыке и хорошего дня.       И в такой мажорной тональности шел весь его рабочий понедельник.       Вечером, за пару часов до закрытия, клиентов стало куда больше. И это нисколько не мешает Джошу сидеть с телефоном в руках, пока его сотрудники носятся из стороны в сторону от одного клиента к другому. …и сами справятся       С этой мыслью Джош отправляет очередное сообщение Тайлеру и получает в ответ селфи из туалета с безрадостно высунутым языком и подписью «.ску.чно.». То ли странным образом написанное слово, то ли странным образом влияющее фото подействовало на него, но в желтоволосой голове тут же возникает идея, способная ненадолго развлечь паренька. Джош спешит поделиться ею, и Тайлер загорается тут же.       В следующую секунду двое зашивающихся сотрудников слышат предупреждение босса, что тот закроет подсобку минут на пятнадцать-двадцать, чтобы немного передохнуть. Причем, у его уха телефон, сам он уходит в указанном направлении широким шагом, а по пути, коварно улыбаясь, приказывает кому-то запереться в кабинке туалета.       Надо ли говорить во что вылилось это его «немного передохнуть»?       Понедельник был прекрасен, а вторник - ещё лучше. Хотя, казалось бы, Джош делал всё то же самое, что и вчера: сверкал зубами, работал и был рад новому дню. Но за час до конца рабочего вторника Джош слышит сигналы тревоги из своего желудка. Ведь в порыве жизнерадостности он забыл пообедать, поэтому им было принято решение отлучиться ненадолго, чтобы перехватить чего-нибудь в кафе через дорогу. Вернувшись на рабочее место буквально через полчаса, он первым делом увидел Эдриана у стойки кассы, хотя сегодня даже не его смена.       – Эд? Что ты тут делаешь? - дружелюбно спрашивает Джош, оглядывая сосредоточенного паренька.       – За Мел зашел, – с холодком отвечает тот, листая Billboard, даже не заглядывая в журнал. Всё его внимание обращено в сторону доносящихся звуков электрического фортепиано, – мы с ней в кино собирались, но уже и не знаю…       Джош слегка озадаченно переводит взгляд туда же и примечает две любезно переговаривающиеся фигуры за инструментом, сидящие спиной к ним. Одна из них – хрупкая, маленькая, с пушистыми волосами, – Мелоди, – другая – побольше, мужественная, но изящная, – парень с линиями татуировок на руках. Джош усмехается.       Ответом на вчерашнее скучающее сообщение было не только предложение об обоюдном самоудовлетворении посредством телефонной связи, но и приглашение как-нибудь зайти в магазин, если станет совсем невыносимо. Джош догадывался, что в течение недели Тайлер к нему наведается, но не думал, что на следующий же день.       – Минут пятнадцать уже сидят, – бубнит Эдриан, яростно перелистывая страницы, – хихикают, треплются там про свои до-мажоры. Этим клиентом мог бы и Райан заняться.       – Они просто играют, – уверяет его Джош, с легкой полуулыбкой глядя на то, как Тайлер бегло демонстрирует Мелоди свои навыки в хроматических гаммах. Девушка восторженно и безотрывно наблюдает. Она и сама тесно дружит с клавишами, поэтому её интерес вполне очевиден для Джоша, но не для Эдриана, – не ревнуй, приятель.       – Не ревную я! Просто смотри, какой умник нарисовался, – негромко отвечает он и саркастично добавляет, – ну класс. Они ещё и в четыре руки играют.       – Тайлер! – доносится задорный голос Мел, – бери на октаву выше.       – Да куда уж выше? – смеётся тот.       – Да куда уж выше, – шепотом передразнивает Эдриан и захлопывает журнал, – они уже и познакомиться успели.       – Расслабься. Он не ей глазки строить пришёл, – усмехается Джош, похлопывая парня по плечу и облокачивается на стойку кассы, поворачиваясь к юной барышне, – Мел! Не флиртуй с клиентом, это непрофессионально.       Пианисты тут же отрываются от своего занятия. Мелоди, слегка порозовев, говорит что-то клиенту напоследок и подбегает к своему взволнованному молодому человеку. Джош без лишней суеты следует к Тайлеру. Тот уже наигрывает незамысловатую мелодию, которая, тем не менее, очаровывает своей простотой. Да он и сам выглядит очаровательно. Лицо расслаблено, но взгляд сосредоточен. Длинные пальцы плавно перемещаются по клавишам и с напором к ним прикасаются. Джош знает, насколько приятны эти прикосновения. Он и сам хочет прикоснуться. Борется с желанием дотронуться до волос Тайлера, до его плеч, спины. Оставить мимолетный след своих губ на шее и за ухом. Подцепить зубами мочку, прикусить кожу и тут же затянуть её губами.       Он зажмуривается и коротко встряхивает головой, чтобы вышвырнуть свои мыслишки, пока этот парень извлекает прекрасные звуки из инструмента. Хотя, Тайлер и сам способен издавать звуки прекраснее, в особенности, когда- …так всё. хватит. думай о музыке. о музыке… о музыке… музыка, да.       – Джош, – осторожно говорит Тайлер, не отрываясь от безукоризненной игры, – дыши не так громко, пожалуйста.       Джош с дурацкой улыбкой на лице садится рядом. Своим бедром он касается бедра Тайлера, плечом – его плеча. Разглядывает его лицо и руки с неприкрытым интересом. Тайлер промахивается мимо нот. Он с особым усердием смотрит то на белые клавиши, то на черные, стараясь попадать по нужным из них. Но он фальшивит. Как ни странно, но прилежный вид этого парня возбуждает и веселит одновременно. Поэтому Джош за долю секунды решает передать свои смешанные чувства и Тайлеру тоже. Он плавно опускает руку на его колено и проводит ею вверх по внутренней стороне бедра. Тайлер прекращает играть.       – Что ты делаешь? – неловко посмеиваясь, произносит он.       – А на что похоже? – или Джошу показалось, или он и правда промурлыкал эти слова. В любом случае, в ответ Тайлер ухмыляется и без следа неловкости говорит:       – На непрофессиональное поведение с клиентом.       – А клиент против? – нет, ему не показалось. Он и правда мурлычет. На этот раз Тайлер не ответил ему, но его взгляд, блуждающий по лицу и слегка закусанная ухмылка сказали всё за него.       – Кхм, – послышалось за спиной, – я дико извиняюсь.       – Ааагх… что опять, Эдриан? – Джош поворачивается к своему лучшему сотруднику, попутно сжимая бедро "недовольного" клиента.       – Мы пойдем, ладно? – отвечает тот, заметно краснея, – там... ну. Никого.       – Ага, идите, – чётко отвечает Джош, ослабляя хватку, и слышит громкий выдох Тайлера, – я ещё.. эм, немного побуду и.. идите уже.       Парнишка кивает и спешит к своим коллегам, которые даже не пытаются скрыть любопытства в своих глазах. Эдриан что-то говорит своим сослуживцам, и все они тут же хватают свои пожитки, с улыбками машут руками на прощание и вылетают из магазина под звон колокольчиков.       Надо ли говорить, во что вылилось это его «немного побуду»?       Нет, никто не торопился в подсобку, после того как свет в основном помещении погас, а табличка перевернулась на «закрыто». И нет, никто никого не толкал на диван и не садился верхом. Никто не стонал в подсобном помещении и никаких ударов кулаком о стену тоже не было. Нет, этот рабочий день Джоша не закончился тем, что он кончил. Он такими глупостями не занимается. Он более-менее взрослый человек, почти двадцати шести лет, со своей долей в бизнесе.       Конечно, он занимался такими глупостями. И не важно, сколько ему там лет и какая у него доля и где. Особенно, когда в рюкзаке Тайлера предусмотрительно припрятаны все те вещи, обычно обитающие в верхнем ящике его прикроватной тумбочки.       С работы Джош ушел позже обычного, а до дома его подвёз Тайлер. Заходить он не стал, ссылаясь на усталость, но зато, прежде чем выпустить пассажира из машины, он поцеловал его. Джош поднимался на свой этаж с идиотской улыбочкой на губах и думал, что, вероятно, он и правда выглядит как влюбленная школьница. Ну и пусть. Ему плевать, как он выглядит. Ему даже всё равно то, спит с кем-то ещё Тайлер или нет. Думать об этом неприятно, но подсознание шепчет ему, что об этом не нужно волноваться.       До позднего вечера он пребывал в самой настоящей эйфории. Снова переписка с Тайлером, договоренность о встрече завтра после работы и традиционные шутки про "не-свидание".       Шутки шутками, эйфория эйфорией, но после десяти вечера звонок на его телефон резко опустил Джоша с голубых небес на бренную землю. Входящий вызов: МАМА.       Не сказать, что его передергивает каждый раз, когда ему звонит мать, но и в дикий восторг эти звонки не приводят. К стыду своему, он нечасто разговаривает с членами своей семьи. Он любит своих младших сестёр и брата, мать и отца. Уважает их и чтит, но некоторые черты его характера не способствуют поддержанию теплых отношений. Хотя, так было не всегда, но последние пару лет никто из родственников без особой надобности с ним не связывается.       Даже мать. Предыдущий их разговор состоялся в тот период, когда Джош только переехал к Брендону. Тогда его мать мягко намекала ему, что в двадцать пять лет пора бы посерьезнее относиться к отношениям и к своей жизни в целом. Тогда они сошлись на том, что он «просто поссорился с девушкой», «временно ночует у друга» и «ведет себя безответственно и недальновидно». Последнее было сказано не в обиду, а так, как напоминание. «Спасибо, мам».       Вот и сейчас намечается не самый приятный разговор, учитывая, что Джош лежит на диване и вторую минуту смотрит на дисплей телефона, где большими буквами настойчиво светится МАМА.       – Привет, мам, – осторожно отвечает он, надеясь, что ему не прилетит комментарий о его нерасторопности.       – Здравствуй, Джошуа, – спокойно отвечает мать. Джошуа… Джошуа… ох чёрт. что я натворил на этот раз?       – Как дела? – аккуратно говорит он, прощупывая почву.       – Хорошо, – глухо отвечает она и вздыхает, – у тебя?       – Тоже, – коротко отвечает Джош и кривится. Они хоть и общаются не так часто, но всё же мать более энергичная от природы женщина. Она редко начинает разговор с формальностей, предпочитая переходить сразу к сути. Она тяжко вздыхает.       – Я днём звонила Беттси. Поздравляла её с днём рождения, – а вот и суть. Упоминание бывшей, которую он видел буквально на днях, вызывает в нем первобытное чувство тревоги и приближающейся опасности, – мы поговорили, и она сказала, что вы виделись.       – Да, – как можно нейтральнее отвечает он, – виделись.       – И почему я, твоя родная мать, узнаю о том, что вы окончательно разошлись, от неё? – твердо спрашивает женщина, – не от сына. А от неё?       – Эмм… прости, я… был занят, – отвечает он и морщится от несуразности своего ответа.       – И чем, позволь спросить? Волосы красил? Нос прокалывал? По пьянкам-гулянкам шарахался?       – Ну мам.       – Совсем потерялся, – отрывисто кидает она, – ты с Эшли когда в последний раз разговаривал?       – Эм… ну… где-то месяц-полтора назад.       – А виделись вы давно? – строго спрашивает мать. Джош не отвечает, понимая, что да, он давно не виделся со своей младшей сестрёнкой, – Джош! Живёте в одном городе, неужели нельзя хоть как-то общаться?       – Ну мам. У неё последний год в колледже, а я постоянно на работе. И потом, мы тут бизнес расширяем, – оправдывается Джош, – я правда совсем замотался. И должен был позвонить тебе, но просто времени ни на что не остается, поэтому-       – А на мальчика своего у тебя тоже времени нет?       Если бы у грома был человеческий голос – это был бы голос его матери, которым она произнесла эту фразу.       Джош резко садится на диван. В эту самую секунду реальность обрушивается на него, и появляется ощущение, будто он непозволительно долго спал, а голос его матери сработал как запоздалый будильник.       – Откуда ты-       – Элизабет сказала, что видела тебя с… парнем.       – Это просто приятель.       – Не ври мне, Джошуа. Ты знаешь, что я имею в виду.       Он знает, что хочет от него мать: подтверждение слов бывшей почти невесты, а лучше – их опровержение. Но он молчит.       – Это правда? Объяснись, будь добр.       Мысли в его голове начали накладываться одна на другую. Что сказать? Стоит ли пытаться обратить слова Бетт в свою пользу? Но не станет же он делать из неё дурочку и сетовать, что она, этакая глупышка, всё неправильно поняла. Или станет? Её же никто не просил влезать в то, что её теперь никак не касается. Никто её за длинный язык не тянул.       – Джошуа?       Или может сказать всё, как есть? Сказать, что в двадцать пять лет он признал себя в качестве представителя сексуальных меньшинств? Что теперь он никогда не женится на девушке, и его консервативные родители могут перестать ждать от него внуков. Может, сразу добавить, что он уже пять лет не ходит в церковь, а слово «Библия» больше ничего для него не значит?       – Джош!       Или гордо провозгласить, что его благочестивой матери не стоит бояться за падшую душу её сына. Потому что в аду, если он есть, для него уже зарезервировано отдельное место в котле для таких, как он. Он может лишь попросить мать помолиться за него. Хотя, скорее всего, и просить не придётся. Ведь если он скажет своей добродетельной матери всё, как есть, то она лишь устало произнесёт: я помолюсь за тебя, Джошуа. И повесит трубку. Позвонит ли эта благопристойная женщина своему сыну-гею после этого?       – Джош.       – Что.       – Ещё раз спрашиваю тебя, – негромко говорит она, – это правда?       – Что именно?       – Что ты бросил Беттси ради… ради какого-то… мальчика.       – Что? Это она тебе так сказала?       – Не важно, что она сказала. Мне больше интересно, почему ты молчал.       – А что я должен был сказать? Привет, мам, твой старший сын – гей? Ты это хотела бы услышать?       И он прекрасно знает, что это едва ли не самая последняя вещь, которую его мать хотела бы слышать голосом сына из трубки. Видимо, поэтому она молчит и растеряно дышит. Они оба.       Не так он себе это представлял. Не по телефону – это во-первых. Не на повышенных тонах – это во-вторых. И в-третьих: он не готовился к серьёзному разговору и сейчас рискует наговорить сгоряча того, за что потом будет стыдно. Он сам с собой-то еле как договорился, близкие друзья узнали обо всём по чистой случайности, но разговор с матерью не должен был состояться в таких условиях.       Это только кажется простым. Просто издавать последовательные звуки, формируя из них слова. Просто стоять и смотреть в глаза матери или, как в его случае, сидеть и слушать её голос после сказанного им. Просто наблюдать реакцию родителей. Просто. Но так только кажется.       – Джош, – осторожно говорит мама, – ты запутался. Это просто такой период.       – Период? – он сдвигает брови и не уверен, правильно ли он понял слова матери, – а ничего более банального ты не могла сказать?       – Это может и банально, но подумай. Может тебе просто скучно? Такое по молодости бывает.       – То есть… по-твоему… я так развлекаюсь, – безрадостно усмехается он, ощущая как по очереди сжимаются его внутренности, – но я не подросток. И это точно не то, что ты называешь "такой период". Это не эксперименты ради развлечения.       – Джош, я не хочу с тобой ругаться, – искренне говорит она, – я желаю тебе добра, ты знаешь. И тебе нужно время, чтобы разобраться, и помощь. Сходи в церковь.       – Куда? Ты вообще слушала, что я тебе говорил?       – Джош, я-       – Ты сама сказала, что я молчу. Теперь говорю, а ты будто и не слышишь.       – Я слышу, всё прекрасно слышу, – мягко говорит она и твёрдо продолжает, – и ты послушай свою мать. То, что ты разорвал отношения с приличной девушкой – это очень безответственно.       – При чём здесь-       – Послушай. То, что ты снова живешь с Брендоном – это огромный шаг назад. Ты это понимаешь? И твой этот внешний вид, насколько я могу судить по словам Беттси, это… Ты ведь понимаешь, что ведёшь себя именно как подросток? Эти твои странные отношения с… это не то, что мы с отцом для тебя хотели бы. Джош, ты запутался. И мне очень тяжело об этом говорить.       – А мне не тяжело это слушать? Я не запутался. Наоборот разобрался. И наконец-то понял, кто я и что из себя представляю.       – Тебе сейчас так кажется, – утвердительно говорит мать, – но подумай о том, что дальше? Тебе скоро двадцать шесть, не забывай. Пока ты можешь себе позволить всякие глупости, но дальше? В твоем возрасте пора думать о серьёзных вещах. Семья, дети. Это не шутки, Джош. Я это к тому, что пока с этим парнем у тебя не зашло слишком далеко – одумайся.       Слишком далеко. Он хотел бы спросить, что его мать вкладывает в это понятие. Но подсознательно чувствует, что её ответ его только разочарует. Тут два варианта: либо она имеет в виду физическую близость, либо зачатки моральной привязанности. К сожалению, и то, и другое уже случилось.       – Джош? Не зашло, так ведь? – обеспокоенно спрашивает мать. Её голос немного сорвался в конце, и это не помехи в телефонной связи. Она не слышит ничего в ответ, и это тоже не перебои в работе мобильного оператора, – Господи, Джош… это же…       – Мерзость? Так в твоей Библии написано?       Она не отвечает.       – Что ж. Значит, твой сын мерзкий.       – Джош, – полушепотом произносит мать, – может ещё не поздно? Все совершают ошибки и все мы не без-       – Это не ошибка, мам, – сквозь зубы говорит он. Терпение его оказалось не бесконечным, – это просто я. Такой есть и таким был. Мерзким, да, если тебе так привычнее. И мне никогда не нравилось то, что было с Бетт. Во всех смыслах. Но мне, чёрт возьми, нравится всё, что есть у меня с этим… как ты сказала? Каким-то мальчиком? Только это не какой-то мальчик. Это взрослый парень, которому нравятся взрослые парни. Как и мне.       – Джош…       – Что? Мне нравится этот парень, да! Нравится трогать его, прижимать к себе, целовать и делать с ним всякие вещи, которые ты и твоя грёбаная церковь называете мерзкими!       – Господи…       – Что «Господи»? Это твой Господь сделал это со мной! Ему спасибо скажи! И передай от меня, пусть идет нахрен! Потому что не об этом я Его просил! Я, блять, молился, чтобы Он забрал эту херню обратно! И Он услышал? Нет! Никто и никогда меня не слышит!       Джош резко замолкает. Сердце бьется о рёбра, будто пытается нанести ему травмы. Воздуха не хватает, а тот, что поступает в лёгкие, только отравляет. Он сдерживает какие-либо звуки со своей стороны, пока каждый мускул на его теле мелко подрагивает, а глаза начинает жечь.       Он никогда не говорил со своей матерью таким образом, и теперь ему стыдно. Его с детства учили: почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле. Одна из десяти заповедей. Закон Божий, если угодно. Этому учили всех хороших мальчиков и девочек, и в тот момент одному только Богу было известно, что из них вырастет. Богу, которого для Джоша уже и не существует, ведь тот отчаянно игнорировал этого запутавшегося мальчика многие годы.       – Скажи что-нибудь, мам, – шепчет он, уже и не надеясь услышать ответ. Но всё же слышит. Тихий и смиренный.       – Я помолюсь за тебя, Джошуа.       Сердце разбилось о ребра. Легкие отравлены. Глаза жжёт так, как не жгло последние лет семь. …спасибо, мам.       Он, не дожидаясь гудков, сжимает телефон в руках и кидает его в стену, наблюдая за тем, как тот разлетается на несколько частей.       Джош чувствует себя также. Его бросили в стену, которую он строил внутри себя всю сознательную жизнь, и через которую лишь недавно осмелился перелезть. Но вот он лежит на диване, обхватив коленки, будто пытается не дать треснувшим частям самого себя разлететься.       Он снова чувствует себя как в четырнадцать лет, когда лежал в темноте своей комнаты и как мантру повторял про себя строки из той самой Библии. …не ложись с мужчиною, как с женщиною, это мерзость. …если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них.       Тогда было страшно. Ведь ребёнком эти строки из Левита воспринимались им буквально. И все те странные, противоестественные мысли о других мальчиках – это были лишь пугающие знаки, указывающие на угрозу смерти. Но тогда было не поздно, и ему казалось, что он справится. Однако сейчас все те мысли не просто образы и картинки в его голове. Это стало тем, что его самые близкие люди называют мерзостью, опираясь всего лишь на книжку в чёрном переплете с золотыми буквами на ней.       И поэтому больно, хоть он и понимает, что не стоит верить всему написанному в Библии. Но как убедить в этом тех, кто в идеале должен понимать и принимать его любым? Кто должен поддерживать любой его выбор. Кто должен помогать проходить через трудности. Он уже не ребенок и сам понимает, что никто ничего ему не должен. В идеале – может быть. Но на деле всё по-другому: его не слышат и не воспринимают всерьёз, а его чувства запросто именуются "периодом" и "не тем, что мы хотим для тебя". Прибавить к этому сложившиеся предубеждения и предрассудки и вот она – реальность. И ему кажется, что с ней уже не справиться.       И почему это вообще происходит? Почему именно с ним?       Неужели за это и правда следует предавать смерти?       Неужели мать считает, что её родной сын такого заслуживает?       Считает ли так отец? Нужен ли его отцу такой сын?       Мозг – странная вещь иногда. Беспощадный генератор противоречивых мыслей. От перенапряжения срабатывает предохранитель, и мозг на время отключается, тем не менее не прекращая вырабатывать образы.       Джош проваливается в сон.       Даже во сне ему страшно. И больно. Но не столько внутри, сколько снаружи. Ведь он горит. Его кожу разъедает пламя, обрушенное с небес вместо дождя. Он не единственный в огне. Вокруг него много таких, как он. Все они кричат в ужасе, но от него ни звука. И Тайлер с ним. Полыхает. Его глаза красные и он ухмыляется, слушая вопли, проникающие раскаленными иглами под кожу. Языки пламени беспощадно обжигают его, но он будто и не замечает этого. Что-то говорит. Шепчет, и Джош его слышит. Мерзость, – говорит он, – мы преданы смерти.       И кровь их на них.       Утро. Среда. Джош просыпается резко. С глубоким вдохом, а значит, он снова не дышал во сне некоторое время. Такое бывало раньше, но он уже и забыл, как это. Он проспал чуть больше положенных восьми часов, но он разбит. Как и его телефон.       Все те библейские картины из его сна преследуют всё утро. Весь день ему мерещится запах гари, и он будто слышит те истошные вопли сквозь приглушенную музыку в магазине.       Джош не выходит сегодня в зал к клиентам. Не улыбается. Не притрагивается ни к одному музыкальному инструменту. Нет желания никого видеть вокруг себя в радиусе ста метров, поэтому он в подсобке. Сказал, что отдохнет там час, может два.       Никто не пристаёт с расспросами, но Мелоди всё же советует ему пойти домой, ведь выглядит он болезненно.       – Нет, – говорит он, даже не глядя на доброжелательную сотрудницу.       Через несколько часов она заходит к нему снова. Он всё так же лежит на маленьком диване и рассматривает его обивку, слушая свои мысли и иногда зажмуриваясь, чтобы глаза не начинало жечь.       Она спрашивает, выйдет ли он в зал, ведь пришел Тайлер.       – Нет, – отвечает он, зажмуриваясь.       – Но я уже сказала, что ты здесь.       – Теперь скажи, что меня нет, – он не хочет, чтобы этот парень видел его таким жалким.       Она не спрашивает больше ничего, а лишь послушно передаёт слова босса.       За сутки он ничего не ел и упорно игнорировал сигналы тревоги своего желудка. Точнее, они весь день подавлялись другими тревожными сигналами. Но дома он постарался от них отвлечься. Всё же сделал себе чашку кофе и сел за сто второй просмотр "Бойцовского клуба", но его начало лихорадить, ведь главных героев его любимого фильма зовут Тайлер.       Около десяти вечера домой приходит Брендон. Друг улыбается до тех пор, пока не видит Джоша, лежащего на диване в мрачной тишине широкой гостиной. Брендон спрашивает о том, почему он весь день не доступен как абонент.       – Сломан, – отвечает Джош, имея в виду не только телефон.       Брендон смотрит на друга и понимает, что тот не хочет видеть никого вокруг себя в радиусе тысячи метров. Уходит к себе, оставляя его наедине с собственным голосом в голове, который говорит ему странные вещи.       В основном о том, что может стоит задуматься над словами матери? Может, всё это и правда только временное помешательство, а те эмоции, которые вызывает в нём Тайлер – всего лишь иллюзия? Может, все его терзания – это самообман длинною в многие годы? Он же как-то жил с этим до сих пор. И проживет с этим дальше. Вернется к нормальной жизни. Одумается. Найдёт подходящего человека. Подходящую. Постарается не навязывать себе странные мысли. Постарается отвязаться от странных чувств. Будет сложно. Но, может, он справится?       Среда. Поздний вечер. Почти четверг. Раздается звонок в дверь. Затем шаги и громкий голос Брендона, вырывающий Джоша из болота собственных размышлений.       – Чувак, какого хрена ты тут забыл?       – Я тоже рад тебя видеть, – слышит Джош, – я зайду?       Он знает этот голос. Но сейчас не время и не место, чтобы этот человек был здесь. Не ночью посреди рабочей недели.       – А… проходи, – растерянно говорит Брендон и захлопывает дверь. Джош встаёт с дивана и идет на звуки.       – Даллон? Ты откуда? – хрипит он, глядя на измотанного друга.       – Вы от меня в восторге, я так понимаю? – тот вяло улыбается и проходит в гостиную под недоумевающие взгляды его друзей, которые направлены главным образом на сумку в его руке. Даллон садится с краю на диван Джоша, оставляя вещи на полу, поднимает на товарищей взгляд и читает их немой вопрос, – Бризи меня выгнала.       – Что? – за двоих спрашивает Брендон.       – Указала мне с вещами на выход, – поясняет он и несильно толкает сумку ногой. Смотрит на переглядывающихся друзей, которые не знают, что и сказать, – сегодня переночую у вас. Не против?       – Нет… не против, – пожимает плечами Брендон, а Джош только кивает. Парни садятся на диван. Брендон рядом с Даллоном, которого негромко спрашивает, – и что ты натворил?       – Я? – брови Даллона лезут наверх, но не от недоумения или удивления. Он будто за секунду до развернутого ответа осознает всю его абсурдность, – ну, если вкратце: я, оказывается, инфантильный, не уверенный в себе латентный гей.       – Ты? – на этот раз за двоих недоумевает Джош.       – Весело, правда?       Никто ему не отвечает. Но и не надо, ведь никто и не веселится. Ни у кого даже тени улыбки на лице нет, ведь оба парня понимают: у их женатого товарища произошло что-то не шуточное, раз супруга в столь поздний час выставила его за дверь.       – Я бы рассказал вам поподробнее. Но уже поздно, – вздыхает Даллон, – и я устал. Давайте спать. Завтра на работу.       Брендон кивает, ободряюще хлопает пару раз по его спине, пока Джош разглядывает свои искусанные ногти и жует губу. Он хочет поддержать друга, но сам понимает, что от него сейчас толку мало. Да и Даллон не выглядит так, будто настроен на душевные разговоры на ночь глядя. Поэтому Джош как всегда молчит. И если в начале недели на его лице резвилось лето, то теперь оно уступило место беспросветной осени.