defective

Медленно очищая яблоки от едва зеленоватой кожуры, внимательно наблюдая за тем, как кисловатый серпантин закручивается в причудливую фигуру и падает в мусорное ведро, словно детская невинность после первого же подросткового потрясения, представляющее собой неудачную влюблённость или жестокую критику, как бы доказывающую, что ты не настолько-то и превосходен, Юнги представляет себя в качестве кого-то значимого. Тишина в доме настолько реалистична, что замечаешь буквально каждый недостаток вокруг: капающий кран, пару дыр в мусорном пакете, пыль на дверце холодильника, старый запах шерстяных носков и бесконечную деструкцию по одному и тому же поводу. Каждая комната промерзает тонкими и прозрачными инеевыми цветами, придавая каждой стене и поверхности первозданно подходящий вид, внушая Юнги эту холодную эстетику совместного одиночества. Обрекая себя жизнью с человеком, который, как позже оказывается, совершенно тебе не пара; который старается понимать, но не может; который заставляет вести самого себя по-другому, но это выглядит настолько дерьмово, что провоцирует только морщиться, ты обрекаешь двоих страдать от одиночества. И всё потому, что ощущение чего-то странно чужого, странно отдалённого, странно неполноценного начинает думать за двоих, сковывая их цепями привязанности и бездонной ямой вместе пройденных и исправляемых трудностей совместной жизни. А ведь бескорыстные люди реже страдают от депрессии. Странная радость доставляет им возбуждение от удовольствия намного ярче и цветастей, чем тепло щиплющее чувство превосходного эгоизма. Если же добродетель даёт человеку неповторимые ощущения счастья, то каково же живётся тем, кто отличается от адекватно нормальных людей неисправимым браком? Они задыхаются от волнения и неспособности высказаться, от слабости быть услышанным. И из-за этого невольно превращаешься в эгоиста, загнанного в эллипс комплексов. Юнги ненавидит эмпатов. Эти добродушные сволочи вечно пытаются засунуть свой нос туда, куда не надо; вечно стараются помочь, якобы подбадривая ненавистными фразами о понимании; вечно раздражают навязчивой мимикой. И всякое такое. Амбивалентность помогает человеку видеть мир таким, какой он есть, и в таком мышлении таится большая ценность. Настолько большая, насколько велика ненадёжность данного явления. Если эмпатию синхронизировать с высокой амбивалентностью, то Юнги попросту сойдёт с ума. Хосок является одним из тех, кто очень быстро принимает решения и не имеет таланта чувствовать боль другого человека. Его это даже обгладывает время от времени. Но высокий уровень независимости от внешних факторов позволяет не погружаться в подобные мысли и просто идти дальше, даже если позади падает близкий человек, хватаясь за ткань одежды, словно за кожу, стараясь оттянуть, растянуть, оторвать, лишь бы избавиться от боли. Неприятные ощущения дают многочисленные пощёчины, выбивая хоть какие-либо эмоциональные реакции, хватают за воротник, вытряхивая чёрствость, словно из половика пыль. Но всё бесполезно. Хосок считает, что слабости сделают его только хуже, а совершенствование – это всё. На первый взгляд порядок вещей кажется структурно идеальным, и гармония между двумя людьми обязана просто ликовать от восторга. Нарезав яблоки кубиками, сбрызнув их лимонным соком, чтобы мякоть не успела потемнеть, Юнги начинает взбивать яйца с сахаром, раскалывая тишину, уже синевшую от статичного состояния удушения. Входная дверь отпирается и тут же запирается. Мин чувствует тонкий запах горько-сладкого парфюма, успевшего ураганом пронестись по маленькому дому. Хосок устало проводит рукой по каштановым волосам, зачёсывая их назад, и кидает хмурый взгляд в проём, ведущий в кухню, где меланхолично передвигается знакомая фигура. На несколько минут Юнги перестаёт бренчать и внимательно вслушивается в любой шорох, происходящий за его спиной или в другой комнате. Хосок разувается и проходит в гостиную, совмещённую со спальней, не здороваясь. Повернув голову, Мин как бы старается уловить, заметить, предотвратить. Пытается понять без слов. Чон открывает шкаф с одеждой, окидывает его взглядом, позже будто отстраняясь. Сев на пол, он методично начинает разжигать камин, чем вызывает в голове Юнги один и тот же упрёк, повторяющийся как бегущая строка. Недавно засорившийся дымоход не позволял этому дому сиять светом карамелизированного сиропа со вкусом миндаля. Скопившаяся сажа была существенным препятствием для дыма, поэтому камин нельзя было разжигать. - Ты так и не прочистил дымоход, - выглядывая из-за косяка, Мин впечатал огрызок своего ворчливого недовольства в хладнокровно печальное лицо Чона. Хосок не стал отвечать лишь потому, что предложение было сказано с утвердительной интонацией, будто Юнги только что собрался в очередной раз кольнуть в чьи-то ошибки, дабы вновь попытаться самоутвердиться. Казалось, Чон просто устал притворяться, что его всё устраивает; устал быть для Юнги кем-то не тем; устал тормозить из-за утверждения, что его сожитель – всего лишь большое скопление бесполезности. Подкинув пару дровишек, чуя лёгкий запах угарного газа, Хосок вновь подошёл к шкафу, доставая чемодан и дорожную сумку, педантично распределяя аккуратно сложенную одежду по категориям, визуально отдирая её от другой скомканной одежды, вечно помятой, вечно любимой Юнги, продолжавшего месить тесто, добавляя в него муку. Сейчас он старается заглушить, заткнуть уши невесомостью. И причина тому - неумение быть небезразличным к чему или кому-либо. Молчание продолжало издавать указы направо и налево, будто манипулируя прозрачными кукловодческими нитями. Мин делает вид, что давно смирился, больше никак не комментируя посторонние звуки, выравнивая липкую консистенцию с яблоками по форме, смазанной маслом. - Мне нужно как-то попрощаться? - с усилием разрывая плотную пелену застоявшихся ценностей, Хосок вновь зачесывает волосы и мягко гладит словами Юнги по спине. - Сто двадцать градусов на тридцать минут. Не забыть бы, - закрыв дверцу, продолжая сиять безразличностью, Юнги подошёл к раковине, чтобы вымыть руки. - Всего хорошего. В артериях будто застревают кусочки застывших чернил. Голова от боли вот-вот раскрошится, не оставляя и следа от каких-либо мучений и терзаний. Мин считает себя бракованным газовым баллончиком и вечно сравнивает свою систему характера, выстроившуюся из неудачных черт, дефективной. Это походит на то, как он хотел бы защитить себя или свои нравы от нападающего, хотел бы высказать всё своим обидчикам, ядовито выделяя все тонкости интонацией и мимикой, но чёртово сопло закупорилось, а клапан и шток попросту нерабочие, будто бы так и надо. Невыразимо обидно, но что же делать? Моральное насилие для Юнги стало чем-то неотъемлемым, чем-то слегка любимым. Календарь некрасиво гласит о том, что завтра Рождество. Соседние дома светятся огнями, декоративными атрибутами. Люди с весёлыми лицами готовятся к празднику, обнимаются и дарят друг другу какое-то странное счастье. А у Юнги его пятое одинокое Рождество. Отойдя от окна, слегка нахмурившись от горького запаха, всё явственней распространявшегося по дому, Мин переодевается в тёплую толстовку, кидает в рюкзак немного вещей и кошелёк, перед этим неаккуратно запихав туда купюры из копилки, и выключает везде свет, оставляя только один маленький фонарик духовки. От Хосока в этом доме остался только тонкий плетёный браслет, подаренный ему сестрой ещё в детстве. Благополучно не выключая духовку, зная, что сюда ещё кто-то вернётся, Юнги одевается и запирает дверь с улицы, быстрым шагом направляясь в сторону центра города. Погода стоит приятная, влажность воздуха радует своей умеренностью, а ветра практически нет. Мин провожает машины взглядом, чувствуя в ногах лёгкую усталость. До центра ещё далеко, и время непоправимо ускользает, словно назло. Остановившись, вглядываясь в огни города, Юнги осознаёт абсолютно точно, что теряет свою индивидуальность. Не то чтобы люди его не видят. Он сам себя не замечает. И неужто нужно быть в этой жизни кем-то, чтобы не считать себя одним сплошным дефектом? Глупости какие-то. Выдохнув через чёрный шарф, Мин резко трогается с места и бежит, глотая чистый снежный воздух, насыщая себя окружающими эмоциями всё больше и больше. Слабые мышцы дают о себе знать, казалось, будто правое колено сломается от напряжения. Лёгкие разрываются, а голова кружится. Всё это причиняет огромнейший физический дискомфорт, с которым Юнги с детства не дружит, но, как нельзя кстати, именно это наполняет его чувством, что ему не всё равно. Добежав почти до центра, Мин останавливается, чуть не кувыркнувшись в ближайший сугроб. Ноги его практически не держат, а глаза слезятся. Он слышит громкие звуки, доносящиеся в паре кварталов отсюда. Слышит, как смеются люди. Слышит, как они наслаждаются своим существованием. И чтобы им не мешать, он решает выбрать именно то место, куда его привела интуиция. Поднимая голову, Юнги видит вывеску заведения, по дизайну напоминавшего бар. - Ну, что же, надеюсь, что там будет хотя бы одно свободное место. Сняв шапку, шагая дрожащими ногами, Мин смеётся над собой. Ему чуждо всё то, что сейчас происходит: вся эта атмосфера, эти поступки, запахи, мысли. И этот тёплый запах алкогольных напитков, ласково поглаживающий его замёрзшие щёки, стоит ему только войти в помещение. Как и ожидалось: никто не обращает на него взор, будто подавая на блюде очередное доказательство того, что Юнги попросту не существует. Но выбор сделан, и Мин проходит к самому бару, устраиваясь на свободном стуле. Перед глазами туда-сюда маячит парень, ловко расставляя кучи бутылок по местам и вновь набирая других, в скоростном режиме мешая коктейли, либо разливая алкоголь в чистом виде. Назло Юнги, конечно же, его улыбка не казалась никому заезженной и выдавливаемой, словно сок гнилого лимона. Классические «здравствуйте-до свидания» приобрели иной смысл, а поздравления о грядущем празднике были не такими омерзительными, как от других людей. - Я покажусь тебе, как мне кажется, дико банальным, но ты хмурый, - с довольным лицом, будто наслаждаясь бархатисто поющим Фрэнком о том, как он будет дома на Рождество, бармен кидает свой внимательный взгляд на Юнги. - Да неужели? А мне думалось, чего же ко мне так мало внимания, - услышав громкий смешок и будто невесомые звуки растягивающейся улыбки, Мин сам невольно улыбнулся на такую реакцию. - Только если ты думаешь, что у тебя сейчас всё будет как в кино, то ты явно ошибаешься, - двигая по стойке бокал с янтарным алкоголем, он отвлекается лишь на секунду. - Ваш виски, пожалуйста… Так вот. Я не буду тебе тут лечить о том, как жестока эта жизнь, невнимательно слушая твои банальные проблемы. - Тогда просто сделай мне глинтвейн, - Юнги буквально слышал этот тупой звук несовершённого нажима и треск клапана. - Ммм, банально, - опираясь о стойку, бармен в чёрном свитере щурит глаза и поджимает губы, будто экспромтом что-то обдумывая. - Не знаю, как тебя потрепали, что ты пьёшь эту гадость, но выглядишь ты так, словно съел несколько ложек корицы. Опустив взгляд на бейдж, Юнги про себя читает имя бармена, наивно не зная, что ещё ему выпить под Рождество. Ему бы умыться, причесаться, надушиться и переодеться. Да только не поможет. - Тогда что ты можешь мне предложить вместо отказа от ложной проницательности к моим проблемам и глинтвейна, Тэхён? - получив всю ту же широкую улыбку в ответ, Мин чувствует, как его щёки и без алкоголя немного краснеют. - Как же я могу залезть в твою голову, чтобы знать, что ты хочешь? - на момент Юнги кажется, что в этой фразе намного больше смысла, чем бармен в него вкладывает. - Хотя. Есть один вариант, но ты будешь мне потом должен бутылочку чего-нибудь крепкого. Пользуясь затишьем, пока гости распивают напитки из своих бокалов и беседуют на различные темы, начиная с украшения дома и подарками, заканчивая ошибками в политических системах, Тэхён берёт в одну руку баночку из ряда специй, а в другую большую столовую ложку. Открывая и вдыхая пряный запах, от которого чешется нос, он набирает полную ложку корицы с горочкой. - С наступающим, - будто делая тост, бармен зажмуривается и съедает часть содержимого баночки, слизывая остатки языком с щёк и нёба. - Надеюсь, что выгляжу сейчас примерно так же, как и ты, - еле проглотив и сморщив лицо, Тэхён поворачивается спиной к Юнги, доставая с полок нужные бутылки. - Дерьмово ты выглядишь. Сказав с долей доброй усмешки, Юнги успевает заметить, что такой поступок весьма глуп и совершенно несвойственен амбивалентному мышлению. А ещё он видит, насколько люди могут быть не похожи друг на друга. И насколько индивидуальность важна для каждого индивидуума. Наблюдая за ловкими движениями рук бармена, за тем, как его мимика становится всё мягче и мягче, он выделяет для себя, что тот абсолютно не похож на Хосока, который сейчас дико злится на беспечного Юнги, оставившего духовку включённой. Народ на улице начинает постепенно расходиться. Свет фонарей становится ярче, отбрасывая всё меньше теней, делая улицы будто бы чище. Воздух насыщается влажностью рождественского утра. В нём витает некое волшебство детства, что ты проснёшься через пару часов и побежишь к ёлке, искать свои подарки среди кучи других. Но ведь Рождество – это не только подарки. Да, Юнги вспоминает один из своих любимых фильмов, продолжая фразу, что Рождество – это тепло сердец. И каждому сломанному баллончику нужен ремонт. Сидя на крыше чужого дома, поедая чужой яблочный пирог с корицей и мускатным орехом, ощущая под собой тепло чужих вещей, Юнги чувствует себя как нельзя к месту, как нельзя важным и не таким дефективным. Мороз рассвета покалывает холодные щёки, а цитрусовый пунш греет изнутри, опьяняя горьковатым привкусом. - А ещё я занимаюсь на досуге ремонтом всякой техники и мелких вещей, - Тэхён продолжает ненавязчиво рассказывать о своих увлечениях, отвечая на краткие вопросы Юнги. - Газовые баллончики умеешь чинить? - с полным ртом пирога, Мин задаёт тихий, но, вроде как, важный вопрос. - А у тебя что-то сломалось? Проглотив и отпив очередной глоток из термокружки, Юнги задумчиво улыбается, вглядываясь в небо, разбавленное у горизонта белой и голубой гуашью. - Сломалось? - всматриваясь в искренне внимающие глаза и ласковость черт лица, Юнги громко смеётся. - Да нет, глупости какие-то.