Жизнь после смерти

Я снова прокрутил годы назад... И остановился на самом памятном дне для моей семьи. Это был день смерти моего отца. Меня очень долго душило любопытство. Почему именно он? Как? Зачем?! Картина была страшная. Отца связали веревками и заперли в темнице. Его тело было испещрено шрамами. Губа была разбита и из ее уголка тоненькой струйкой сочилась густая, ярко-алая кровь. Он лежал на провонявшемся от плесени стоге сена, его глаза были закрыты, а веки изредка подрагивали. Его разум был где-то далеко от реального мира, поэтому он не услышал, как дверь темницы отворили, и в маленькое помещение вошел тамплиер. Я не мог разобрать, о чем они говорили. Но в следующую секунду тамплиер, осатанев, стал избивать моего отца. Он колотил его – по голове, по спине, по лицу. Мой отец кричал, хрипел, стонал. Вдруг стражник заметил брусок дерева. Я заметался у незыблемой границы моих небес. Мне хотелось дотянуться до отца, поднять его, унести к себе. Он резко развернулся. Мой отец, едва дыша, встретился с ним взглядом. С земли доносилось слабое отцовское бормотание. Я расслышал наши с Маликом имена. Мне почудилось: я лежу вместе с отцом в могиле, ощущаю вкус крови на его лице, провожу пальцами по разбитым губам. Волей-неволей мне пришлось отвернуться. Что еще оставалось делать на небесах, в моем идеальном мире? Вкус крови отдал горечью. И кислотой. Мне хотелось, чтобы отец ни на минуту не забывал обо мне, чтобы крепко держал меня своей любовью. Но в то же время мне хотелось и другого: чтобы он отдалился, чтобы оставил меня в покое. Мне была дарована лишь одна ничтожная милость. Я не мог больше смотреть на этот ужас. По ночам в воздухе лазаретов и домов становится тесно: там плывут души. Когда мне не спалось, я смотрел, как это происходит. Вскоре мне стало ясно, что их движения направляются откуда-то издалека. Причем не из моей небесной сферы. И тогда я заподозрил, что есть место еще более всеобъемлющее, чем мое. Прошло уже столько лет, а мне до сих пор интересно наблюдать, как души во множестве парят в воздухе, кружатся, поднимают галдеж. Сперва я научился их чувствовать, а потом уже видеть: кожу рук покалывали крошечные теплые искорки. Через какое-то время они превратились в светлячков, которые взмывали вверх, росли, стонали, кружились, покидая человеческую плоть. Малик сидел во внутреннем дворике и что-то говорил. В своей руке он сжимал руку Альтаира. Мой брат больше не испытывал к нему ненависти. Альтаир придвинулся к Малику и припал к его губам. Он жадно целовал моего брата, наслаждаясь каждым стоном. Ассасин оторвался от таких желанных губ и быстро скинул с себя одеяния, тем самым оголяя торс. Малик дотронулся рукой до живота Альтаира и почувствовал, как под кожей играют мышцы при каждом движении ассасина. Затем последовал еще один страстный поцелуй. Не прерывая его, Мастер - Ассасин стянул с моего брата одежду, и в мгновение ока Малик стоял уже нагишом. Альтаир стал спускаться ниже, покрывая каждый миллиметр кожи поцелуем. Малик простонал и запустил руку в волосы Альтаира. Я смотрел на это и стал потихоньку краснеть, мне было неловко наблюдать за всем этим, поэтому я отвернулся. Через пару минут опрокинув свой взгляд вниз, я увидел следующую картину: Малик стоял, уткнувшись лбом в холодную стену, спиной к Альтаиру. Ассасин прижимая руками к себе моего брата, вошел в него. Малик запрокинул голову назад и из его рта вырвался сдавленный стон. Альтаир стал двигаться в унисон, чувствуя, как подступает оргазм, он сжал зубы. Еще через минуту диких и непрерывных движений он кончил одновременно с Маликом. За это время я стал красным, как томат, уши горели, в горле пересохло. Я опять видел то, что было скрыто от чужих глаз. Я решил не смотреть дальше, и отошел от края, давая им побыть наедине. Утром я вернулся. Они лежали под тонкой простыней и, что-то обсуждали. А я опять не мог слышать о чем, до меня доносились только обрывки фраз. Но одну из низ я услышал отчетливо. - … отпусти его. - … , скучаю. - Малик, отпусти его. Я всегда теперь буду с тобой, а если когда-нибудь наступит день, когда мы не сможем быть вместе - сохрани меня в своем сердце, я буду в нем навеки. Малик заулыбался, на душе сразу потеплело. После этих слов Малик перестал видеть меня, я больше не приходил к нему. Я растворился. Когда мертвые собираются вас покинуть, вы этого не замечаете. Ничего удивительного. В лучшем случае до вас доносится какой-то шепот, а может быть угасающая волна шепотов. Я бы сравнил это вот с чем: на занятиях – в классе или в библиотеке – присутствует некий парень, который затаился в последнем ряду. На него никто не обращает внимания, и вдруг он решает выскользнуть за дверь. Но даже в этом случае его замечает только тот, кто и сам сидит у выхода; а остальные только улавливают дуновение ветерка в закрытом помещении. Скажу честно: я по-прежнему украдкой слежу за своим братом. Ничего не могу с собой поделать. А он по-прежнему меня вспоминает. И ничего не может с собой поделать.