Жизнь после смерти

Когда Альтаир прибыл в Иерусалим в третий раз, Малик ответил на его присутствие вполне позитивно. Он говорил с Альтаиром, как друг с другом, а не оскорблял его. Они обменялись информацией и мирно расстались, что весьма отличалось от их ранних враждебных разговоров. Альтаир отправился на похороны Мажд Аддина. Я вспомнил, как мы с братом в детстве были на похоронах нашей соседки. Бетель Утемайер была единственной покойницей, которую довелось увидеть нам с братом. Когда она вместе со своим взрослым сыном приехала в нашу деревню, мне исполнилось пять лет, а Малику – девять. Наша мама говорила, что эта женщина частично лишилась рассудка и порой уходит из дому, а потом не может вспомнить, где живет. Случалось, она забредала к нам в сад, останавливалась под кизиловым деревом и смотрела на улицу, как будто ждала кого-то. Мама вела ее в кухню, поила чаем и, как могла, успокаивала. Миссис Утемайер часами просиживала за нашим кухонным столом, глядя в одну точку. Мы приходили с занятий и заставали эту картину. Сидит. Улыбается. А то еще называла Малика «Марко» и тянула руку, чтобы погладить по голове. Когда она умерла, ее сын попросил нашу маму привести нас с Маликом на похороны. «Почему-то моя мать с особой нежностью относилась к вашим мальчикам», - говорил он. - Она даже не знала, как меня зовут, - ныл Малик, пока мама его собирала. - Но тебя она хоть как-то называла, - сказал я. Это событие бредило нам с Маликом душу днями напролет и еще долго снилось мне по ночам: прощание с телом. Ясно было, что наши родители против, но мистер Утемайер сам бросился к нам, когда настало время обходить вокруг гроба. - Который из вас Марко? – спросил он. Мы как в рот воды набрали. Потом я показал пальцем на Малика. Брат в ответ бросил на меня злобный взгляд. - Умоляю тебя, подойди проститься, - сказал он, - ты тоже можешь подойти, - обратился он ко мне и протянул руки, чтобы увлечь нас вперед по проходу. Это была не миссис Утемайер. А что-то другое. Но и миссис Утемайер тоже. - Мама, - произнес мистер Утемайер, - я привел мальчика, которого ты звала Марко. Как мы с Маликом потом друг другу признались, каждый из нас подозревал, что миссис Утемайер вдруг заговорит, и каждый решил в таком случае схватить брата за руку и бежать оттуда сломя голову. За пару мучительных секунд прощание было окончено, и нас отпустили к папе с мамой. Впервые заметив миссис Утемайер на небесах, я не особенно удивился; не стала для меня потрясением и другая встреча, когда она гуляла за руку с маленьким белокурым мальчиком, которого представила мне как своего сына Марко. Я снова обратил свой взор вниз. Альтаиру и Малику иногда случалось назначать короткие свидания у черного хода бюро или где-нибудь на крышах. Они целовались. Оба желали большего, но не переступали черту. Альтаир не хотел, чтобы это произошло наспех. Он был убежден, что этот раз должен быть особенным. Хм, а я всегда просто стремился покончить с этой бодягой. Оставить ее позади, чтобы стать взрослым, вырваться за пределы пространства и времени. Секс…это, как космическое путешествие. Вот ты испаряешься, а через пару секунд уже плывешь, как ни в чем не бывало, над другой планетой. Тем временем Рут стала наблюдать за девушкой, которая при жизни мне очень нравилась. После моей смерти Лиза нашла себе уже другого спутника жизни. «Они стоят на грани» - писала Рут в своем дневнике. У меня теплилась надежда, что Рут записывает все без исключения. Ведь даже рассказ обо мне она доверила бумаге: как я пролетал мимо, как задел ее плечом, причем в буквальном смысле – насколько ей помнилось, протянул руку и коснулся ее щеки. Какой у меня был вид. Как я потом явился ей во сне. Как у нее возникла мысль, что дух одного человека подчас становится как бы второй кожей, защитной оболочкой для другого. Как она, возможно, сумеет нас освободить, если не оставит стараний. Я читал эти записи, глядя ей через плечо, и думал: а вдруг в один прекрасный день кто-то этому поверит? В те минуты, когда мысли обращались ко мне, ей становилось легче, одиночество отступало, появлялась связь с чем-то неосязаемым. Или с кем-то. Она видела в своих снах поле, и ей открывался новый мир, иной мир, в котором, если повезет, можно найти точку опоры. «Кроме шуток, ты – настоящий поэт, Рут» - воображала она мою похвалу, а дневник давал ей веру, что она и впрямь настоящий поэт, чья сила слов способна меня воскресить. Я прокрутил годы назад и увидел прошлое: как-то раз трехлетняя Рут, сидя на коврике в комнате, жадно разглядывала свою двоюродную сестру – школьницу, которая разделась, чтобы переодеться; дверь была заперта, потому что старшей девочке строго – настрого наказали не оставлять малышку без присмотра. Рут сгорала от желания коснуться девических волос и кожи, погрузиться в объятия двоюродной сестры. Меня это зацепило: если подобное желание вспыхнуло в три годика, что же пришло в восемь? Смутное ощущение непохожести, тяга к девочкам и двоюродной сестре – все это было куда серьезнее обычного девичьего обожания. Ее интерес выходил за пределы трогательного детского внимания, он разжигал истому, которая расцвела зеленым и желтым, превращаясь в шафрановый цветок вожделения, прорастающий нежными лепестками сквозь ее неуклюжее отрочество. «Дело не зашло столь далеко, - писала она в своем дневнике, - чтобы подтолкнуть ее к сексу с женщинами, но ей хотелось раствориться в них навсегда. Спрятаться». Мне было интересно, будет ли, что-то между Альтаиром и моим братом, но дальше поцелуев они не заходили. Мне стало скучно, поэтому я отправился гулять по небесному краю. Если мне случалось забрести слишком далеко и заговорить в полный голос, поля резко меняли свой вид. Перед глазами возникали колонны из Храма Соломона, а в ушах звучал бессловесный гул – протяжный и заунывный. Это было предостережением: отойди от края. В голове у меня начинало пульсировать, небо темнело, и снова возвращался тот самый день, вечное вчера. Моя душа сжималась в комок, наливалась тяжестью. Не раз я приближался к своей разверстой могиле, но никогда не заглядывал внутрь. На самом деле я стал всерьез задумываться, что означает слово небеса. Рассуждал я так: если это и есть небеса, истинные небеса, значит, тут, должны обитать мои бабушки и дедушки. Папин папа, мой самый любимый из всех, он поднимал меня над полом, и мы с ним танцевали. Мне положены только радости и никаких страданий – ни Храма Соломона, ни могилы. Но для этого надо было перестать допытываться, почему убили именно меня, а не кого-то другого; прекратить смотреть, чем заполняется пустота, возникшая после моей гибели; заглушить интерес к чувствам живых. Короче, отвернуться Земли. Но это уж слишком, подумал я. Господи, как мне было скучно…