Жизнь среди Призраков

Скорпиус давно привык к странному ощущению, будто видит жизнь мельком, проблесками через туманную дымку, застилающую глаза. Он сам не мог объяснить себе, откуда пришло это ставшее с годами неизменным чувство незаполненности, незаконченности, разбитости. Ему порой чудилось, будто в полотне его памяти слишком много пробелов, вырванных, стертых, а туман, витающий в его мыслях, стремиться заполнить их собой, проникая в его чувства и воспоминания, делая их каким-то чужими. Будто что-то иное, нереальное, неуловимо потустороннее, стремиться подать ему знак. Скорпиус настолько привык к призрачной дымке, незримо окутавшей всю его жизнь, что невольно и сам себя иногда считал призраком. Порой глядя на свое отражение, кажущееся ему самому почти прозрачным, стертым, выцветшим, он удивлялся тому, что рука натыкается на стеклянную преграду, а не спокойно проходит сквозь зеркальную гладь. А так хотелось порой дотронуться до собственного отражения и почувствовать прикосновение живой плоти. Его не покидало ощущение, что он, подобно преподавателю своего самого ненавистного предмета, где-то обронил свое тело, да так и не заметил этого. Сколько он себя помнил, он никогда не чувствовал себя живым. Хотя, если вдуматься, Скорпиус мало что помнил о собственном детстве. Быть может, когда-то у него и была примерная семья и счастливые детские воспоминания, но даже если это и было так, память не сохранила для него этих фрагментов. Он не помнил, чтобы мать, улыбаясь, сидела дома рядом с отцом, а тот был весел и беззаботен. Интересно, усмехался про себя Скорпиус, а он, как все дети, никогда не просил у родителей брата или сестренку? Не будь он единственным наследником некогда благородного рода, ему было бы проще. Было бы с кем разделить свое одиночество. Однако сейчас, в свои шестнадцать, он даже ради забавы не стал бы произносить подобных просьб вслух. Слишком ярко вырисовывались в воображении презрительно искривленная гримаса матери и ни на кнат не изменившееся отрешенное выражение лица отца. Год за годом мэнор с его обитателями оставался неизменным. Ухоженный, вылизанный трудолюбивыми эльфами до блеска, он тем не менее казался каким-то запущенным. Здесь было слишком тихо. Тишина, вязкая, липкая, покрывала ковры и лестницы несуществующей пылью, глуша шаги. В мэноре не кричали сумасшедшие портреты, не устраивали пакости шаловливые духи, не смеялись дети и не ссорились взрослые. Только тишина и безразличие — все, что осталось, единственное, что сближало далеких друг от друга людей, носящих по воле судьбы общую фамилию. Здесь Скорпиус чувствовал себя в плену, вырваться из которого помогали лишь его собственные сны, на мгновение затмевающие тусклую реальность. В отличие от блеклой жизни, сны пульсировали яркими красками. Они давали ему почти незнакомое ощущение цельности. Во сне наконец-таки оживало его отражение, дарящее ему задорную теплую улыбку. В них он видел себя другого, живого и беззаботного, отбросившего бремя чужих разочарований и потерь. Сны были его пропуском в страну вечного лета. Лето. Скорпиус всей душой любил это время года и с первых дней сентября отсчитывал дни до его наступления. Как и многие другие школьники, Скорпиус ждал летних каникул, желая поскорее сбежать из школы, но не бесконечные домашние задания и изнурительные экзамены были тому виной. Его манили чужие страны, но не своей экзотикой и необычностью. Просто это был его призрачный шанс убежать от себя. А может, напротив, быть самим собой? Каждое лето он уезжал прочь из промозглой Англии, прочь из опротивевшего особняка, прочь от мрачного отца и вечно недовольной матери. Скорпиус любил магию, но каникулы предпочитал проводить в маггловском мире. Он не отказывал себе в использовании магии, однако общество наивных магглов казалось ему куда комфортнее сокурсников. Лето манило обещанием мимолетных улыбок незнакомых людей и бессмысленного, но заразительного смеха, тепла и бездумных поступков, бесконечных разговоров, в которых не было войны, спасителей и проигравших. В жарких странах никому не было дела до чопорного английского магического общества и его неизменных сплетен, не сходивших с первых полос газет. Многие маггловские девушки и даже некоторые юноши были откровенно очарованы им, но двигало ими лишь восхищение, а не праздное любопытство, так присущее юным волшебникам. Жадное, безграничное любопытство, не имеющее понятия о тактичности и приличиях. И сейчас, сидя рядом с матерью на очередном ее приеме, Скорпиус скучал, мечтая о предстоящих каникулах, когда он сможет снова окунуться в беззаботность. А еще спустя год, когда он, наконец, закончит школу, он покинет поместье и привычное общество навсегда. Он еще не знал, чем будет заниматься, но был уверен, что не свяжет свою жизнь с родной страной. Вот только рычащий призрак, стоящий перед ним, ясно намекал на то, что мечтам Скорпиуса не суждено сбыться. Скорпиус и подумать не мог, что слегка отдалившись от шумной толпы, встретит в полутемном коридоре перед собой ожившее видение, которое он всеми силами отгонял от себя последние полгода. Возникший из самого сумрака, окутавшего коридор, призрак походил на большого пса, сотканного из теней, а глаза его сверкали подобно раскаленным углям. Не к месту Скорпиус вспомнил о том, что, по рассказам приятелей родителей, у темного Лорда были такие же безумные глаза, пылающие всеми оттенками красного цвета. Сумрачное животное гипнотизировало юношу, не позволяя ему сдвинуться с места. Скорпиус проклинал призрака за то, что тот настиг его в двух шагах от полного избавления. Дрожащей рукой юноша пытался нащупать рукой палочку, чувствуя, как цепенеют губы, а мысли разлетаются, скованные страхом. А ведь он так не хотел идти с матерью на очередной обожаемый ей дурацкий прием. Но переубедить Астерию не представлялось возможным. Железным тоном женщина заявила, что коли уж законный муж не в силах сопровождать ее, то это должен сделать ее единственный сын. Скорпиус молча повиновался, думая о далеких солнечных берегах, где нет потомственных магов и их идиотских церемоний. Мать уже давно поняла, что из мужа, безразличного ко всему на свете, достойного сопровождающего не выйдет, а потому решила, что на эту роль сгодится и ее сын. Сие озарение посетило ее довольно давно. Скорпиус, так похожий на отца, должен был заменить ей Драко. Жизнь вне мэнора быстро научила Скорпиуса, что для всех окружающих, будь то многочисленные знакомые родителей или же юные сокурсники, он не более чем тень собственного отца, объект бесконечных сравнений и потоков воспоминаний, плавно перетекающих в сожаления, едва ли отличимые от соболезнований по покойнику. Скорпиус и без этого видел, что разочаровывает знакомых родителей, в мыслях которых живет образ дерзкого мальчишки, которым был когда-то его отец. Скорпиус не осуждал их, интуитивно понимая, что они ищут в нем подобие того, к кому они наверняка были когда-то привязаны. Потому, что отец, такой, каким он был сейчас, походил на себя прежнего еще меньше, чем его собственный сын. Даже Серая Дама, чуждая посмертных забав, и та казалась ему более наполненной жизнью, чем собственный отец. Мальчик привык, что отец не был для него ни другом, ни наставником, воспринимая его как тень поместья. Из года в год, слоняясь по пустым тихим коридорам дома, украдкой подглядывая в замочные скважины, он видел одну и ту же картину: отец, замерший перед единственным источником света в его кабинете — камином, ― всматривающийся в пламя с неизменным отрешенным видом. Колдографии школьных отцовских лет не тускнели, в отличие от того, кто был на них запечатлен. Рано пробившаяся седина в его волосах делали их почти бесцветными, глаза почти потеряли свой цвет, а от природы бледная кожа сейчас выглядела и вовсе обескровленной. Замечая свое сходство с отцом, Скорпиус иногда думал о том, что тот не подарил ему жизнь, а просто разделил свою собственную на две половины, вырвав из своего облика краски. Но чувство вины не мучило Скорпиуса, ибо он, знал, что на самом деле сделало отца таким. Война. Эхо войны висело над домом Малфоев дамокловым мечом, никак не желавшим опуститься на голову того, кто чудом пережил ее, окончательно. Эхо войны жило в этом доме, отравляя мысли и слова его обитателей. Скорпиусу казалось, что оно сквозит в каждом движении, в каждом жесте отца, что ни одно слово с его губ не слетает без смутного подтекста о делах давно минувших дней. Оно было самым страшным призраком, незримым, но давно отравившим разум Драко. Скорпиус чувствовал это, еще будучи ребенком, а став старше окончательно понял, что отец так и не сумел от него избавиться. Пусть он никогда не рассказывал о том, какие воспоминания владеют его воображением, невооруженным взглядом было видно, что Драко давно не тешил себя надеждой избавиться от них. В детстве, подслушивая многочисленные воспоминания друзей родителей, явно не предназначенные для детских ушей, Скорпиус уяснил, что Драко так и не смог прийти в себя даже спустя много лет после окончания войны, как бы ему ни пытались помочь. С каждым годом этих попыток было все меньше. Мать тоже казалась ему призраком, так как старалась появляться дома как можно реже, пропадая у своих многочисленных друзей. Повзрослев, Скорпиус начал смутно осознавать, насколько отец и мать были разными людьми, оказавшимися вместе лишь по воле судьбы или прихоти родителей. Яркую, взбалмошную Астерию совершенно не устраивала тишина, ее душила вечно висящая в воздухе недосказанность. Юноша не мог винить ее за то, что мать бежит из дома прочь при каждой удобной возможности. Не мог он винить ее и за равнодушие к сыну, не унаследовавшему ни одной ее черты — не было у Скорпиуса ни ее блестящих черных волос, ни темных глаз. Он понимал. И не винил. Не из благородства. Скорее от равнодушия, единственной общей черты семейства. Скорпиус с детства знал, каким он видит свое будущее, в котором чужим метаниям и ожиданиям не будет места. Всю свою жизнь о мечтал лишь об одном — сбежать, прочь от воспоминаний и сравнений. Оставалось подождать лишь один год до окончания Хогвартса. Еще поступая в Хогвартс, Скорпиус понимал, что ненавистное эхо, опутавшее мысли отца, здесь будет оглушать его, стократно усиленное высокими сводами, наплевав на все попытки от него избавиться. Первой попыткой была церемония распределения. Мальчик не раз слышал о том, что прежде этим занималась старая шляпа со скрипучим голосом, обожающая подкалывать учеников, и был немало удивлен тому, услышав мягкий, вкрадчивый шепот, ненавязчиво, но упорно проникающийся в его мысли, подобно туману. Голос исходил от переливающегося всеми цветами радуги хрустального шара, нагретого теплом рук первокурсников. — Вы уверены? — мягко переспросил шарик, впрочем и так тонко чувствующий настроение Скорпиуса, — А почему? — Не Гриффиндор. Не Слизерин. Не на Хаффлпафф же мне? — Верно. — Рейвенкло! Скорпиус, улыбнувшись, отправился к серебристо-синему столу, не обращая внимания на удивление. В стенах башни он и правда иногда чувствовал себя чуть менее беззащитным — его сокурсников больше интересовали знания, а не сплетни. Зато уроки истории магии стали для него сущей пыткой. Особенно те, что проходило вместе с Гриффиндором или Слизерином. Поступая на Рейвенкло, он хотел остаться в стороне от былых распрей, но снова оказался меж двух огней. Из разговоров взрослых он помнил, что пребывание на стороне победителей досталось его семье весьма сомнительной ценой. И похоже, что это знал не он один. Но если юные слизеринцы при виде наследника Малфоев пытались прожечь его взглядом, шипя что-то смутное напоминающее «предатель», то гриффиндорцы были куда более невыносимы. Две рыжие девочки, кузины, дочери Уизли и Лонгботтома, героев войны, взахлеб рассказывали во всеуслышание родительские байки, не стесняясь напоминать Скорпиусу о роли его отца в этой войне. Профессор Бинс тоже был хорош — когда тот сухим голосом перечислял все былые прегрешения семейства Малфоев, Скорпиус хотел провалиться сквозь землю. Невольно он начинал понимать отца с его безвольно повисшими как плети руками, бескровными губами и отсутствующим взглядом. Проще сойти с ума, чем переживать войну заново в новых вопросах и ярких сплетнях. Тогда, на очередном уроке истории магии, это и началось. Монотонный голос профессора убаюкивал, заставляя стены кабинета смениться на улыбающийся образ самого себя. Но привычный теплый сон внезапно сменился кошмаром, а губы двойника внезапно оказались искажены болезненной гримасой. Скорпиус схватился за ноющее плечо, мельком замечая, что именно туда впился выскочивший будто из ниоткуда пес его двойнику из сна. Скорпиус проснулся от того, что однокурсники отчаянно трясли его, кричащего. А после долго и внимательно рассматривал в зеркале неведомым образом возникшую рану, теребя в руках пропитанную кровью мантию. Ощущение того, что чудовище, ворвавшееся в его сон, все еще рядом, поселилось в мыслях Скорпиуса в тот день и не покидало его до сих пор. Он был бы рад, если бы эта история закончилась лишь одним сном. Отбросив принадлежность к факультету Ровены, он мог бы убедить себя, что это было лишь игрой воображения, усиленным всплеском спонтанной магии, но неудачи не прекратили преследовать его. Второй звонок поступил на уроке прорицаний. Скорпиус и не надеялся, что внутри хрустального шарика возникнет яркая картинка, но вопреки всему, ему показалось, что его затягивает внутрь. Ощущения были незнакомыми и пугающими, странные, неведомые, они ломали его, заставляя раствориться в тумане, в котором рождался знакомый образ. Теперь Скорпиусу удалось увидеть больше деталей. Тени обретали плоть, становясь все более осязаемыми. Скорпиус видел, как постепенно прорисовывается каждая шерстинка в шкуре спины, он уже чувствовал на своей коже его дыхание. Пес почти прикоснулся к нему, когда толчок вырвал его из забытья. — Эй, Малфой? Что, Грим привиделся? — ехидно произнесла Ева Лонгботтом, любительница припоминать старые, услышанные от родителей истории. Еще бы, дочери Почти-Избранного-Мальчика и младшей Уизли не могли угрожать ни вредные подростки, ни министерство, ни неведомые призраки. — Да! — почти прорычал Скорпиус в такт едва рассеявшемуся видению. — Да ладно? — усмехнулась Роза, дочь друзей Поттера и другого Уизли, похожая на сестру как две капли воды, — Грим? — Грим, — злобно кивнул Скорпиус, проклиная себя за излишнюю болтливость. — Мой крестный говорил, что видел его на уроке прорицаний, так же как ты, — серьезно продолжала Роза, — это значило… Скорпиус и сам знал, что это значило. Это значило мгновенное появление придурошной прорицательницы, готовящейся замогильным голосом объявить Скорпиусу о скорой гибели. Именно это она и не замедлила сделать. А следом на него полился поток мелких неприятностей, будто он нечаянно глотнул неправильно сваренного Феликс Фелицис. Постепенно юноша привык к постоянным синякам и царапинам, смотревшимся более уместно на драчливом первокурснике, чем на замкнутом, тихом студенте факультета Ровены. Но Скорпиусу пришлось привыкнуть к тому, что он и двух шагов пройти не может, не споткнувшись на ровном месте, а про лестницы и говорить было нечего. Скорпиус и сам с удовольствием посмеялся бы над собой, ставшим вмиг таким неловким, если бы не непременное видение, появлявшееся перед каждой такой неприятностью. Сперва образ являлся лишь мельком, разрушая счастливые сны, оставляя горький осадок, прогоняемый с первыми лучами рассвета. Но с каждым днем, он все крепче врастал в его сны, а вскоре в них не осталось ничего, кроме дикого взгляда и клыков, сомкнутых на шее его отражения. Скорпиус из сна что-то отчаянно кричал ему, но из-за рыка юноша не мог разобрать его слов. А еще спустя несколько месяцев, Скорпиус поймал себя на мысли, что избегает зеркал и прочих блестящих поверхностей, не желая больше видеть ставшую привычной картину того, как клыки пса разрывают его тело. Со временем, видения становились все более реалистичными, боль оказывалась все более ошеломляющей, царапины все более глубокими, а рык все более пронзительным. Скорпиус больше не мечтал сломать хрустальную грань, зная, что ждет его за ней. Теперь он желал лишь, чтобы стекло не рухнуло под напором когтей и не разбилось от леденящего душу воя. — Глупости, Скорпиус, — мать поджала губы, явно желая прекратить этот разговор, на который юноша все-таки решился, — это просто твое воображение. — Воображение? Мама, ты что ослепла? А эти царапины? Очередное пробуждение оставило вполне ощутимые следы на руке мальчика, слегка ноющей от свежих укусов. — У тебя всегда были хорошие способности к стихийной магии, — нахмурилась та в ответ, — наверняка ты опять начитался каких-то легенд, вот и видишь их где ни попадя. Скорпиус и правда перерыл множество книг, пытаясь что-то выяснить о призрачном псе, но понял лишь одно — тот звался Гримом и считался в волшебном мире предвестником смерти. Однако ничего более существенного, чем поверья одних и ехидные насмешки других, найти не удалось. Скорпиус не понимал, что это было, кусочки головоломки не складывались в единую картинку. Он не мог понять, зачем призраку охотиться за ним? Он же просто обычный юноша, не совершивший ничего значительного. Кто мог желать ему смерти? — Но я видел Грима! — юноша уцепился за последнюю надежду. — Ты сказал, Грима? — молчащий и безразличный до этого момента отец, наконец повернул к сыну голову. Скорпиуса поразил взгляд отца — невольно ему показалось, что в его глазах мелькнула тень кошмарного пса. Глупости. Просто он настолько привык к тому, что его сознание паутиной оплели паутиной, что начал грезить наяву. Немудрено, после стольких бессонных суток. Последнее время Скорпиус старался не спать вообще, не желая видеть пса. Жаль только одного, что потерял свои сны — свое последнее пристанище. Вместо сказочных картин сменились реальностью. А может, это реальность заполнили кошмарные сны? — Да, папа! Мрачного пса, предвестника смерти! Я вижу его… — Хватит! — взорвалась Астерия, прерывая сына на полуслове, — Я не желаю больше слушать эту чушь! — Астерия, — отозвался Драко. — Не пудри мальчику голову своими бесконечными воспоминаниями! Посмотри во что ты превратил наш дом со своей паранойей! В склепе и то веселее, чем здесь! Нам пора! — Куда, мама? — О, сегодня знаменательная дата для твоего вечно недовольного папаши, — тщательно скрываемая злость матери вырвалась наружу, — которую он из-за своих нескончаемых обид не в силах отметить! Сегодня двадцать лет со дня победы над Сам-знаешь-кем. Боюсь, если кто и припомнит ему его прошлое, то твоего папочку хватит удар! Бедняжка, не можешь пережить, как твоя мать купила тебе место под солнцем? — Не смей! — впервые за долгое время в бесцветном голосе отца просыпались яростные нотки. — Говорить о ней! — Как это мило, защищаешь ее! Ловко устроилась, подсунула мне такое сокровище! мало того, что так и остался плаксивым подростком, так еще и с вечными призраками! — Призраками? — завороженно отозвался Скорпиус. Это же его фраза. Драко что-то хотел сказать, но крик Астерии заглушил все срывающиеся слова: — Скорпиус Гиперион Малфой! Иди готовься к празднику, живо! — Но отец… — Вон отсюда, — заверещала мать, забыв о тишине и манерах, — иначе никуда ты не поедешь этим летом, ясно? Это был удар ниже пояса. Скорпиус втайне надеялся, что в путешествии Грим отстает от него. — Хорошо, мама, — повиновался юноша. Стоя около кабинета, он надеялся подслушать эту первую за долгое время ссору, но Астерия предусмотрительно наложила заглушающее заклятье. Пообещав самому себе непременно поговорить с отцом, Скорпиус с неохотой поплелся примерять приготовленную эльфами парадную мантию. Прием по случаю невиданного ранее события на первый взгляд мало чем отличался от всех прочих, если не считать бесконечных фигурок золотых львов и обилия багрового цвета. Разумеется, факультет победителей не мог оставить в прошлом свои школьные замашки. Скорпиус уже заметил в толпе немало политических фигур. Пришли произнести торжественную речь, не иначе. А победители в лице родителей вездесущих сестер, сейчас ехидно улыбающихся и машущих Скорпиусу руками, явно готовились благородно принимать поздравления. Мать выглядела вполне спокойной, будто и не было этой нелепой яростной ссоры в кабинете отца. Однако слова ее не шли у юноши из головы. Прежде он и подумать не мог, что мама может быть зла на его бабушку. Хотя сам он не знал о ней ровным счетом ничего — та умерла еще до его рождения. А дедушка Люциус — еще раньше, в той самой последней битве. Скорпиус внезапно пожалел, что дедушки нет рядом. Вот в том не было ни намека на тоску и усталость. В памяти Скорпиуса остался лишь мимолетный образ, созданный колдографиями, на которых он видел не угрюмого старика, а полного сил, яркого мужчину, чьи волосы казались не тусклыми, а сияющими как платина, а глаза не выцветшими, а непреклонно стальными. Вот кто бы легко сумел дать матери отпор! Скорпиус хотелось верить, что Люциус, каким он его себе представлял, никогда бы не испугался никаких призраков и явно рассказал бы внуку все, не слушая чужих возращжений. И наверняка пришел бы на этот лицемерный бал, поставив избранного на место одной лишь ехидной улыбкой. О том, что возможно дедушка в свои последние часы не отличался от своего сына, Скорпиус и думать не хотел. Впервые за долгое время Скорпиус задумался о самой главной из ныне живущих фигур этой войны. Вот странность, столько слышавший о легендарном Гарри Поттере, Он внезапно понял, что ни разу не видел его лично. А ведь сейчас он непременно должен быть здесь, на празднике, посвященном ему одному. Счастливый, увенчанный лаврами. С семьей. Скорпиус запоздало понял, что во всем хогвартсе не встречал никого, кто носил бы фамилию Поттер. Так у героя не было детей? Или семьи? Впервые в жизни юноша всерьез задумался о человеке, чье имя преследовало его во всех подслушанных разговорах и уроках истории. Впервые он понял, что несмотря ни на что, не знает об этом мужчине ничего. И сейчас это почему-то показалось ему невероятно важным. Скорпиус и сам не понимал, почему мысли о Поттере все еще мелькают в его голове, отгоняя на мгновение вспышки неконтролируемого страха, когда Грим близок к нему как никогда. Дыхание пустоты обжигало его холодом, проникая под кожу, разливаясь током по нервам. Страх, казалось, стремился заполонить самой каждую клетку его тела, каждый обрывок мысли, а после стереть все его существо в пыль. Остатки разума велели Скорпиусу достать палочку, но едва он смог это сделать, пес кинулся на него. Тот ожидал, что тот опрокинет его навзничь, но призрак оказался умнее. Мощными клыками псина вырвала палочку из рук юноши, и, мотнув косматой головой, отбросила прочь, в другой конец коридора. Скорпиус рефлекторно кинулся к ней, но псина придавила его к земле. Юноша бился с ним изо всех сил, пытаясь руками отодрать чудовище от своей груди, но руки проходили сквозь призрачную плоть. Как же так? Пес просто издевался над ним, юноше казалось, что в глубине красных глаз он видит ехидные огоньки. Почему он так отчетливо чувствует, как когти медленно проникают в его плоть, но сам бессилен прикоснуться к твари.? Скорпиус сделал еще один рывок, но тварь зажала его в тиски мощными лапами. Никому даже в голову не придет искать его здесь. Все слишком заняты всеобщим весельем, даже мать наверняка не заметила отсутствия собственного сына. И что этот призрак сделает с ним? Несмотря на облик пса, будет играть с ним, как кошка с мышью, пока не надоест? Разве предвестник смерти может стать ее причиной, черт подери? Клыки еще не впились в шею юноши, но черная свалявшаяся шерсть уже щекочет его кожу, обещая, что это рано или поздно произойдет. Палочка недоступна. Так что же остается, ждать спасения от великого Гарри Поттера? * * * Гарри, для которого, казалось бы, день победы над Волдемортом должен стать самой незабываемой датой, был немало удивлен, когда явившаяся в гости Гермиона деликатно намекнула ему о том, что не сможет отвертеться от очередного приема, приглашения на которые ему, несмотря на затворничество, высылались тоннами. На его резонный вопрос, почему, старая подруга округлила глаза, не понимая, стоит ли ужаснуться или улыбнуться нелепой шутке. Со дня победы над Темным Лордом минуло двадцать лет. В глазах Гермионы светился невысказанный вопрос о том, как он мог позабыть об этом событии. А Гарри, напротив, был раздосадован тем, что она заставила его об этом вспомнить. Этот день был не только днем смерти его самого худшего врага. Это был день его собственной смерти, во всех его смыслах. Ни один не может жить спокойно, пока жив другой. Забавно, однако, юный Гарри так избавлением от врага, что ни на секунду даже не задумался о том, что, возможно, речь шла вовсе не о физическом существовании. Том был слишком ослеплен гонкой за бессмертием, чтобы заметить, чего достиг. Пусть тело его, погребенное под толщами земли, истлев, стало кормом для червей, он остался жить. На книжных страницах и в страшных преданиях. В воспоминаниях переживших войну, от которых их не избавил бы и самый мощный обливиэйт. И в мыслях Гарри. Мужчина нервно засмеялся. Этого же не могло быть! Все запутанные планы Дамблдора, настолько шаткие, что могли пойти прахом от одной лишь ошибки, были подчинены одной цели — убить осколок души Тома, что жила в Гарри. Уничтожить их связь, окончательно освободив его. Гарри лишь горько усмехался, понимая, что именно этого и не произошло. Пусть яркие видения и не посещают его, а в сознание не пронзает чужое шипение, связь стала лишь сильнее. Только теперь ее питала не магия, а память. Возвращаясь мыслями в тот день, Гарри порой задумывался, все ли прошло так гладко. Быть может, он по ошибке отсек частичку своей души? Иначе почему его охватило не сияющее чувство облегчения, а болезненная, горькая пустота? Это было больно. Зеленый луч не терзал его плоть, но будто резал его оголенные нервы по живому, разрывая их, вытягивая из тела. Часть души Тома плотно вросла в него, глубоко пустив корни, а теперь на ее месте ноющей болью расцветали новые шрамы. Тот, что рассекал его лоб, больше не болел, но, положа руку на сердце, Гарри ловил себя на мысли, что жалеет об этом. Если бы кто-то сказал ему об этом раньше, он бы рассмеялся ему в лицо, сдерживая желание в него еще и плюнуть. Но сейчас он понимал, что часть души Тома была и его душой, не злобной и мерзкой частичкой, а единым с ним целым. Родственные души. Двусмысленно звучит, не так ли? Пусть и поневоле. Ты не можешь ему помочь. Темный Лорд смеялся над Гарри, над его вечным желанием всех спасать. А хотел ли он спасти Тома? Он не знал, но сейчас понимал окончательно, что все в его душе перевернулось, когда он увидел в своем белом видении это окровавленное, жуткое, беспомощное существо. На мгновение ему почудилось, что он видит перед собой не изуродованного младенца, а кусок собственной плоти, только-только вырванной из его собственного тела. Как будто ты был навеки привязан к ненавистному сиамскому близнецу, которого ненавидел за то, что этот уродливый отросток, торчащий из твоего тела, пожирает твою жизнь и счастье. А теперь, когда его, мертвого, грубой рукой хирурга, вырезали из твоей плоти, ты задыхаешься, понимая, что вместе с ним у тебя отобрали и жизненно важные органы. Легкие? Мозг? Сердце? Мечешься, пытаясь прикрыть рану, уже начинающую гнить. И Гарри гнил, зная, что успокоится, лишь заняв место рядом со своей половинкой. Он не скучал по Тому. Он не знал, хотел ли его спасти. Просто знал, что не может без него жить. Яркие и болезненные вспышки понимания еще не скоро сложились в стройную цепочку, обвившую тяжелыми оковами его горло. Первое время он пытался жить как все, сваливая свою странную, совсем нелогичную апатию на посттравматический синдром и прочие прелести маггловской психиатрии. Он улыбался в такт друзьям, механически повторяя их смех и фразы. Он не знал, была ли это его война. Он только знал, что это была не его победа, но он был счастлив подарить ее друзьям, ни на миг не сожалея о содеянном. Семнадцать лет он нес это бремя, так почему бы не продолжать это дальше? Если подумать, он вообще не должен был выжить. Гарри, проводящий большую часть времени в особняке крестного, ставшего для него пристанищем, так давно не выбирался в свет, что совершенно не понимал, чего они от него ждут. Роскошный зал был стилизован под большой Зал Хогвартса в день вручения кубка Гриффиндору, и Гарри не покидало дурацкое ощущение того, что сейчас появится его старый наставник и вручит ему кубок, а бывшие слизеринцы зашипят презрительные стишки вслед. Интересно, а его бывший школьный враг, Драко Малфой, сейчас здесь? Наверняка он не упустит случая покрасоваться перед толпой, напомнив о том, как ловко его семейка сумела перебежать в последний момент на светлую сторону? Всюду сыпались многочисленные поздравления, а Гарри понимал, что с трудом узнает в повзрослевших волшебниках своих школьных друзей. Он был искренне благодарен, что Рон и Гермиона сейчас сопровождали его, подбадривая сочувственными взглядами, иначе совсем потерялся в этой толпе, чувствуя уколы совести за то, что почти утратил с ними ту самую связь, что делала их самой неразлучной троицей Хогвартса. Гарри украдкой оглядывал их детей, виня себя за то, что почти не интересовался жизнью друзей. Впрочем, какое-то время он еще пытался убедить себя, что готов жить нормальной жизнью. Он пытался интересоваться делами друзей, непременно отвечая на многочисленные письма, хотя никогда не писал первым. Он даже был свидетелем на свадьбе Рона, хотя вся эта церемония не вызывала у него ни восторга, ни интереса. На встречах друзей он улыбался, мыслями пребывая в доме, желая вернуться к очередной недочитанной книге о магии, коих злобная родня Сириуса оставила немало. Будто своей внезапной жаждой знаний он пытался заполнить пустоту после ухода Реддла. Он пытался вернуть себе потерянную часть душа, становясь все более похожим на него, книжного подростка. Единственное, что радовало Гарри, — полное отсутствие злости и затаенной обиды на весь мир. Впрочем, как и всех иных чувств. Задумавшись, он и сам не заметил, как к ним подбежала еще одна рыжеволосая девочка с карими глазами, как две капли воды похожая на дочь Рона и Гермионы, Розу. Близнецы? Разве друзья говорили ему о близнецах? Гермиона улыбнулась, заметив его минутное замешательство. — Это дочь Невилла, Ева. Кузина Розы, — понимающе усмехнувшись, добавила подруга. Ах, да, как же он мог забыть о бывшей подружке. О том как она, разъяренная отказом Гарри продолжить их отношения, хлопнула дверью, явно сдерживая готовый сорваться с ее палочки фирменный Летучемышиный сглаз. А после ушла к Невиллу. Но Гарри совсем не чувствовал в этом своей вины. Просто он потерял к ней всякий интерес. Как и ко всему в этом мире. Поэтому он и не завел собственную семью. Не желая обрекать потомков не только не бесконечные сравнения со знаменитым отцом, но и на ничем не заслуженное равнодушие. Интересно чего они ждут? Он-то надеялся, что все слова сказаны, а ордена вручены еще двадцать лет назад. Еще награда тоже пылиться где-то в доме, наверняка украшая коллекцию трофеев Кикимера. Впрочем, им это кажется значительной датой. Наверняка они ждут чего-то и от него самого, это видно по жадным взглядам и шепоту за спиной. Гарри почувствовал себя круглым дураком. Конечно, сидя в добровольной изоляции, он сумел избавиться от слухов и ненужной славы, но сейчас, нарушив свое уединение, привлек к себе все это вновь. Конечно. Мало того, что победитель Темного Лорда, так еще и отшельник, выведший спустя долгие годы в свет. Есть о чем поболтать на досуге. Ему вдруг стало тошно на этом празднике жизни, радушные улыбки превратились в оскалы, а поздравления показались пропитанными ядом. Попросив у друзей прощения, он удалился прочь из зала, куда-то в глубь полутемных коридоров, не разбирая дороги. Он и сам не знал что он ожидал там найти. Тишину? Уединение? Но явно не подростка, примятого призрачной рычащей псиной, ожившим призраком его прошлого. Первая мысль Гарри была вполне предсказуема. Сириус. Он невольно вспомнил себя самого, тринадцатилетнего, испуганного появлением призрачного силуэта пса, который кроме него никто не хотел замечать. Но мужчина тут же заставил себя отбросить ненужные мысли прочь. Сириус был живым, существом из плоти и крови, а не порождением мрачных теней. У Сириуса не было горящих углями налитых кровью глаз, сияющих злобой. И Сириус никогда не стал бы использовать свою анимагическую форму, чтобы вцепиться в горло мальчишке. Не задумываясь ни за секунду, Гарри выставил палочку, сам удивившись тому, какое заклятье слетело с нее. Он никогда не применял его раньше, только читал о нем в книгах библиотеки Блэков, и вот сейчас оно, вертевшееся на языке, вырвалось на волю. Шерсть псины задымилась, скуля, призрак растворился в тенях. Гарри подошел к подростку, не видя его в полумраке его лица, и подал руку, помогая подняться. А когда рассеянный свет факела осветил его, он ахнул. На секунду перед ним мелькнула полузабытая картинка школьных времен. Искаженное от страха лицо Драко, по которому катались крупные, не сдерживаемые больше слезы. Этот образ поразил его тогда, впечатавшись в память. Слишком непривычно было видеть язвительного, вредного, несносного Малфоя разбитым, сломанным, всхлипывающим от отчаянья и паники. Светлые волосы, почти бесцветные глаза и казавшаяся почти прозрачной в неверном слабом свете кожа не оставляли сомнений, что перед ним еще один Малфой. Помня последствия той стычки в ванной комнате, Гарри машинально напрягся, ожидая привычной агрессии. Но хотя подростка, не желающего отпускать руку невольного спасителя, все еще била дрожь, Малфой, казалось, почти пришел в себя. По крайней мере, его хватило на то, чтобы совладать с собственным голосом. — Что это было? — Грим. — Исчерпывающе, — усмехнулся Малфой. — Я видел его раньше, — задумчиво произнес Гарри, не обращаясь скорее к самому себе, лишь мельком отметив странное высказывание. — Так ты Гарри Поттер? Гарри слегка вздрогнул. Давненько он не слышал подобных заявлений, да и привык, что уже давно, что не нуждается в представлении. Но тут же отругал себя за глупость. Он почти не появлялся на людях, так откуда юноше было его знать? А шрам в темноте казался совсем незаметным. — Верно, — ответил Гарри, — А ты? — Скорпиус. — Малфой, — машинально добавил Гарри, все еще думая о Гриме. — Ну разумеется, — взорвался подросток — каким спокойным он неи пытался казаться, последствия только что пережитого давали о себе знать, — разве хоть кто-то может воспринимать меня не так подобие моего папаши? — О чем ты? — изумился Гарри, слегка устыдившись того, что сам только что вспоминал Драко. — Ни о чем. — Тебя все время сравнивают с отцом? — Как ты догадался! — ехидно произнес Скорпиус. Гарри оглядел мальчика, на этот раз пытаясь не упустить ни одной детали из поля зрения, сам не понимая, зачем. Он невольно отметил отросшие слегка ниже плеч волосы, не тронутые никаким лаком, который любил Драко в свое время. Да и тот явно не позволил бы себе такой нарочитой небрежности, сквозившей во всем облике его сына, явно намекавшей на то, что мальчику нет дела до парадных мантий и прочих изысков моды. Но главное было не в этом. Гарри понял, что никогда не видел на лице Драко такого выражения. Школьного врага невозможно было оскорбить сравнением с отцом или же упоминанием его фамилии, которую он считал своим неоспоримым достоинством. А Скорпиус, уязвленный этим, готов был взорваться. Внезапно Гарри понял, кого странный юноша напомнил ему: на этот раз самого себя. Одной-единственной фразой, из-за которой Гарри посмотрел на юношу по-новому. Неожиданно ему захотелось рассказать Скорпиусу о том, сколько было в его жизни этих бесконечных сравнений. С отцом. С Реддлом. Будто его самого, Гарри, никто и не видел за пеленой чужих заслуг и прегрешений. Гарри помотал головой, приказывая себе не забываться. Будто мальчишке это будет интересно? — Я вижу, ты не сильно удивлен появлению Грима, — ляпнул Гарри наобум. — Привык, — пожал плечам Скорпиус, — только раньше он не заходил настолько далеко. Думал, так и останется в зазеркалье. — Что ты имеешь в виду? — насторожился Гарри. Недоверчиво хмыкнув, Скорпиус рассказал ему обо всем. О зеркалах и уроках прорицаний, о странных падениях и силуэтах в тенях, о снах, оставляющих шрамы и укусы. Пусть юноша и казался в начале безразличным, к концу повествования в его голосе явно звенело отчаянье. Да и Гарри чувствовал, насколько тот устал от необходимости держать все это в себе, догадавшись, что мальчик никому не говорил это прежде. А может, его попросту никто не слушал? — А зачем тебе это? — вдруг спросил Скорпиус, — хотя да, ты же видел Грима. — Не видел, — честно признался Гарри, — это был мой крестный. — Крестный? — удивился Скорпиус. Решив, что стоит быть честным с внезапно разоткровенничавшимся с ним собеседником, Гарри рассказал ему о Сириусе, зачем-то не к месту припомнив сквозные зеркала. — Знаешь, мне так странно смотреть в пустое зеркало и видеть только свое отражение. — Знаешь, — задумчиво произнес Скорпиус, — мне тоже. Раньше я любил смотреть в зеркала. Каждый раз мне чудилось, что отражение мне улыбнется. Протянет мне руку. Глупо наверно, да? — Нет. Не глупо. — Знаешь, мать считает, что я все просто придумал. Мол, у меня поехала крыша от одиночества и долго чтения книг. — Она тебе попросту не поверила? — изумился Гарри. — Верно, — кивнул головой Скорпиус, — впрочем, неудивительно. Ей никогда не было до меня дела. — А как же отец? — осторожно спросил Гарри Скорпиус фыркнул: — Да для него голову повернуть в мою сторону ― это уже прогресс. Сидит всю свою жизнь взаперти в кабинете, как улитка в раковине. Нет ему до меня дела. И ни до чего на свете, — горько закончил юноша. Гарри вздрогнул, удивившись тому, как они невольно они с бывшим школьным врагом оказались похожи, избрав один и тот же путь, после того, как не сумели заглушить военное эхо. Вот только Гарри был свободен, а у Драко был сын, заброшенный и напуганный. — Впрочем, ты лучше меня знаешь об этом, — закончил Скорпиус, невольно подтверждая его догадки. Гарри понял, что они все еще стоят в коридоре, увлеченные внезапным разговором. — Слушай, — предложил Гарри, — мне здесь неуютно. Пойдем отсюда? — Куда? — Я не знаю… Я бы пригласил тебя к себе, но… Гарри с ужасом подумал о том, какое впечатление произведет на неожиданного гостя его дом, держащийся на одном-единственном дряхлом ворчливом эльфе. — Я понимаю, — кивнул Скорпиус. — Твои родители не будут против? В ответ Скорпиус лишь фыркнул: — Мать даже не заметит, что я ушел. А отец… он и не заметил бы, если бы вернулся. А вот твои поклонники явно ждут от тебя речи. Как же ты их бросишь? Пока Гарри еще не был готов раскрыться полностью. — Все ленты были вручены двадцать лет назад, — резко ответил он, — пора перестать соответствовать чужим ожидания. Скорпиус удивленно приподнял бровь, а потом они в молчании, извилистыми путями, опасаясь чужих любопытных глаз, вышли прочь за пределы барьера. — Зачем тебе это? — спросил Скорпиус, взяв Гарри за руку для аппарации и, кажется, не чувствуя, при этом смущения. Гарри усмехнулся. Пусть юный Малфой и не узнал его, некоторые фразы он должен был слышать совершенно точно. — Быть может у меня мания всех спасать? Скорпиус ехидно улыбнулся в ответ. * * * Гарри и сам не ожидал, простая ночная прогулка по темному Лондону вызовет у него столько эмоций. Он чувствовал себя так же, как тогда, когда впервые оказался в Косом переулке в сопровождении Хагрида. Только тогда он был очарован блеском волшебных витрин, где даже самое простенькое заклинание вызывало у него восхищение, волшебные летающие перья казались истинным чудом, а вспышки заклятий завораживали. Сейчас же вполне обычный маггловский район, погруженный в темноту, вызывал у него, прожившего долгие годы взаперти, прилив восторга. Улицы, лишенные всякой магии, казались сказочными и необычными, а Скорпиус виделся ему настолько же нереальным, как и удивительный Почти безголовый Ник, впервые снявший с плеч голову. Первый раз за долгое время он снова ощутил интерес к жизни, а ведь это чувство покинуло его почти двадцать лет назад. А сейчас призрак Тома будто отпускал его, позволяя пустоте в его сердце заполнится свежим, холодным ветром и словами неожиданного спутника. Вот только слова Скорпиуса ошеломляли Гарри. Никогда бы он не мог даже представить себе, что жизнь отпрыска богатой династии будет такой же тоскливой и серой, как его собственное детство в чулане под лестницей. Он ловил себя на мысли, что радуется тому, что искусство легилименции Скорпиусу неведомо, потому что снова сравнивал его. Но не с отцом, как все остальные, о чем юноша ему рассказал. А с самим собой. Как же было ему знакомо это чувство вечного несоответствия чужим ожиданиям. Осторожно, Гарри рассказал ему о собственных злоключениях, видя в глазах юноши понимание. Правда, сам едва все не испортил, ляпнув нелепую фразу: — Тебе бы учиться на Рейвенкло! — Я там и учусь, — холодно ответил юноша. Оттаяв, он рассказал, как хотел избавиться от всех упоминаний о войне. Гарри был поражен тем, как война сумела поломать жизнь даже тому, кто никогда не видел ее собственными глазами. Он и не ожидал, что она ляжет тяжкой печатью на все семейство Малфоев, и невольно злился на Драко, почти бросившего сына на произвол судьбы. Едва появляющееся чувство вины он гнал, напоминая себе о том, что ему не о ком было заботиться. Или было? Грим не выходил у него из головы, как и фраза о том, что маги умирают не от встречи с ним, а от разрыва сердца. Однако та тварь вовсе не собиралась ждать этого, она готова была сделать все сама. Обещая себе досконально покопаться в магических книгах, Гарри тем не менее никак не мог понять, почему призрак прицепился к мальчику. Скорпиус много говорил о призраках, каждый раз обрывая себя. Но Гарри казалось, что он вполне может закончить его слова. Будто он тоже потерял часть себя. Но Гарри гнал эти мысли прочь. Не стоит обольщаться, выдавая желаемое за действительное. Может, для него мальчишка и был неожиданным шансом вернуться, почувствовать себя живым, но Гарри понимал, что для Скорпиуса эта встреча ― нечто иное. Он не решался рассказать о Томе, зная, что напуганный юноша просто цепляется за призрачную надежду на спасение. Однако во время их прогулки не произошло ничего необычного, Скорпиус ни разу не поскользнулся, ни разу не отшатнулся от тени, никто не протянул к нему когтистые лапы. Но Гарри заставлял себя самого помнить об осторожности. — Тебе пора домой, — наконец сказал он, борясь с отвращением, которое теперь вызывала у него мысль о полузаброшенном жилище. Гриммуальд-плейс, 12. Зови меня в любое время, а я пока постараюсь понять, что это было. — Хорошо, — кивнул юноша, с неохотой отходя прочь, — действительно. Мне пора. Глядя на его аппарацию, Гарри поймал себя на мысли о том, что бледный и хрупкий Скорпиус и сам показался ему призраком, растворившимся в тенях. * * * Энтузиазм Гарри быстро иссяк после очередной порции книг. Ни древние, шипящие и скулящие манускрипты, ни тетрадки, вдоль и поперек исписанные проклятиями, не могли помочь. Мысли Гарри вновь и вновь возвращались к Сириусу. Грим был его обликом. Быть может, он знал что-то об этом проклятье, раз выбрал себе именно это обличье? Чушь. Сириус никогда не был темным магом и именно за это презирал свою семейку. И все же… Призраки были тем, что волновало Скорпиуса в его мыслях и преследовало во сне и наяву. Сириус призрак. Быть может, он знает сейчас намного больше, нежели обычные люди? Был только один способ это узнать. Гарри, безумно скучавший по крестному, много раз хотел его использовать, но каждый раз останавливал себя. Он боялся, что образ крестного померкнет перед другим. Томом. Именно поэтому Гарри и не решался вернуться в Запретный Лес (прописные буквы) и вернуть себе Воскрешающий Камень. Но, похоже, что сейчас пришло время это сделать. — Кикимер, — негромко позвал он. Со звуком хлопка эльф материализовался перед ним. — Да хозяин. Быть может, это поручение и было жестоким, но Гарри утешил себя тем, что у домовиков своя магия, порой превосходящая магию волшебников. — Иди в запретный лес и отыщи для меня воскрешающий камень. Глаза Кикимера округлились, как блюдца, но тот послушно кивнул и исчез. Гарри не знал, сколько времени прошло, прежде чем тишина спальни вновь была нарушена, а на его ладонь лег перстень с темным камнем, на котором был выбит знак повелителя смерти. Привычная тоска нахлынула вновь, воскрешая в памяти образ темноволосого слизеринца, но Гарри гнал его от себя прочь, заставляя воображение рисовать вместо изумрудной ленты синюю и совсем другие серые глаза. А потом сосредоточился на крестном, трижды повернув кольцо. — Сириус, помоги мне. Ничего не происходило, Гарри по прежнему оставался один в комнате. Неужели камень, почувствовав, что волшебник некогда отверг величайший дар, и теперь не желал служить ему вновь? — Пожалуйста, Сириус. Мне нужна твоя помощь. Только ты знаешь, что случилось с этим мальчишкой. Ты знаешь, что или кто преследует его. Сириус. Внезапно тишину разорвал звон, а сундук в углу комнаты затрясся, будто что-то, хранимое в нем, просилось наружу.Гарри тотчас же подбежал к нему, и, расшвыривая вещи, добрался наконец до звенящего предмета. Зеркало. Старое зеркало Сириуса, которым он однажды не воспользовался, и за что жестоко поплатился. На поверхности стекла начали проступать буквы…