about photo.

      В Оксфорде , да-да, в той самой столице графства Оксфордшир с колледжем Магдалины и башнями Карфакса с колокольнями церкви Святой Марии в центре, дождь в тот день прошёлся по безнавесным улицам, колледжам, таупным крышам и боготворимому Оксфордскому университету. Лондон делится своей погодой и, возможно, берёт оплату за Оксфорд-стрит, как за одну из основных улиц Вестминстера со своими фешенебельными магазинами и размером в 2.4 километра.       Везде реклама ежегодного парада воздушных шаров: на стендах, на парковках и даже на детских деревянных площадках. Чёртов маркетинговый ход.       На каменной ковентри-перегородке, отгораживающей кафедральный собор Крайст Черч от прямого нападения шоссе А420, сидит Берлин. Она всегда думает о том, что объектом насмешек будет расшифровка её имени «болото», а не каноничные лишние килограммы или прыщавый лоб в девятнадцать* лет. От её любви всегда зашкаливал счётчик Гейгера, и она считала, что пора бронировать место в колумбарии*, ведь с регулярной дисфорией* долго не живут. А также смеётся над шутками про маленьких слонов, любит удвоенные согласные буквы и книжный шрифт.       Берлин сидит на куске цельного камня и устала прятаться от затяжных дождей. Поэтому она здесь — луч не дневного света, да и, впрочем, не тьмы.       Со спины каскадом спадают медные волосы, верхняя губа главенствует над нижней, карие глаза, обрамлённые редкими ресницами смотрят на бистр-асфальт.        Мимо проходят мужчины и женщины в классических костюмах: Holland&Cherry, Ermenegildo Zegna или Loro Piana — неважно, если ты не работаешь в Оксфордском университете. Старики тяжело двигаются в цветочных принтах, а тинейджеры в бесформенной одежде с браслетами на щиколотках и вечными кроссовками на ступнях.       В правом нагрудном кармане oversize-джинсовки из Goodwill лежит одна сигарета. Берлин никогда не пробовала курить, но посчитала, что сейчас — это то самое время.       Она стояла у чёрного входа в Крайст Черч — то место, откуда всё началось, потому что её родители свято верят в Бога, а она настаивает на том, что это странно: быть левшой и ходить в Воскресную школу.       Рядом потягивал сигарету, облокотившись на металлическую сетку, мужчина в молочной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей и свободной левой рукой в кармане угольных брюк. Его смоляные волосы колыхались под влиянием ветра, а дым летел в сторону самой Берлин. Он стряхнул пепел с сигареты и глазами, цвета бистра, почти чёрными, посмотрел на её конец, где тлеет наполнитель. — Укороченная курением жизнь продлевается курением более качественных сигарет, — выдал он, когда заметил на себе косой взгляд. — Чтобы не показаться жмотом, нужно протянуть стреляющему дежурную пачку с одной сигаретой. Будете? — ему показался жадным взгляд Берлин, смотрящей на бумажный цилиндр, внутри которого находится измельчённый табак для курения.       Мужчина обхватил тонкими губами фильтр сигареты, закрыл глаза, вдохнул и выдохнул дым через ноздри. Берлин обратила внимание на прямой нос. — Нет, я не курю и Вам бы не советовала. Вы знаете, что каждые 6,5 секунд от болезней, вызванных курением, погибает 1 житель планеты, каждый год в мире от курения умирает около 5 миллионов человек? — Время выкуривания одной сигареты прямо пропорционально интенсивности протестов со стороны некурящих, и, тем не менее, меня это никак не останавливает, хорошая попытка. Возьми одну и переспи с мыслью о том, что сигарета — лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь и грусть, и радость.       Жить на деньги родителей не так просто, к слову, также, как и красть у них зажигалки. Ей пришлось рассказывать отцу поучительную историю о мужчине в молочной рубашке и смоляными волосами, чтобы потребовать у него пачку Rotmans* и зажигалку для того, чтобы «бескорыстно выкинуть их в мусорный бак».       Берлин подожгла сигарету, пытаясь сделать это таким, каким это было показано в фильмах: закрыла ладонью от ветра и открыла крышку зажигалки, в которой сразу сработал механизм, и фитиль Zippo обволок огонь.       Она почувствовала, будто лёгкие стали наполняться едким дымом, вроде угарного газа или бензопирена, и это стало производить странное удушающее действие, от которого хотелось избавиться. Оно царапало трахею и разрывало лёгкие. Берлин начала лихорадочно откашливаться и бить себя ладонью по груди.       Когда болезненное ощущение прошло, она не решилась ещё раз затянуться и потушила сигарету об каменную плиту, сделав перед этим фотографию, подписав «вы этого добились».       С руки съехал пластырь, и Берлин начала закатывать рукав джинсовки и лиловой кофты, чтобы заменить его. Белый широкий пластырь, пропитанный кровью, чуть-чуть покосился, а под ним было целое поле надрезов и заживших шрамов. Она пыталась выводить узоры и вычерчивать какие-то даты. — Люди с пограничным расстройством личности отличаются значительной неустойчивостью, — доктор с сочувствием посмотрел на мать Берлин, — в частности, им свойственны сильные изменения настроения, неустойчивая самооценка и импульсивность. Эти характеристики дополняют друг друга, что делает отношения таких людей с окружающими также очень нестабильными. Мы пропишем Берлин Алдридж некоторые лекарственные препараты, а дальше посмотрим: будет ли это продолжаться, — она сидела на лазурном стуле, а по обе стороны от неё стояли её родители.       Они не могли понять из-за чего это происходит и становились ежедневными зрителями жалоб на депрессию. Берлин находилась в явно угнетенном состоянии. Она сообщила о 6-месячном периоде всевозрастающей тоски, отсутствии энергии и неспособности радоваться. Чувствуя себя «сделанной из свинца», в последнее время она проводила в постели по 15-20 часов в сутки. Она также сообщила о ежедневных эпизодах обжорства, когда она поедала «все, что могла найти», включая целые шоколадные торты или коробки печенья. Но всё это случалось до того, как они обратились в клинику , но проблемы в голове Берлин остались. Они не понимают, что, на самом деле, в эпицентре произошедшего тревога по поводу глубокого чувства внутренней пустоты.       Берлин не принимает таблетки и предпочитает путь причинения вреда себе — истинным путём исцеления.       В первый раз это случилось перед Пасхой. Родители традиционно купили шоколадные яйца с карамелью внутри, хлеб и другую еду, сложив всё это в пасхальные корзины, чтобы на следующий день отнести в церковь.       На вешалках, под полиэтиленовыми прозрачными чехлами, висела новая одежда, которую Алдриджы планировали надеть в ночь на 16 апреля, как символ окончания плохой погоды и наступления долгожданной весны.       Родители дали Берлин 25 минут на все приготовления. Она зашла в свою комнату, окинула взглядом заправленную кровать с ловцом снов на прутьях, белый письменный стол, пару мягких игрушек, длинное белое платье под полиэтиленовым чехлом, которое повисло на дверной ручке.       Берлин подошла к центральному оконному проёму и достала из щели пачку лезвий, тяжело вздохнув. Она опустила Римские шторы на всех трёх арочных окнах при помощи цепочного механизма, образовав ровные полотна. Выключила свет и направилась по узкому коридору, а затем повернула направо. Немного не доходя до лестницы находилась ванная комната.       Алдридж повернула вентили в ванной, положив пачку марки Mark IV на раковину. Душевой шланг изрыгнул тёплые струи воды. Она намочила всё тело и волосы. Открыла пачку, достала оттуда маленький конверт, в котором лежала тонкая стальная пластинка с двумя острыми краями. Наметила место поперёк запястья и не рассчитала силу. Было слишком глубоко.       Сначала она ничего не почувствовала, но подождав 7 секунд, увидела набирающиеся капли крови. Они увеличивались в размерах, и вода не могла с ними справиться. У Берлин началась паника. На белую эмаль ванной падали алые капли, она пыталась не смотреть на руку, потому что почувствовала слабость в теле и приступ тошноты. Она знала, что находится на грани обморока и начала лихорадочно выключать воду, промакивать волосы сухим полотенцем. У неё оставалось 9 минут.       Берлин вбежала в тёмную комнату, повернула в скважине ключ и опустилась на кровать, обмахивая себя инструкцией по работе кондиционера. В ушах будто начало шуметь радио, руки начали неметь, а сама она тряслась от холода в тёплой комнате.       Но всё дело в привычке.       Каждое утро она выкидывает по одной таблетке из пузырька и лжёт, что чувствует себя всё лучше и лучше. Но Алдридж считает, что если она почувствует то, что не хочет достать лезвие из щели между подоконником и оконной рамой, то значит, расстройство личности отступило.       Когда отец Берлин уходит в офис, где работает оператором клиентской поддержки, чем гордится вся семья Алдридж, а мать спешит в Blackwell на свою кассу, то младшая Алдридж достаёт из подвала Bitter* и разливает по пивным стаканам. Она делает это раз в неделю и скидывает ответственность за это только на своё расстройство, она уверена, что это будет весомым аргументом. Иногда ходит в паб и только в один, потому что более не записано в семейной записной книжке. Как-то она встретила там брюнета из Крайст Черч. Они перекинулись парой фраз, он дал ей свой номер и ещё одну сигарету.       В левом нагрудном кармане так и лежит эта сигарета, и когда она тушила свою первую попытку, то понимала, что у неё есть шанс попробовать это ещё раз. А потом ещё и ещё, пока она сама не будет стоять у чёрного входа в Крайст Черч, а рядом с ней какой-нибудь тинейджер, который будет говорить о том, сколько людей умирает от курения. И тогда она ответит ту же фразу: «Время выкуривания одной сигареты прямо пропорционально интенсивности протестов со стороны некурящих и, тем не менее, меня это никак не останавливает, хорошая попытка. Возьми одну и переспи с мыслью о том, что сигарета — лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь и грусть, и радость» и передаст ему почти пустую пачку Rotmans.       По будням она будет рассказывать о том, что Бог всегда с нами, а вечером пить вино с подростком, которому одолжила сигарету.       Берлин свесила ноги с плиты и, раскачавшись, прыгнула на асфальт. Она не знает, доживёт ли до завтра, если достанет лезвие из проёма между подоконником и оконной рамой или если выпьет слишком много снотворного, но одно она знает точно: завтра в Оксфордском университете занятия начнутся рано, а доклад о современном языке у неё ещё не готов.