Свежие раны на застывшем бетоне

У Джесс тело покрыто шрамами, исполосанно, изрезанно, а золотистые глаза смотрят на мир колко, с чувством превосходства. От нее веет нарциссизмом и абсолютной неспособностью любить. Любовь — это слабость, говорит она и улыбается, усмехается, смеется. Настолько большое самомнение, что оно заходит в комнату, кажется, еще до того, как появляется она сама. Невыносимая, хотя и лучшая в своем деле. Ее выносит, кажется, только ее парабатай и сводная сестра. И маленькая рыжая девочка, что смотрит на нее влюбленными глазами, как на героиню. Не героиня Джесс. Совсем не героиня. Ей бы самой не помешал герой, но она никогда не попросит помощи. Захлебываясь в собственной крови будет драться сама. И только Алеку протянет руку, чтобы он вытащил ее, а потом все равно будет подкалывать его, губы в тонкую ухмылку сжимая. Это она ему нужна, он-то ей не нужен, она ведь и сама справится. Джесс одинока и пуста только внутри, снаружи она — центр мироздания. Мир вращается вокруг нее, это измениться не может. Ей стоит только подмигнуть парням, те тут же рядом. Ликольн на нее не похож, в нем позерства нет. Он пустой всегда, он и не пытается прикидываться частью компании. Это ведь работа — быть тут с ними всеми, работа, не больше. Знает, что за спиной его называют ублюдком за всю эту педантичность к законам и любую попытку нарыть информацию о Чаше. Они его ненавидят. Изабель открыто щурится и слишком язвительно отвечает на любую его фразу. Он говорит ей: — Ничего личного. Он говорит ей: — Я просто делаю свою работу. А Джесс хлопает его по плечу и насмешливо отвечает: — Ну и что ты привязался к моей сестре? Если кто и может рассказать тебе про Чашу, то это я. Но кто сказал, что я стану добровольно сотрудничать? Линкольн всегда сам по себе или же крутится рядом с Лайтвудами, замечает блондинку не сразу и редко с ней контактирует. И ей он не интересен, она все подтрунивает над Алеком и изредка становится серьезной. Все проблемы Клэри Фрэй — ее проблемы по определению. Она влезет на Эверест, нырнет в Северный Ледовитый океан, достанет мальчайший камешек со дна Эдома. И на уравновешенного, спокойного Линкольна она совсем не походит. Друг друга они не интересуют, не замечают почти. Только он иногда раздражается от того, что закончить с заданием Конклава никак не получается из-за одной и той же девицы. Может она сесть ровно на задницу и перестать создавать ему проблемы? Это не раздражение даже, простая констатация факта — большинство проблем начинается с Джесс Вэйланд и заканчивается на Джесс Вэйланд. — Она просто не знает, что творит, — убеждает его Алек. — У нее голова помутнилась с появлением Фрэй. Линкольн, я могу за нее поручиться. Он верит, он верит, но в работе нет места доверию. Потому приставляет к ней слежку, потому пытается вытрясти из нее хоть крупицу информации. Бесполезно. — У тебя нет ничего на меня, — фыркает та. — А вот мою сестру лучше не трогай. Изабель не виновата, и ты это прекрасно знаешь. Скажи-ка мне: какого быть ублюдком, который прикрывается законом? Она говорит, что нихрена не похож он на Алека. Алек — честный, Алек знает, что хорошо, а что плохо. Да, зануда тот еще, она ему нос за это пару раз разбивала, но Алек никогда не сделает того, что делает Линкольн. Лицемерная мразь — вон он кто, а не уполномоченное лицо Конклава. Плевать ему на ее слова. Работа, это всего лишь его работа. И они ничего для него не значат. Чужой он им, всегда таким и будет. Но от ее слов щелкает что-то, он зачем-то начинает им помогать. Искать чертовы лазейки в законе, который знает наизусть. Линкольн пытается вытащить этих идиотов и себе повторяет, что делает это ради Алека. Потому что Лайтвуд — единственный, кто отнесся к нему изначально нормально. Потому что они с Лайтвудом похожи, они тянут друг друга. Почти дружба. Если они оба, конечно, еще способны дружить. И дело уж точно не в самовлюбленной Вэйланд. Потому когда она заявляется к нему в кабинет поздно ночью, он так удивляется. — Я просто хотела сказать тебе спасибо, — произносит Джесс, скрещивая руки на груди так, что кожанка неприятно натягивается на спине. — Спасибо? — За то, что ты делаешь для Алека. Из меня ужасный парабатай. Бросила его в самый трудный момент, а ты вон рядом. Только не подумай, что я резко начала тебе доверять. Но ты вроде ничего. Может, и не такой циничный ублюдок, каким казался. Хмыкает и улыбается. Буря — самая настоящая буря, что сметает на своем пути все. Да еще и весь мир под себя пытается прогнуть. С таким характером, как у Вэйланд не пропадают. Линкольн говорит: — Я просто пытаюсь быть честным. Не могу же я воткнуть Алеку нож в спину. — Разумеется, дело в Алеке. Еще скажи, что дышишь потому, что не можешь подвести Алека, — смеется Джесс и исчезает так же внезапно, как появилась. Любовь — это все бредни и слабости. Они это оба знают. Связи — уязвимые места, по ним очень хорошо бить. Они это оба знают. Прошлое тупыми ударами бьет по голове, будто булыжник. И у нее прошлое еще хуже, чем у него. Такие, как они, даже улыбаться не должны. А верить другим — и подавно. Они это оба знают. Парадокс: Джесс говорит, что в Институте для Линкольна всегда будет место, что она знает, что он маски носит, у нее ведь такие же. Парадокс: Линкольн принимает ее заботу и позволяет заглянуть ей за эти маски, осторожно приподнимая такие же с ее лица, насколько она позволяет. Отбросить в сторону не получается все происходящие события. Зато понять стороны и взвесить все можно. Можно не думать об умершей невесте, можно зажмурить глаза и постараться не вспоминать побои отца. Вдвоем, оказывается, справиться почти получается. Почти. Не друзья, не любовники. Что-то такое среднее. Но за завтраком Джесс привычным жестом хлопает Линкольна по плечу и уверенно заявляет, что никуда не отпустит Бранвелла. Потому что у них на носу война, а такой педантичный идиот будет им как раз кстати. Он соглашается остаться, соглашается, потому что нет ничего, что могло бы держать его в Идрисе. Что вообще могло бы его держать. — Только попробуй мне сказать, что ты и это ради Алека делаешь, — ухмыляется Джесс и быстро целует его в губы, забирая себе чужую тарелку. — В парабатаи к Лайтвуду не набивайся, он мой, блондинка. Он не говорит, что делает что-то ради нее. Она и не хочет этого слышать, пожалуй. Намного лучше, что он не возмущается, когда она отбирает у него по утрам какао, и раз за разом вырисовывает Иратце на ее коже после очередной вылазки.