Время и Стекло

Таня повернула ключ, толкнула дверь и вошла в комнату, но то, чего девушке так хотелось ощутить, хоть намёка на домашнее тепло, не случилось. Съёмное жильё, как назло, жило своей пустотой: скрип напольных досок нарушал тишину, из-под рамы окна тянуло холодом, а всё пространство целиком казалось слишком некомфортным для отдыха. Чужая мебель никак не хотела становиться «своей», стенам было всё равно, кто тут живёт, и даже аккуратно застеленное покрывало на кровати выглядело не приглашением, а дежурным жестом. Но когда усталость, тягучая и тяжёлая, потянула мышцы к земле, Таня уже не смогла спорить с собственным телом и тихо опустилась на кровать, словно сдаваясь только этой, одной-единственной мягкости. Лёжа на спине и чувствуя, как пружины матраса продавливают лопатки, девушка попыталась закрыть глаза и выдохнуть, но из подсознания сразу всплыли мысли о работе. С момента начала тренировочных сборов прошло три дня, но Таня уже успела почувствовать, что такое переход на новый уровень подготовки. Было непросто, особенно учитывая, что подобная интенсивность нагрузок оказалась для неё в новинку после долгого перерыва. Однако гораздо больше трудностей доставлял ей не сам физический труд, а тот самый испытующий взгляд, принадлежащий самому холодному из наставников, тренеру по технической подготовке, — Юрию Плисецкому. К счастью, он не был тем наставником, который возводит дисциплину в крик и выстраивает тренировочный процесс на резких, отрывистых указаниях. Но проблема заключалась в ином: в каждом его движении, в каждом коротком взгляде проскальзывала та холодная, беспощадная оценка, от которой становилось ясно — здесь выживают только сильные, и рассчитывать на снисхождение бессмысленно. Именно таким, строгим и непоколебимым, Плисецкий открывался ей день за днём, и это неизменно ранило, вызывая в душе девушки острейший отклик. «Снежный король, чтоб ему пусто было. Ледяной чурбан. Бесчувственная глыба…» — проносилось каждый раз в голове каскадом уничижительных эпитетов. И самое странное заключалось в том, что после подобного внутреннего бунта напряжение спадало, а выдерживать насыщенный тренировочный график становилось проще. Словно эти мысленные колкости возвращали ей право на хоть какое-то сопротивление. Да и слава Богу, что такой суровый характер встретился ей лишь у одного тренера. Остальные хотя бы не напоминали ходячую метель. Но досаднее всего прочего было то, что Таня так и не сумела изгнать из памяти фразу Плисецкого, произнесённую ещё в самый первый день: — Если тебя пригласили сюда, значит, кто-то разглядел в тебе потенциал. Однако запомни: одного только приглашения от Федерации недостаточно. Здесь будут оценивать не твоё прошлое, не твои старые достижения, а твоё настоящее. И это звучало настолько унизительно, что при каждом воспоминании сердце протыкала тонкая игла боли. Казалось, Юрий в самом деле не считал нужным вникать в чувства спортсменов, не задерживался в тех точках, где другие тренеры хотя бы пытались спросить, почему что-то не получается, не вникал в причины ошибок и мотивов. Для него не имело значения, почему она приехала, кто её рекомендовал или каким чудом она оказалась в списках. Его волновало лишь одно: что она представляет собой сейчас. В такой прямоте была своя честность, но и в то же время тяжесть, которую выдержать было под силу далеко не каждому. Она ломала одних и закаляла других, и Таня отчаянно надеялась, что окажется среди вторых. Она перевернулась на бок, поджав правую ногу, и какое-то время просто смотрела в стену, слушая, как в коридоре кто-то проходит мимо, как шумит вода в общей ванной, и почти неслышно для самой себя выдохнула. Наконец-то хоть с каким-то облегчением.

***

На следующий день, направляясь к Ледовому Дворцу, Таня решила пройтись пешком по зимним, ещё не проснувшимся улицам, чтобы упорядочить мысли перед тренировкой. Северная столица раскрывалась перед ней в своём привычном, особенном очаровании, хотя, если признаться самой себе, в её родном городе было не меньше красоты и тепла. Но одного ей здесь отчаянно не хватало — присутствия дорогого человека. И как раз, продвигаясь по заснеженному пути, Таня решила не тратить время впустую и набрала номер матери, а уже через несколько секунд в динамике прозвучал голос Елены: — Здравствуй, доченька! Ну как дела? Как идут тренировки? Как ты себя чувствуешь? Сильнее вжав подбородок в шарф, Таня попробовала ответить радостно, но даже ей самой было слышно, как в собственном голосе дрожит усталость, прорывающаяся через нарочитую вежливость: — Привет, мам… В целом неплохо. Просто… я пока ещё не привыкла. Очень напряжённый ритм здесь. Я понимала, что будет непросто, но когда оказываешься внутри, то понимаешь, что это на самом деле сложнее во много раз. — Понимаю тебя. В начале всегда трудно… но я уверена, что ты справишься, — произнесла Елена, и её голос в этот момент был мягким, согревающим, словно окутывал Таню тёплым пледом, из-под которого не хотелось выходить в холодную реальность. — Спасибо тебе, мамочка, — только и смогла выдохнуть девушка в ответ, чувствуя, как в душе медленно растворяется гнетущая тяжесть, затем подняла глаза и посмотрела в направлении близлежащей площади, где даже в такую рань кипела своя, незнакомая ей жизнь. Как удалось разглядеть Тане, там разместились несколько отчаянных музыкантов, которым, судя по всему, были не страшны ни пронизывающий холод питерской зимы, ни равнодушные прохожие, спешащие по своим делам. Они стояли тесной группой у самого края площади, и над их согнутыми от холода фигурами клубился пар, но скрипка, флейта и гитара упрямо выводили мелодию, будто этот маленький островок звука жил по своим законам, отдельно от серых домов и её собственных тревог. Затем, вернувшись из этого задумчивого созерцания, Таня продолжила беседу: — Мам, скажи… Когда ты училась в Питере, ты бывала в каких-нибудь интересных местах? Ну, знаешь… мероприятия разные… — А почему тебе стало интересно, Танюш? — было слышно, что голос мамы теперь прозвучал чуть настороженно. — Да так… Просто подумала, что ты провела в этом городе самые яркие годы. Вот и захотелось узнать, какой была твоя молодость, какие интересы тебя занимали, как складывалась студенческая жизнь… Таня искренне ожидала, что хотя бы сейчас, в период временного одиночества, мама разделит с ней эти истории, ведь прежде ей ничего подобного не доводилось слышать. В воображении уже начали выстраиваться картинки: «нулевые» годы, шумное общежитие, трамвайные остановки, люди возле уличных телефонов-автоматов, яркие концерты и шоу, которые мама могла бы посещать и наслаждаться этим временем. Но, увы, на другом конце провода возникла короткая пауза, словно Елена обдумывала свой ответ. Чтобы пресечь любые попытки развить тему. — Обычная молодость, — произнесла Елена слишком быстро и ровно. — Ничего особенного. Я просто училась… Ходила по кафе с подругами, иногда посещала музеи. Всё как у всех. Даже не знаю, что можно рассказать. Всё давно прошло и забылось. Слова прозвучали так аккуратно, что в них трудно было уличить прямой отказ, но Таня чувствовала — сама скорость ответа, эта подчеркнутая обыденность служили стеной не хуже молчания. А значит, ей не следовало вторгаться в личное пространство матери. Совершенно не следовало… Таня ещё немного поддержала разговор о тренировках, о погоде, о том, как неудобно ездить в утренних переполненных вагонах, после чего беседа завершилась, оставив после себя осадок недосказанности и прохлады. Сама девушка ещё какое-то время оставалась на краю площади, задумчиво прислушиваясь к мелодии, которую выводили музыканты неподалёку. Но теперь эта музыка звучала не как проявление жизни, а как лирический саундтрек к её одиночеству. Она и не надеялась услышать от матери что-то иное. Между ними всегда пролегала эта тонкая, почти невидимая граница, и Елена, несмотря на добрый характер, никогда не позволяла никому войти, даже единственной дочери, в глубину своих чувств, прикоснуться к старым ранам и, возможно, старым радостям. Таня знала, почему так происходило, понимала, что за этим стояло, но понимание не отменяло того факта, что граница отдаляла их друг от друга, делала их соседями по жизни, а не союзниками. А теперь, когда Таня оказалась в Санкт-Петербурге, расстояние увеличилось не только в километрах, но и в ощущениях. Неудивительно, что в такие моменты единственной опорой для девушки становилась старая газетная вырезка. Потому что этот образ сопровождал её повсюду и никогда не отступал. Даже больше. Он был частью её самой, независимо от того, в каком городе она просыпалась, как сильно метель била в лицо и с кем в этот день ей удавалось или не удавалось поговорить по телефону.

***

Когда Таня, уже полностью переодетая в тренировочную форму, появилась на катке, привычный порядок потребовал от неё чуть ли физического усилия — через вязкое, упрямое «не хочу» всё-таки поприветствовать Плисецкого. В этот момент он стоял у борта и уже несколько минут наблюдал за прокатом других спортсменок, а взгляд, скользнувший по девушке, был скорее констатацией факта, чем знаком внимания. И это ощущалось весьма сильно. — Почему ты пришла позже, чем должна, Клементьева? На долю секунды Таня замерла, искренне не понимая, каким образом, по его мнению, она умудрилась опоздать, если до начала тренировки оставалось более чем достаточно времени. — Я прибыла к началу занятия, как и положено, — твёрдо заявила она и, не сдерживая досады, в доказательство поднесла телефон к его лицу, чтобы показать цифры. — Никакого опоздания с моей стороны нет. Он даже не взглянул на экран — ведь его глаза, холодные и оценивающие, упёрлись прямо в её. И это породило странное ощущение, словно одним лишь взглядом Юрий сумел обрушить на неё порыв антарктического ветра, холод которого мгновенно пробрался под кожу, к самым костям. — Однако, то, что я вижу, ещё не говорит о полной собранности. Эта фраза буквально обожгла, вызвав у девушки мгновенное онемение и вспышку гнева, которая горячей волной поднялась от солнечного сплетения к горлу. — Х-хорошо… Эту работу я продемонстрирую, — ответила Таня ровным голосом, который стоил ей сейчас слишком многого. Что ни говори, а Плисецкий и правда оказался каким-то чрезмерно отмороженным чурбаном, работа с которым — то ещё «удовольствие». Даже сопернику не пожелаешь такого наставника. И всё же… в глубине души у Тани мелькнула ехидная мысль, что кому-нибудь другому — такому же бесчувственному и вырубленному изо льда — он бы подошёл идеально. Наконец, позволив воздуху медленно выйти из лёгких, она сделала первый скользящий шаг по льду. Лезвия мягко вгрызались в поверхность, знакомо и успокаивающе, и на секунду девушке даже показалось, что весь мир сейчас находится на её стороне. Но даже оказавшись на совершенно безопасном расстоянии от Юрия, даже среди кружащихся рядом участниц сборов, которые почти парили над льдом, это давление — незримый, давящий луч его внимания — продолжало ощущаться рядом, как точка прицела на спине. Но не прошло и нескольких минут с начала отработки элементов, как в общем гуле катка отчётливо выделился голос Юрия, а у самой Тани не осталось ни малейшего сомнения, что обращаются именно к ней: — Времени c начала сборов прошло достаточно, чтобы проявить себя. Но пока что должной отдачи я от тебя не наблюдаю. Остановившись почти рывком, так что брызги ледяной крошки взметнулись из-под коньков, Таня посмотрела на тренера с откровенным недоумением, как если бы услышала о себе что-то нечто неправдоподобное. На языке уже вертелось колкое «Вы серьёзно?», но она проглотила его вместе с воздухом, который вдруг стал слишком колючим. — Тогда… — собрав всю выдержку изнутри, произнесла она, — объясните, пожалуйста, чтобы я понимала, в чём именно, по-вашему, недостаточна моя отдача. Я держу скорость, вывожу связки, работаю над прыжками… Не понимаю причину претензии. С самым невозмутимым выражением Юрий окинул её взглядом сверху вниз, словно разглядывал не спортсменку, а неисправный механизм. — Если говорить о технике, твой нынешний уровень пока не позволяет полноценно бороться за лидерство. Следовательно, вкладываться нужно минимум вдвое больше. Таня судорожно вдохнула, чувствуя, как тело отвечает напряжением, спина деревенеет, а щёки пылают от столкновения злости и несправедливости. — Это всё из-за того, что я долго восстанавливалась после травмы. Мне просто нужно время и я… — Время у тебя было раньше, — оборвал Юрий. — Здесь же его у тебя нет. И оправданий касаемо травмы я слышать не хочу. Вот тогда Таня окончательно замолчала, с ясным и тяжёлым ощущением, будто внутри что-то обвалилось и осело без возможности восстановиться. За секунду выяснилось, что Плисецкий не просто чурбан, а даже хуже — в нём было что-то откровенно бесчеловечное, лишённое даже намёка на сочувствие. Пальцы, затянутые в перчатки, резко сжались в кулаки. Да уж… такого отношения девушка не ожидала и близко, и уж тем более не могла представить, что сама мысль о работе с этим тренером способна вызвать чувство, близкое к тошноте. И вдруг, в эту самую секунду, в противовес всему, что происходило между ней и Юрием, в голове проскользнул голос Людмилы Петровны, такой мягкий и уже практически ставший родным: — У тебя получилось почти идеально, Танюша. Чего ты боишься? Попробуй ещё раз! Воспоминание пронзило её до мурашек, подарив мгновенное тепло, отчего ещё острее ощущалась потеря былой поддержки — особенно теперь, когда напротив возвышалась эта ледяная статуя по имени Плисецкий. В десятый раз подтверждалось убеждение — Людмила Петровна умела оставлять воздух для манёвра, тогда как здесь воздуха не было вовсе, а самому мужчине было совершенно всё равно, споткнётся она или устоит. И это бремя уже начинало ощущаться как неподъёмное. — Жалоб от меня не будет, — хрипло отозвалась Таня, наконец разрывая затянувшуюся паузу. — Но… время для адаптации мне всё равно необходимо. Я прошу вас это понять. Её настойчивость, пусть и поданная в максимально вежливой форме, на миг удивила Юрия: было ясно, что подстраиваться целиком она не намерена, а значит, лёгкой эта работа точно не станет. Но пока мужчина не был готов рассматривать это как достоинство или даже как интересную особенность — на данном этапе упрямство Клементьевой рождало в нём лишь неприязнь. И, что было весьма показательно, зеркальное чувство зрело и в ней по отношению к Плисецкому. Однако после просьбы девушки он так и не произнёс ни слова, оставив ответ невысказанным. Лишь на ничтожное мгновение его губы чуть разомкнулись, как будто нужна фраза была близко, да и та сорвалась.

***

С окончанием занятия звонкое эхо коньков, ещё недавно наполнявшее лёд, постепенно сошло на нет. И, разумеется, первым, не прощаясь и не оглядываясь, ушёл Плисецкий, тогда как остальной тренерский состав и спортсменки лишь начинали неторопливо собираться. Щёлкали застёжки спортивных сумок, вполголоса обсуждались детали прошедшего занятия, каждый украдкой оглядывался по сторонам. Одна Таня всё ещё оставалась на скамейке у борта, медленно ослабляя шнуровку на коньках. Покидать арену Тане не хотелось — тишина опустевшего пространства действовала на неё успокаивающе, а к таким паузам она давно привыкла, особенно в моменты, когда вокруг не оставалось ни суеты, ни лишних звуков. И если быть до конца откровенной с самой собой, после тяжёлого разговора с Юрием у неё просто не находилось сил, чтобы сталкиваться сейчас с чьими-то ещё взглядами. И вдруг, будто в издёвку над её одиночеством, в световом пятне прожектора проплыла тень мужской фигуры, а тишину рассёк спокойный, тягучий голос: — Эу… выглядишь так, будто собираешься ударить кого-то этим лезвием. От неожиданности Таня вздрогнула всем телом и резко подняла голову, осознав, что перед ней оказался Александр Пономарёв — тренер-методист средних лет, чьё лицо было ей уже хорошо знакомо по многочисленным занятиям, как и лица других специалистов. И что самое важное — этот человек никогда не вызывал в ней тех неприятных эмоций, которые буквально взращивались стычками с Плисецким, и потому девушка ощутила некое подобие облегчения, увидев Александра перед собой. — Нет, Александр, — тихо ответила она, снова уставившись на свои расшнурованные коньки. — Пока что я больше настроена не убивать, а выживать. В ответ Александр лишь коротко хмыкнул. Похоже, ему пришлась по душе её мрачноватая шутка. Впрочем, если взглянуть на ситуацию со стороны, причина её подавленности выглядела более чем очевидной. — Дай-ка угадаю… — вздохнул Александр, присаживаясь к ней. — Не впечатлена методами Плисецкого? Из-за его вопроса, прямого и не оставляющего возможности уклониться, Таня на несколько секунд застыла. Ответ уже вертелся на языке — резкий, раздражённый, почти готовый сорваться, — но она успела проглотить его, ощутив, как слова обжигают горло. — Он… просто делает свою работу, — максимально дипломатично ответила Таня, укладывая коньки в сумку с преувеличенной аккуратностью. — А я просто к ней адаптируюсь. Но… видимо немного медленнее, чем остальные. По лёгкой усмешке Александра нетрудно было понять, что подобные ответы в адрес его коллеги он слышал уже не раз, и потому сразу догадался, что именно спортсменка хотела сказать на самом деле. — «Делает свою работу», говоришь… — Александр скрестил руки на груди. — Знаешь, я наблюдаю за его методикой уже довольно долго, примерно полтора года. И за это время пришёл к одному выводу: Юрий ставит любых своих подопечных перед преградой и ждёт, пока они не проломят её чуть ли не лбом. И, глядя на тебя, я сразу понял, что ты уже успела столкнуться с этой стеной. С некоторым неприятием осознав, что её эмоции были прочитаны, Таня опустила взгляд. А затем резко сжала ладонь, вдавливая ногти в ткань перчатки. — Но даже если так… — с глубоким вздохом произнесла она, — то у меня в любом случае нет времени, чтобы критиковать его методы… Потому что эти сборы — моя возможность пройти на более высокий уровень. Может быть, даже последняя. — Ты так думаешь?.. — сморщил лоб Александр, успевший за годы работы наслушаться подобных речей от фигуристов. — А если действительно не получится и ты выпадешь из обоймы? Неужели в таком случае нет других дорог? — Почему же нет? — устало улыбнулась Таня, глядя на пустой лёд. — Варианты как раз были… Институт, обычная работа… Когда я лежала в больнице после травмы, то думала об этом всерьёз. Думала, что, наверное, так и будет. Но потом… — она на мгновение замялась, подбирая более удобные слова, — меня вернуло к жизни вдохновение, которое мне подарил… один известный фигурист. Вернее… он дал мне не просто вдохновение, а то, что мне было необходимо… особенную мотивацию. Он показал мне, что даже сломанное можно собрать заново. И я хочу доказать, что достойна этого урока. Вот и всё. Минуту или две Александр молчал, обдумывая услышанное — где-то простое до прозрачности, где-то оставляющее пространство для догадок, — и всё же не стал продолжать расспросы, понимая, что это выходит за рамки его полномочий. — Что ж… — с улыбкой произнёс он, — в таком случае, держись за это чувство изо всех сил. И знай, что такая опора порой ценнее любых наград и титулов вместе взятых. На что в ответ Таня могла только кивнуть тренеру, прекрасно зная подоплёку собственной истории. Как и сам факт, почему она не могла открыться Александру до конца. Да и в принципе… никому это знать не надо. Абсолютно никому.

***

Толкнув дверь плечом, Юрий ступил в пустую тренерскую, и за его спиной тут же раздался щелчок замка, глухо отозвавшийся в тишине. Ещё один день, похожий на все предыдущие, подошёл к концу. Если быть точным, ещё один безликий день в его карьере специалиста по технической подготовке, где чужие прыжки, чужие ошибки и чужие попытки снова и снова проходили мимо него, почти не оставляя места в памяти.Испытывал ли он хоть каплю удовольствия от своего положения и занятий? Едва ли. Однако это всё же было предпочтительнее, чем сидеть в четырёх стенах своей квартиры. Возможность уходить из дому и пропадать на льду часами было для него, пожалуй, единственным способом не смотреть на одни и те же обои, не считать трещины на штукатурке и не слышать собственное дыхание слишком отчётливо. Именно поэтому данным спасением он, пусть и нехотя, но пользовался последние полтора года. К счастью, никого из коллег в помещении уже не оставалось, и он снова получал возможность остаться в одиночестве, формально оправдывая это необходимостью изучить методические материалы и подготовиться к предстоящим, согласно плану, занятиям. Однако реальность была иной: как и множество раз до этого, он просто опускался на диван, сплетал пальцы в тугой замок и, опустив голову, погружался в добровольное, тяжёлое молчание, становясь его единственным узником. За стеной, в противовес его тишине, раздавался негромкий смех, скрипела периодически открывающаяся дверь, мелькали обрывки разговоров и быстрые шаги, словно кто-то спешил дальше, не задерживаясь. Жизнь по ту сторону жила и двигалась, но до этой комнаты она не дотягивалась, не просачивалась даже краем. Его капсула оставалась герметичной. И сам Юрий слишком хорошо это понимал. Но сегодня в характере этой новенькой — Клементьевой, кажется, — обнаружилось нечто, что ощутимо расшатало его привычную внутреннюю схему. Почти предельное упрямство, с которым она держалась, вынудило его выйти из удобной позиции, где подопечные либо беспрекословно подчинялись, либо уходили без следа. Напротив, здесь возникло нечто третье — хрупкое, но решительное, похожее на попытку отстоять собственное «я». И всё же… рядом с ней он снова наблюдал эти странные, трудноуловимые совпадения — не в технике, нет, а в чём-то более глубоком, заученном на уровне тела. В движении плеч, когда она готовилась к прыжку. В линии корпуса, в манере держаться на льду так, что волей-неволей позади девушки поднималась тень кого-то давно знакомого. Однако эти сигналы были слишком эфемерными, чтобы обрести форму, и слишком хрупкими, чтобы стать осознанием. Вернее сказать, он не позволял им стать таковыми, потому что за ними начиналась территория прошлого, обрушенного, выжженного и непригодного для жизни. Это был мир, где ему больше не было места, и к которому он предпочитал не прикасаться, отстраняясь от всего, что могло бы напомнить о нём. Даже одно невинное касание неизбежно требовало бы второго, а дальше он уже не контролировал бы глубину… и просто утонул. В тот момент Юрий резко разжал сцепленные пальцы, встряхнул кистями, будто смахивая с себя невидимую пыль воспоминаний, и глубоко вздохнул. В конечном счёте, какие бы ассоциации ни приходили ему в голову, он понимал лишь один практический аспект: в его теперешнем положении столкновение с такой несгибаемой натурой, как Клементьева, сулило одни проблемы. А совместная работа, скорее всего, превратится в затяжное перетягивание каната, где они будут трепать друг другу нервы с завидным упорством. Или того хуже.