Время и Стекло

2 года назад

Боковая дверь закрылась с щелчком, гулко отдавшимся в пустоте, после чего охранник зажег фонарь, привычно направил луч прямо и начал обход по опустевшим коридорам спортивного комплекса. Всё повторялось, как и всегда: тишина, редкие отблески света на плитке, короткие потрескивания рации, доносившиеся из-за пояса. Но когда охранник приблизился к тяжёлой створке, ведущей на каток, оттуда раздался звук, как будто что-то с силой ударилось о преграду. И этого было достаточно, чтобы охранник мгновенно остановился, а предчувствие сработало раньше мысли. Судя по времени, все должны были разойтись, но теперь охранник уже не сомневался — кто-то остался. И этот кто-то сейчас был на льду. Сегодня, как ему припомнилось, кто-то из сотрудников обмолвился, что один человек останется до самого закрытия, — и значит, это был именно он. Охранник, не мешкая ни секунды, свернул к катку, толкнул массивную дверь, и та со скрипом поддалась, выпуская наружу клубы ледяного воздуха. А уже в следующую секунду в животе у охранника всё неприятно сжалось. Свет фонаря заметался по стенам, на мгновение ослепил, а потом сфокусировался на ограждении. Одно из защитных стёкол было в трещинах, тонких, расходящихся во все стороны, как паутина, что означало одно: кто-то явно ударил по нему с силой, возможно, тяжёлым предметом. Охранник невольно присвистнул — такого он не видел за всё время работы. Стекло было толстым, специальным, рассчитанным на случайные удары клюшкой или шайбой, но здесь… здесь били с яростью. Стекло ещё держалось, но выглядело так, будто достаточно одного неосторожного движения, даже лёгкого сквозняка, чтобы оно осыпалось мелкими осколками. Встревоженный охранник быстро перевёл взгляд в сторону и сразу заметил то, что искал: у самого борта, чуть в стороне, лежал конёк, чей ботинок смотрел вверх подошвой, а лезвие тускло блестело в лучах тусклых прожекторов. Судя по тому, как он валялся, отлетел он после сильного удара. А значит, второй конёк по-прежнему был сейчас на чьей-то ноге. И это тотчас подтвердилось. На льду, ближе к центру площадки, сгорбившись, находился молодой парень в спортивной форме, стоя на коленях, опираясь ладонями в промёрзшую гладь, будто что-то тяжёлое давило сверху, не позволяя выпрямиться, голова его была опущена, а светлые волосы спадали на лицо, закрывая глаза и делая его похожим на сломанную куклу, брошенную посреди ледяной пустоты. — Эй! — голос охранника сорвался с раздражением. — Потрудитесь объяснить, что здесь происходит?! Что со стеклом? Вы вообще понимаете, что творите? Но ответа не последовало. Парень остался в той же самой позе, ни единым движением не отозвавшись на оклик, будто вокруг него выросла стена, отсекающая все звуки внешнего мира. — Да вы с ума сошли! — зло бросил охранник, покосившись на стекло, изрезанное трещинами. — Вы хоть представляете, сколько стоит эта ограда?! — Уйдите, — выдохнул парень выдавленным сквозь стиснутые зубы шёпотом, который, казалось, стоил ему неимоверных усилий. На долю секунды испугавшись, охранник заметил, как плечи парня рвано, судорожно подрагивали, а дыхание было тяжёлым, сбивчивым, словно каждый вдох упирался во что-то невидимое внутри и застревал, не доходя до конца. А потом все эти разрозненные детали — трещины на стекле, одинокий конёк у борта, неподвижная фигура на льду — вдруг сложились в его голове в цельную картину, которая оказалась не просто странной. Она была тревожной, такой, от которой внутренне отшатнёшься, даже толком не осознав, что именно тебя так сильно напугало. — Вам… помощь нужна? — наконец спросил охранник с запинкой, не узнавая собственного голоса. — Нет, — прошептал парень, не поднимая головы, хотя его голос предательски сорвался на болезненный всхлип. После этого ответа повисла пауза, а в следующий миг всё произошло слишком стремительно. Парень сбился с дыхания, руки подломились, тело качнуло, плечи начали подниматься и опускаться в каком-то беспорядочном ритме, неравномерно и прерывисто. Его трясло явно не от холода, а по-другому, как если бы что-то отделилось от удерживающей грани и теперь катилось волной, не встречая сопротивления. Парень не кричал и не пытался встать, но смотреть на это было почти невозможно. В происходящем было что-то такое, что вызывало у охранника желание отстраниться, отвернуться и не видеть этого. Но это была самая что ни на есть настоящая паническая атака. Или то, что приходит после неё, когда дыхание сбито в клочья, мышцы отказывают, а истощённый мозг, уже не в силах бороться, просто отпускает поводья, позволяя телу содрогаться в каком-то первобытном, бессознательном ритме. — Это пост тринадцать. Срочно, — срывающимся голосом, едва успевая за собственными словами, говорил охранник, схватившись за рацию. — Тут парень, один, на льду. Он… он в странном состоянии. Кажется, испортил стекло. Коньком. Нет, не буянит. Просто… лежит. Трясётся. Да. Похоже, приступ. Вызовите скорую. Быстро. Закончив вызов, он осторожно ступил на ледовую поверхность, сделал несколько медленных, скользящих шагов и вскоре опустился на колени рядом с парнем, чьё тело продолжало вздрагивать неровно и с перебоями. — Так, давай, сынок… — тихо пробормотал охранник, осторожно закидывая безвольную, обжигающе холодную руку себе на плечо. — Вставай потихоньку, не спеши. Осторожно, я тебя держу. Слышишь меня? Ничего, сейчас сядешь, только не дёргайся резко. Парень едва переставлял ноги, почти не помогая себе сам, и весь его вес то и дело наваливался на поддерживающую руку, но охранник сумел добраться с пострадавшим до скамейки, усадил его и только потом вернулся на лёд. Подняв брошенный конёк, он несколько секунд разглядывал его, изумлённо прикидывая, с какой нечеловеческой силой нужно было метнуть этот предмет. И тем более — в каком состоянии находился тот, кто его швырнул, чтобы сталь лезвия срезала кромку защитного стекла, оставив после себя такие глубокие, разбегающиеся во все стороны трещины. И что же такое, спрашивал он себя, должно было случиться с этим молодым парнем, если он решился на отчаянный поступок?

***

Настоящее время

— Фух… Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу, — пробормотала Таня, выходя из Ледового Дворца в промозглые весенние сумерки, и, сдерживая нервный смешок, на секунду прикрыла раскрасневшееся лицо ладонью. — А я, похоже, только что прошла тем же путём. Всего несколько минут назад Юрий застал её в коридоре спящей, и в этом, на первый взгляд, не было бы ничего страшного, если бы не одно «но»: в её ладонях, небрежно сжатая, покоилась вырезка с Виктором. А потому Таня не знала, сколько именно Юрий успел разглядеть, и, что куда важнее, не была уверена, хочет ли это знать. Воспоминание о том, как она распахнула глаза и увидела его фигуру над собой, заставило сердце вновь болезненно удариться о рёбра. И, пожалуй, хуже момента для такой случайности придумать было бы трудно. Но она, пусть и с трудом переводя дыхание, не позволила себе паниковать раньше времени, взяв эмоции под жёсткий контроль. — Спокойно, дорогая, спокойно. Он ничего не понял. И не поймёт. Тебе просто надо быть осторожной. С этого дня никаких больше снов в коридоре и никаких небрежностей, — в очередной раз повторила девушка, спускаясь по ступеням в метро, где гул прибывающих поездов смешивался с суетливым топотом сотен ног. Затем судорожно нащупала в кармане куртки сложенный вдвое газетный обрывок, кончиками пальцев убеждаясь, что он всё ещё там, в безопасности. Но в этот же момент рядом с настороженностью внутри Тани, как ни странно, постепенно пробивалось и другое чувство, не менее настойчивое — благодарность. За то, что он позволил ей быть услышанной и наконец-то согласился работать совместно. Только значит ли это, что он реально захотел изменить отношение к ней? Или это вновь было вынужденно?

***

Закинув одну руку за голову, Юрий лежал на кровати в полумраке комнаты, освещаемой лишь холодным свечением экрана, и лениво водил по тачпаду ноутбука, пока рядом, почти впритык, устроилась Пушинка, развалившись лапами вверх и согревая ему бок своим пушистым телом. Контрольные прокаты обещали стартовать в начале осени, и потому следовало начинать работу над программами для Татьяны уже сейчас, чем, собственно, молодой мужчина и занимался. Правда, иногда он ловил себя на том, что жалел — зря, наверное, согласился обсуждать все нюансы хореографии с Татьяной. Слишком уж непривычным оказался формат, в котором ему приходилось не просто отдавать распоряжения и ждать исполнения, а впускать в рабочее пространство чужую инициативу. Было бы проще, если бы решения принимались им одним без лишних разговоров. Но теперь, когда слово уже сказано, отменить договорённость на следующий день выглядело бы не только странно, но и непрофессионально, а уж авторитет на таком поведении точно не построишь. Он мог бы оставить всё как есть и не особенно стараться, подобрать стандартные решения, но в этот раз что-то мешало идти по накатанному. Возможно, дело было в прямолинейных замечаниях Александра, которые заставили впервые за долгое время задуматься, чем он вообще занимается как тренер и куда движется. А может, просто сам факт, что он уже второй год топчется на месте, не двигаясь ни вперёд, ни в сторону, начинал тяготить его всё сильнее. И, разумеется, характер Татьяны тоже давал о себе знать, внешне тихий, но с твёрдой, неподатливой основой, которая не хотела гнуться под чужим давлением. Всё это понемногу, но настойчиво воздействовало на самого Юрия, незаметно меняя его взгляд на собственную работу. Потому, сам того не ожидая, он изменил свой курс и открыл записи старых прокатов Татьяны, где она была на несколько лет младше, с не до конца выправленными линями, детской худобой, неловкой серьёзностью во взгляде. И довольно быстро, хотя уже без особого удивления, осознал: с самых ранних лет она явно тяготела к Виктору, и эта нить тянулась через все её выступления. — Ну конечно. Кто бы сомневался, — выдохнул Юрий с усмешкой. — Других ориентиров у неё, видимо, не существует. Свет клином сошёлся на великом и ужасном Никифорове. Он приподнялся, пододвинул ноутбук ближе и всмотрелся в прокаты девушки с новым, более пристальным вниманием. В техническом плане она, как выяснилось, и тогда выглядела неубедительно — прыжки выходили слабыми, исполнение страдало от нестабильности, не хватало уверенности. Зато структура программ, музыкальные линии, переходы — всё это выглядело как откровенная калька, словно кто-то взял давно отработанный стиль и наложил его поверх этого катания, даже не пытаясь адаптировать под её собственную пластику. Когда Юрий это понял, то откинулся на подушку, задумчиво уставившись в потолок, где плясали бледные блики от экрана. Интересно, если показать Клементьевой эти старые записи, заметит ли она сама, насколько зависима от чужого рисунка? Захочет ли вообще что-то менять? Или для неё это уже стало частью идентичности, без которой она не мыслит себя на льду? Но едва он успел задать себе эти вопросы, как тут же по щелчку вспомнил их сегодняшний разговор, когда девушка предложила использовать метод Виктора, каким тот создал для Юрия не похожую ни на что ранее программу «Агапэ». И сама идея-то, в общем-то, была неплоха, даже интересна. Но именно сейчас Юрий понял, что со стороны его отказ обсуждать идею выглядел нелепо. Вот только объяснить это кому-то постороннему было бы невероятно сложно. Всё, что касалось программы, неизменно тянуло за собой цепочку воспоминаний, которая каждый раз, как заведённая, приводила к одному и тому же: старую рану приходилось бередить снова и снова. А на то, чтобы она хоть как-то затянулась и перестала кровоточить от каждого неосторожного касания, ушло слишком много времени. И всё же, как ни крути, именно тот метод когда-то помог ему создать постановку, которая действительно отличалась от всего, что он делал прежде. А значит, пусть с определённой долей риска, он мог сработать и для Татьяны. Возможно, именно так она сможет выйти из чужой тени и прекратить постоянное зацикливание на Викторе, которое для себя Юрий никак не мог нормально объяснить. Однако он не стал вдаваться в причины, почему для неё этот образ оказался таким значимым, почему она так отчаянно цепляется за всё, что с ним связано. Было очевидно одно: если она хочет развиваться как самостоятельная фигуристка, ей нужно вырваться из этого бездумного копирования. И чем быстрее, тем лучше. Но как только Юрий с решительностью начал искать в её катании слабые места, размышляя над тем, что можно сделать для будущих программ, то не сразу заметил, как утратил фокус. Начав с профессионального разбора, мысли незаметно соскользнули в сторону, от катания к воспоминаниям об их пересечениях вне льда, которые не имели никакого отношения к работе. И когда Юрий это осознал, то резко дёрнулся, выпрямляясь на кровати, а от такого неожиданного движения даже Пушинка, до того мирно лежавшая лапами вверх, приоткрыла глаза и недовольно повела ухом, выражая своё кошачье неудовольствие. — Вернись с небес на землю, идиот, — буркнул он себе под нос, с силой потирая лицо ладонями, и снова уткнулся в ноутбук.

***

На следующий день началась полноценная работа над обсуждением будущих программ. Но прежде чем перейти непосредственно к этому, Юрий настоял на техническом блоке, который Таня впоследствии отработала добросовестно, без лишних споров, стараясь вкладывать в каждое движение максимум концентрации. А когда основной объём упражнений наконец оказался выполненным и можно было выдохнуть, мужчина окликнул её и, не дожидаясь, пока она подъедет поближе, развернул на планшете предварительные наброски схем. — Свои варианты подготовила? — спросил он с нарочитой строгостью, даже не поднимая взгляда от экрана планшета. — Да. Весь вечер над ними просидела, — призналась Таня, опускаясь на скамейку рядом с ним и тяжело выдыхая, после чего провела ладонью по вспотевшему лбу. — Получились вполне неплохие наброски. Думаю, вы не разочаруетесь. — Тогда поступим так, — сказал Юрий и протянул ей планшет. — Обменяемся вариантами. А после каждый скажет, что из предложенного стоит оставить, а что отправить в корзину. — Идёт, — отозвалась девушка, кивнув, и без лишних слов протянула свой блокнот. Но когда они обменялись схемами, кончики пальцев на какой-то неуловимый миг соприкоснулись. Движение было совсем незначительным, случайным, однако в воздухе вдруг что-то переменилось. Скамейка, на которой они сидели, оказалась узкой, посадка — слишком близкой, и Таня, уловив это напряжение первой, сместилась в сторону, возвращая утраченную границу. Юрий же остался в прежнем положении, словно не заметил этого или упорно не желал замечать, лишь его челюсти на мгновение чуть плотнее сжались. Но едва напряжение, возникшее в короткой заминке, рассеялось, они сразу вернулись к делу. Сначала Таня заметно колебалась, начинала фразы, останавливалась, тщательно подбирала формулировки, но в какой-то момент всё же решилась и прямо указала на элемент, который, по её мнению, выбивался из общего ритма. Юрий, не перебивая, выслушал и спокойно кивнул. И только после этого понял — это был первый случай, когда ученица не только озвучила своё мнение, но прямо поставила под сомнение его решение. Более того, он поймал себя на том, что слушает по-настоящему, без желания оборвать или осадить резким комментарием. Это было непривычно, но, как ни удивительно, совсем не отталкивало. Напротив, в нём постепенно начинал зарождаться интерес к работе, которую раньше разделял только он, никого не подпуская к процессу. Постепенно, от фразы к фразе, в этих обсуждениях начал складываться новый ритм, непривычный и ещё не до конца понятный. Каждый уловил перемену, еле различимую в словах, но уже отчётливую в интонациях и взглядах, которые стали дольше задерживаться друг на друге. И в конце концов спор привёл их к третьему варианту — что-то вытекало из схем Юрия, что-то из предложений Тани, складываясь в более цельную конструкцию. Пока ещё не программы, но уже направление, внутри которого могла бы родиться идея. Только одно пока оставалось пустым — музыка. Без неё всё оставалось лишь наброском. Потому, не проговаривая, они оба перешли к следующему этапу — подбору музыкального материала. — Думаю, твоим прокатам не помешало бы что-то свежее, — спокойно заметил Юрий, постукивая ручкой по краю страницы. — Например, электронная музыка. В ритме, с подчёркнутой, яркой фактурой. — Честно говоря, я не очень представляю себя в таком жанре, — покачала Таня головой, и затем, набравшись уверенности, продолжила: — Я бы остановилась на классике. Это всегда проверенный вариант. Как в прошлый раз, можно взять что-то оперное. Или из того, что поёт Бочелли. Мне правда близка такая музыка, она мне по душе. Юрий внутренне усмехнулся — слишком предсказуемо. После того как вчера он пересмотрел старые записи Татьяниных прокатов, уже было совершенно понятно, откуда взялись такие музыкальные пристрастия. — Дай угадаю, — бросил он, откидываясь на спинку скамейки и окидывая девушку своим фирменным, пронизывающим взглядом. — Настолько нравится, что ты всегда использовала только классику? Отчего Таня невольно выругалась про себя, отмечая, что прямолинейность в нём оставалась прежней, несмотря на то, что разговор начинался спокойно, без видимого повода для резких формулировок. — Но всё-таки этот стиль… — выдохнула она, собираясь с ответом, — он придаёт мне уверенность. А когда я уверена, мне гораздо проще настроиться на нужный лад. — То есть, — нахмурился Юрий, скрестив руки, — если стиль даёт тебе уверенность, ты готова так и остаться до конца карьеры в тени образа Никифорова? Он попал в больное место, и Таня это почувствовала сразу — укол был ощутимым. Но она понимала, что теперь всё зависело от того, насколько спокойно и уверенно она выдержит этот разговор. Главное, не уйти в глухую защиту, ибо если она начнёт упираться, то Юрий неминуемо заметит больше, чем ей хотелось бы раскрывать. — Я не собираюсь быть чьей-то тенью, — максимально сдержанно ответила Таня, хотя пальцы на коленях непроизвольно сжались в кулаки. — Просто не вижу ничего плохого в том, чтобы использовать стиль, который мне действительно близок и понятен. — Да я и не говорю, что это плохо. Плохо, что ты сама себе не даёшь шанса попробовать другое, — устало выдохнул Юрий и замолчал на несколько секунд, взвешивая, стоит ли продолжать тему, которую ещё вчера он зарубил на корню, даже не дав ей раскрыться. Но всё-таки решился. — Как раз вчера ты предложила попробовать методику Никифорова. Но, возможно, ты не в курсе, как именно он помогал искать вдохновение для своих программ. Знаешь, что он сделал, чтобы это стало возможным? — И… что же? — осторожно спросила Таня, ибо любое новое знание о Викторе по-прежнему действовало на неё слишком сильно. — Ну, прежде чем сказать, хочу уточнить: ты знаешь, кто такой Юри Кацуки? — Да… слышала. Даже видела парочку его прокатов. У этого японца вполне красивые постановки, — ответила она как можно спокойнее, тщательно выдерживая равнодушный тон. И про себя выдохнула с облегчением: как же хорошо, что она недавно наткнулась на это имя, ровно вовремя, чтобы выкрутиться. — Значит, в курсе. Ну так вот… Тогда Виктор должен был выбрать, с кем из нас работать. Чтобы принять решение, он устроил своего рода конкурс. Каждому из нас дал задание: подготовить постановку на тему, максимально далёкую от того, в чём мы обычно сильны. Полный переворот, проще говоря. Ни один из нас не понимал, как исполнять то, что тебе совсем не близко. Но Виктор смотрел на это иначе. Он выдал нам темы и предложил начать с ассоциации, которая хоть как-то перекликалась бы с нами. Вдохновение через странную, но цепляющую точку входа. Кацуки тогда досталась тема «Эрос». К слову сказать, именно он тогда одержал победу и остался тренироваться у Виктора. Ты сама когда-нибудь видела это выступление? — Да, — сразу кивнула Таня. — И оно, как я заметила, достаточно откровенное. Интересно, если у него была тема «Эрос», значит, он, наверное, искал вдохновение в чувствах? Возможно, в сильной влюблённости… в девушку? И тут же заметила, как на лице Юрия промелькнуло что-то вроде усмешки, не до конца выраженной. — Ну, как сказать, в девушку… — хмыкнул он, изо всех сил пытаясь сохранить серьёзное выражение, и коротко кашлянул. — Юри посвятил свою программу… свиным котлетам. Повисла короткая, озадаченная пауза, Таня моргнула раз, другой, не сразу понимая, что он только что сказал, но вскоре смысл услышанного достиг сознания. Сначала у неё вырвался робкий смешок, скорее от удивления, чем от веселья, но затем смех стал постепенно нарастать, становясь всё громче и свободнее, разбивая вдребезги всё напряжение последних минут. — Простите… я… — Таня прикрыла лицо ладонью, с трудом сдерживая себя. — Но это… это же просто абсурд какой-то. «Эрос» и котлеты? Господи, надо быть настоящим гением, чтобы через такую ассоциацию создать программу. И чтобы она действительно сработала. И пока она продолжала смеяться, Юрий смотрел на неё с лёгким замешательством, поскольку не ожидал увидеть такую реакцию именно от неё. Только Тане было искренне трудно удержаться — причина крылась в нелепой картинке, которую воображение любезно подбросило: там были и японец, и котлеты, и любовное ложе, и сама невообразимая сцена, обрамлённая темой «Эроса». А когда она начала медленно таять, растворяясь в сознании, Таня подняла глаза… и внутренне споткнулась. Потому что на лице Юрия мелькнула улыбка — нечто, казавшееся совершенно невозможным после всего, что между ними произошло. К слову, мужчина не ожидал, что подопечная так быстро поднимет взгляд, и поспешно, максимально резко отвернулся, делая вид, что его внимание приковано к чему-то другому. — Да уж, — буркнул Юрий, — у Кацуки, знаешь ли, ассоциации всегда были… как бы это сказать помягче… весьма и весьма своеобразными. — Но, в любом случае, суть метода я уловила, — сказала Таня, вытирая слезинки, выступившие в уголках глаз. — Хотя звучит он… скорее забавно, чем серьёзно. А вот ваше выступление «Агапэ» с чем ассоции… — на полуслове она вдруг запнулась и понуро опустила голову. — Простите, Юрий. Случайно вырвалось, правда. Я помню, вы не хотите обсуждать свою программу. Ожидая окрика или хотя бы замечания, Таня услышала… ничего. Юрий промолчал, поскольку понимал отчётливо: инициатива вернуться к разговору принадлежала только его стороне. Но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить привычку, — и тогда Таня впервые увидела, как мужчина бессознательно провёл пальцами по запястью, обхваченному резинкой. А потом легонько так щёлкнул ею по коже, вызывая у девушки почти физическое чувство дискомфорта. Было предельно непонятно, зачем он вообще себя решил ударить. Это помогает ему сохранять контроль? Или в этом было что-то другое? — Мы немного отошли от главного… — оборвал молчание Юрий, чувствуя, что его жест остался замеченным, и тут же натянул рукав, дабы утаить следы жгучего удара. — Как ты знаешь, Федерация свела нас не случайно. В твоём возрасте каждый сезон на вес золота, и ты должна быть в одном шаге от сборной. Это значит, что обязана удивлять, а я — сделать так, чтобы ты вышла на этот уровень. Комиссия предварительно пересмотрит все твои старые прокаты, и если не увидит прогресса, просто махнёт рукой. Поэтому… к следующему сезону тебе придётся уйти от стиля Никифорова. И не частично, а целиком. В этот же самый миг дыхание Тани сбилось, будто воздух вдруг кончился, а лёгкие отказались работать. Слова ударили точно в то место, где жило молчаливое, инстинктивное убеждение: стиль — это единственное, что у неё ещё осталось. Связь, которая не поддаётся объяснению. Старое, заученное, возможно, неоригинальное, но своё. Единственное, что сохраняло смысл. И ей… придётся этого лишиться? Юрий сразу заметил, как девушка замолчала, как потускнел взгляд, словно она смотрела не на него, а сквозь. И, по всем видимым признакам, внутренне противилась этой перемене. — Ты же понимаешь, речь не только о стиле. Это про шанс. Ты сама говорила, что сборная для тебя важна, разве нет? — Знаю, — выдохнула Таня. — Просто… мне кажется, я всё равно начну возвращаться к этому стилю. Я с ним с детства катаюсь. Это уже… привычка, с которой не так легко расстаться. На самом деле ей хотелось сказать совсем другое, объяснить, почему это так важно, почему отказ от привычного стиля для неё не просто страх, а почти что потеря самой себя, ампутация части души. Однако правда была слишком пагубной, и потому приходилось снова надевать маску упрямой девочки, цепляющейся за свой фанатизм. Роль глуповатая, наивная, но зато безопасная. Однако Юрий, не зная истинных причин, опирался лишь на то, что видел собственными глазами, и думал так, как считал правильным, исходя из своих наблюдений. — Похоже, ты просто решила, что меняться уже не сможешь. Но это не так. В какой-то момент всё равно наступает рубеж, и по-старому жить уже не получится. Хочешь того или нет, обстоятельства заставят тебя меняться. Но ты не вырастешь по-настоящему, если не отпустишь то, к чему привыкла. Самое ироничное, что в этот момент он поймал себя на собственном несоответствии — иначе никак не объяснить, почему он так долго отнекивался от нового подхода в работе, хотя сам же требовал перемен. — Я не говорю, что отказываюсь… — прошептала Таня, в глубине души зная, что сейчас обманывает себя. — Просто будет непросто выбрать тему, которая идёт вразрез с тем, как я привыкла себя выражать на льду. — В этом и заключается суть преодоления, — спокойно, но твёрдо возразил Юрий. — И, знаешь, когда мы с Кацуки впервые пошли по этому пути, результат превзошёл всё, что мы могли себе представить. Тогда это действительно сработало. Но если ты решишь ничего не менять, то чуда не случится. И потом не говори мне, что старалась зря. — Понятно… — ответила Таня, ощущая себя так, будто стоит на перекрёстке и не знает, в какую сторону двинуться. — А сколько времени можно искать эту тему? Я не уверена, что смогу найти её так быстро. — Чем раньше ты определишься, тем больше мы успеем сделать. Но пока что сроки позволяют не торопиться. — В таком случае я начну сразу, — решительно произнесла Таня, поднимаясь со скамейки, и забрала блокнот из рук тренера, возвращая ему взамен планшет. Напоследок Таня бросила короткий взгляд в сторону Юрия, собираясь что-то сказать, но в последний момент передумала и покинула каток с ощущениями, которые трудно было назвать однозначными. Когда за ней закрылась дверь и лёд погрузился в тишину, мужчина всё ещё оставался на скамейке, уставившись в планшет. На экране застыли схемы будущих программ с Таниными правками, её замечаниями, короткими строчками на полях, которые заставили его вновь усмехнуться. Пожалуй, удалять он их не станет — ещё пригодятся. Но едва он собрался уходить, как внезапно накатила слабость, которую игнорировать стало невозможно. Наклонился вперёд, опёрся локтями на колени, прижал ладонь ко лбу… и тут же поморщился. Кожу обжигало жаром.

***

«Подобрать тему, которая мне совсем не близка… Звучит как самая неудачная идея, — с горечью подумала Таня в пустой раздевалке, стягивая через голову спортивную кофту и чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой, покрытой мурашками кожи. — Но ведь… это метод самого Виктора. А он, между прочим, профессионал, и вряд ли он стал бы советовать Плисецкому и тому японцу что-то бесполезное… Но я правда не знаю, смогу ли побороть то, что годами было частью меня. Это ведь буквально выросло вместе со мной. Я этим дышала. И теперь… не уверена, что вообще способна сделать этот шаг…» Пока она переодевалась и складывала вещи в сумку, эти мысли не оставляли её ни на минуту. Она всё равно усиленно пыталась представить себя в другом образе, в движении, лишённом привычной пластики, не окрашенном стилем Виктора. Однако из этого ничего не складывалось. С чего вообще начинать такие перемены? На что опереться, чтобы понять, какая тема станет по-настоящему противоположной её катанию? Увы, ответа не было. Но, выходя из раздевалки, она невольно задержалась взглядом на двери в тренерскую, за которой, вероятно, всё ещё находился Юрий. Оттуда не доносилось ни звука, но само осознание того, что он там, всего в нескольких метрах, заставило её сердце пропустить удар. И тогда, неожиданно для самой себя, Таня поняла. Может, наступил тот самый момент, чтобы изучить «Агапэ» в рабочих целях? Что, если благодаря этому она сумеет понять, насколько эффективен был метод Виктора? Ведь на одном примере с Юри Кацуки скоропостижных выводов не сделаешь. Если уж ей навязывали этот путь как рабочий инструмент, логично было хотя бы увидеть, к какому результату он когда-то привёл самого Юрия. Только вот… почему-то сама мысль о том, чтобы смотреть на юного Плисецкого, вызывала не столько профессиональный интерес, сколько необъяснимую тревогу, и заставляла пальцы невольно сжимать ремень спортивной сумки.

***

Как только Юрий переступил порог тренерской, всё накопившееся за день навалилось на него разом: першение в горле, противная тяжесть в мышцах, неприятное чувство заторможенности и осознание того, что весеннее ОРВИ наконец распахнуло перед ним свои недобрые, но гостеприимные объятия. Градусник показывал температуру, которой вполне хватило бы для больничного листа, но мужчина даже не подумал о таком исходе, упрямо веря, что эта зараза скоро отпустит его с миром. Однако от внимания Александра Пономарёва, который как раз находился в тренерской, его состояние не ускользнуло. Поначалу коллега не придал особого значения внешнему виду Юрия — тот и раньше нередко выглядел мрачным и замкнутым без видимых на то причин. Но сейчас причина была настолько очевидной, что бросалась в глаза, стоило лишь посмотреть на его осунувшееся лицо и неестественный румянец. Первые минут пять Юрий пытался убедить Александра (а заодно и самого себя) в том, что недуг пройдёт быстро, минуя больничный. Однако Александр в эти сказки венского леса не поверил и сразу настоял на оформлении официального освобождения от работы. Разумеется, Юрий заартачился, как не без этого, и Александр, повидавший всякое за долгие годы работы на спортивной базе, не мог не отметить упрямство младшего коллеги, который даже в таком состоянии отказывался сдаваться. Даже в ущерб здоровью, которое, как известно, не безлимитное. — Ты что, правда веришь, что за неделю твоего отсутствия Татьяна забудет, как правильно стоять на коньках? — вздохнул Александр, не отрываясь от заполнения рабочих журналов. — Или что без твоего сурового надзора её прогресс встанет намертво? Вот попомни мои слова, Юрка: когда ты окончательно развалишься и утащишь всех нас на карантин, вот тогда всё точно покатится к чертям. Так что не геройствуй. Твои чихи здесь никому не нужны. А Татьяна пусть пока позанимается с девочками в моей группе. Ну а ты… если не хочешь терять время зря, держи с ней связь. По-моему, отличный компромисс, не находишь? И давай без этих твоих страдальческих взглядов, будто я тебя в ссылку отправляю, а не домой лечиться. — Приятно, когда тебя с такой заботой выпроваживают с работы, — откашлявшись, произнёс Юрий без особого энтузиазма и потянулся за шлемом, пристроенным на самой верхней полке, хотя одно это движение отозвалось тупой пульсирующей болью в затылке. — Не стоит благодарности, — ответил ему Александр чуть насмешливой улыбкой. — Ждём тебя бодрым, выспавшимся и не раньше чем через неделю. А если попробуешь приползти сюда раньше срока, лично вытолкаю обратно за дверь. На что Юрий лишь молча покачал головой и вышел из тренерской, направившись прямиком к медику за положенной бумажкой. Под проливным дождём, протискиваясь между рядами застывших в пробке машин, вести двухколёсный транспорт в таком состоянии оказалось ох как непросто. Вода хлестала по визору, руки на руле слушались с запозданием, пальцы окоченели в намокших перчатках, а город вокруг расплывался в серо-красный калейдоскоп из фар, мокрого асфальта и нервного гудения. И хотя мужчина кое-как справился с этим делом, к моменту возвращения в квартиру лучше ему не стало. Он с трудом вставил ключ в замочную скважину, дважды промахнувшись, и, наконец, переступил порог. Хотелось рухнуть на кровать, едва проглотив горсть жаропонижающих, но Пушинка, вальяжно семенившая за хозяином по пятам, тыкалась мордочкой в ногу, напоминая, что её ужин важнее всего на свете. Каприз маленькой королевы был исполнен, и вскоре она деловито захрустела над миской с едой. Однако даже эта умилительная, домашняя картинка не спасала Юрия от ухудшающегося самочувствия. Его качнуло так, что пришлось опереться рукой о кухонный стол, очертания знакомой, старенькой, по-советски обустроенной квартиры начали размазываться перед глазами, и в таком странном бреду Юрий заторможенно побрёл в сторону спальни. Но… свернул не туда и, не сразу сообразив, где находится, проник в запретную комнату, где хранились все вещи из прошлого, лежащие по коробкам. Уйти оттуда Юрий уже не смог — не хватило сил, оставалось только приземлиться на диван, ничем не укрываясь, хотя нервная тряска уже начала пробегать по телу. Он попытался отключиться, спрятаться во сне, но стоило перевернуться на бок, как взгляд зацепился за оранжевый свитер, небрежно перекинутый через спинку кресла-качалки. Висел он там уже не первый год, намеренно оставленный на виду и почти не тронутый, как и все предметы вокруг. Но теперь, когда организм окончательно сдался, а внутренняя защита просела, Юрий остановился на нём дольше, чем мог себе позволить в здравом уме. Минуты тянулись, вязли в жаре и испарине, дыхание вырывалось рваными толчками, и уже в следующую секунду пространство исказилось, выкроив в полумраке странные очертания, в которых Юрий вдруг различил две знакомые фигуры. Одна была старая, почти стёртая временем, а следом, как отражение в мутном зеркале, — он сам, только другой, более юный, в серебристом спортивном костюме. Юрий не сразу осознал, что это галлюцинация, вызванная нарастающим жаром, но даже в этом полубреду тело сработало на автомате. Рука машинально оттянула резинку, и та резко хлестнула по коже в попытке вернуть реальность. Боль вспыхнула внезапно, волной, прокатившись от запястья до затылка, но силуэты от этого не рассеялись, затаённо проступая то в углу, то прямо перед глазами. Юрий сжал губы и щёлкнул резинкой ещё раз. Потом ещё. И ещё. Рука дрожала, но, кажется, теперь даже боль была недостаточной, чтобы вытолкнуть его обратно, в мир, где этих теней не существовало. Тело ныло всё сильнее, суставы выкручивало, и сколько бы Юрий ни кутался, тепла всё равно не хватало. Он уже не помнил, как сумел дотянуться до кресла и нащупать свитер, — просто в какой-то момент сквозь полумрак под пальцами оказалась знакомая, чуть шершавая ткань. Впервые за несколько лет он натянул его на себя, чувствуя, как привычно колется шерсть, но эти ощущения исчезли почти сразу. Граница между реальностью и бредом стёрлась, стала зыбкой, и вскоре Юрий услышал голос, который давно вытеснил из памяти, похоронив под слоями прожитых лет. «—…чтобы он согревал тебя, когда рядом никого не будет…» Стоило этим словам прозвучать, как по спине пробежал холод, а затем всё тело затрясло в мелкой, противной дрожи. Он вздрогнул, стиснул зубы и на миг потерял нить происходящего. Что именно стало спусковым крючком — жар, измождение или этот чёртов свитер, — было уже не разобрать. Но, похоже, всё случившееся разом сорвало последний барьер, и воспоминания хлынули обратно, смывая остатки выдержки.

***

В это же время, укутавшись в плед, Таня поудобнее устроилась на кровати и прислонилась к стене, пока дождь за окном перебивал относительную тишину и смешивался с разговорами соседей за стенкой. Промокшие чёрные пряди тянули вниз, прилипая к щекам, с кончиков медленно скатывались капли, холод пробирался под ткань, но сейчас это девушку мало заботило. Куда актуальнее была проблема (если её можно таковой назвать) в том, что ей предстояло изучить прокат Юрия, а это, на секундочку, выходило за рамки собственных правил. Не хотелось знакомиться с его личностью ближе, ломать субординации, которую она так старательно возводила с первого дня. Но отступать было нельзя, хотя бы потому что просмотр видео касался, в первую очередь, её профессионального роста, а уже потом всего остального. И всё же внутри что-то продолжало сопротивляться, особенно в тот момент, когда на стоп-кадре она увидела юниора со знакомым профилем, застывшего в прыжке, точь-в-точь как на той самой фотографии со стенда. Таня ещё долго смотрела на его силуэт, прежде чем нажать на экран, но один вопрос вдруг отчётливо пронёсся внутри: «Твоё упрямство хоть иногда мешает тебе?» Она тяжело выдохнула, не сразу оторвав взгляд от телефона, и только потом перевела его в сторону окна, где за стеклом всё ещё шёл дождь. Да, мешает… Ещё как мешает. Особенно сейчас, когда всё внутри сжималось от неясного напряжения, а пальцы, чуть подрагивая, пытались отговорить от действия. Она поймала себя на том, что умудрилась закусить губу, и заставила себя остановиться — не хватало ещё и её искусать в кровь. Привычка закрываться от всего, что могло выбить из колеи, уже начала надоедать самой, поэтому, резко выдохнув, как перед прыжком в пропасть, Таня запустила видео. И сердце, будто в ответ, сбилось с привычного ритма. Экран вспыхнул белёсым светом, скользнул по стенам, выхватывая из темноты очертания комнаты, и прежде чем Юрий появился на льду, пространство уже наполнилось звуком. Возвышенным, будто доносящимся откуда-то с небес звуком.