Время и Стекло

8 лет назад

Воздух в комнате был густым и сладким от аромата сирени, что цвела в саду напротив окна. Её пышные кисти слегка покачивались на ветру, бросая на стены причудливо танцующие тени, а тёплый солнечный свет, пробиваясь сквозь кружевную листву, скользил по корешкам книг, аккуратно выстроившихся на полке, по белой скатерти стола и по раскрытому блокноту, из которого во все стороны торчали разноцветные закладки, похожие на маленькие язычки пламени. В тот момент маленькая Таня, ссутулившись, склонилась над своими записями, целиком посвящёнными элементам фигурного катания, и сосредоточенно выводила какие-то схемы, цифры, пометки, которые понимала только она одна, пока на экране телефона, прислонённого к стопке учебников, Виктор Никифоров снова и снова скользил по льду, расправляя руки в захватывающих дух вращениях. Так бы продолжалось ещё долго, вплоть до вечера, когда сирень начнёт пахнуть особенно густо, а в комнату заползут сумерки, если бы дверь в комнату не приоткрылась. На пороге появилась Елена, вновь заставшая дочку за её привычным, давно знакомым занятием. Для молодой женщины эта картина всегда была трогательной, особенно если учесть, что девочка, поглощённая своими записями, даже не заметила, как её длинный чёрный хвостик, который Елена аккуратно заплела с утра, уже давно сбился, растрепался, безнадёжно повис на боку, а несколько непослушных прядок выбились и упали на лицо, закрывая лоб. Однако дочка даже не думала их убирать — настолько она была погружена в свой маленький, но такой огромный, захватывающий для неё мир. Правда, Елена всё же попыталась малышку оттуда ненавязчиво вызволить. — Тань? Танюша?.. — тихо позвала женщина. — Пойдём со мной во двор. Погода вроде бы временно наладилась, можно цветы высадить, пока снова дожди не начались. Поможешь мне, котёнок? — Сейчас, мамочка, — откликнулась Таня, не отрывая взгляда от блокнота. — Людмила Петровна дала мне задание: нужно составить схему, как я представляю своё лучшее выступление на льду. Вот я и размышляю… — И как… у тебя получается? — спросила Елена, присаживаясь рядом на край кровати. — Немного сложно, — призналась девочка, сопроводив ответ улыбкой. — Но мне нравится! Виктор Никифоров меня всегда вдохновляет! Казалось бы, столько лет ушло в прошлое, что этому следовало остаться лишь невнятным отголоском давно прошедших дней, но нет — имя фигуриста по-прежнему заставляло сердце Елены болезненно сжиматься. Только, как и всегда, ей вынужденно пришлось скрыть это, лишь бы дочь не заподозрила ничего неладного. — Я смотрю, ты прямо его главная фанатка со стажем, — вздохнула Елена, старательно придавая словам оттенок обычной, ни к чему не обязывающей беседы. — Но, может быть, тебе стоит обратить внимание и на других фигуристов? Ты только подумай, как много талантливых ребят сейчас выходит на лед. Я, кстати, вчера видела по телевизору одного мальчика — у него такое на редкость красивое, завораживающее катание… Может быть, и на него посмотришь? Кажется, его фамилия Пли… — Нет, мам, — перебила её Таня с тем упрямством, которое было ей так свойственно. — Я никого не хочу больше смотреть. Мне нравится только Виктор, и всё. — Ну что ж, это твой выбор, котёнок, — с едва уловимым разочарованием ответила Елена, прекрасно понимая, что дочь так просто не отступит от своего героя. — Ты мне лучше скажи: тебе не разонравилось ходить на тренировки? А то в последнее время ты очень сильно устаёшь после льда. Мне кажется, тебе надо сделать перерыв. — Я не устала, — сказала девочка, а затем, задумавшись, произнесла то, что давно вертелось у неё в голове: — Мам… а у нас в классе есть девочка, которая тоже занималась фигурным катанием. Но родители ей запретили. Интересно, а почему ты мне не запрещаешь? Поначалу Елена слегка растерялась от этого детского, прозвучавшего с предельной прямотой вопроса, и на краткий миг глаза её расширились от удивления. И всё же, если быть до конца честной перед самой собой, окажись у неё немного меньше мужества, она, вероятно, тоже могла бы последовать примеру тех родителей. Однако, какими бы сложными ни оказались последствия, она выбрала противоположный путь. — Тогда бы мы с тобой совсем не дружили. А я вообще-то очень хочу с тобой дружить, — ответила Елена с мягкой улыбкой и потянулась руками к сбившемуся чёрному хвостику дочери, чтобы привести его в прежний, опрятный вид. — Или ты, может, настаиваешь, чтобы я запретила? — Нет, ни в коем случае! — засмеялась Таня, наслаждаясь тем, как родные руки заботливо поправляют её волосы. — Ты у меня самая лучшая, самая крутая мама… Но… — она перевела взгляд в окно, где под солнцем покачивались цветущие гроздья сирени. — Всё равно немного грустно, что у нас нет такого же крутого папы. — А разве тебе плохо так без него, малыш? — с осторожностью в голосе спросила Елена, пальцы которой тем временем ловко заплетали дочернюю косу. — Мне всегда казалось, что мы с тобой отличная команда, и ты никогда не жаловалась на то, что папы у нас нет. — Я вовсе не жалуюсь… — поспешила заверить девочка, но по тому, как она вдруг притихла и стала задумчивой, можно было сразу понять: её что-то тревожит. — Просто я заметила, что у нас всё не так, как у других ребят. У всех есть мамы и папы. И мне поэтому стало интересно, кем был мой папа… И как вы с ним познакомились… — Танюшенька, дорогая моя… — выдохнула женщина, продолжая укладывать прядь за прядью в тугое плетение.— Давай договоримся, что эта тема пока останется для нас закрытой, хорошо? Ты ещё маленькая для таких историй. — Но… — хотела было возразить Таня, но в итоге с расстроенным видом опустила голову. — Неужели мой папа плохой? — Нет, что ты, — поспешила улыбнуться Елена, — он вовсе не плохой. Просто мы с ним разошлись по разным путям, и нас больше ничего не связывает. Так бывает, Танюш. Но поверь мне… иногда знать слишком много — это не всегда во благо. Жизнь устроена сложнее, чем кажется, и если слишком глубоко во всём копаться, станет только труднее. А нужно ли тебе это? Таня почувствовала, как материнские руки отстранились от её волос, и отметила, взглянув на себя в зеркальце, что на голове больше нет беспорядка, а тонкая длинная коса теперь аккуратно лежала на груди, перекинутая через плечо. Но в том же отражении девочка успела заметить и другое — лицо матери, сидевшей позади, и выражение его было слегка грустным. Как ни странно, это произвело на Таню сильное впечатление, хотя в свои годы она ещё не могла до конца понять, что конкретно её так задело. — Ну всё, котёнок, — сказала Елена, прижавшись губами к макушке дочери и мягко проводя рукой по маленькому плечу. — Пойдём скорее сажать цветы. А свои схемы допишешь попозже. — Хорошо, мамочка, — задумчиво отозвалась Таня, поднимаясь со стула, чтобы следом за женщиной отправиться во двор. И теперь, даже не пытаясь вникнуть в глубинные причины случившегося, девочка твёрдо усвоила для себя: проявлять любопытство и задавать вопросы не стоит, раз уж об этом попросил самый родной человек на земле.

***

Настоящее время

Юрий знал Виктора. Юрий знал Виктора. Юрий знал Виктора. Юрий. Знал. Виктора. Пока эта фраза пульсировала в голове, разрушая устоявшиеся связи, Таня успела на автомате добежать до раздевалки, исчезнуть за её дверью и прижаться к ней спиной, чувствуя, как сердце отбивает гулкую дробь. Боже… Юрий знал Виктора. И совсем не так, как она сама, через экран или рассказы, а по-настоящему. Так же, как когда-то знала мама, с дистанции вытянутой руки. Но… что здесь, собственно, такого? Мир фигурного катания не такой уж и огромный, даже Людмила Петровна, как недавно выяснилось, была знакома с Юрием когда-то давно, а значит, и с Виктором в своё время тоже пересекалась, хотя почему-то никогда об этом не упоминала. Только дело было даже не в этом. Руки дрожали, когда она расстёгивала сумку, доставая форму для тренировки; пальцы не слушались, застёжки не поддавались, впиваясь в подушечки пальцев острыми краями, и Таня, в очередной раз сорвавшись, просто отбросила сумку в сторону, позволяя ей с глухим стуком упасть на пол. Затем, опустившись на скамейку, девушка на мгновение зажмурилась и ощутила, как воздух в раздевалке вдруг стал казаться разреженным, как на вершине горы. Действительно, ситуация выдалась нестандартная. И чему, спрашивается, тут удивляться? Когда-то давно она самовольно выстроила вокруг себя кокон из неведения — своеобразная ментальная анестезия, благодаря которой не приходилось сталкиваться с лишней правдой, где всё оставалось под контролем, а случайное любопытство можно было быстро пресечь на корню. Этому поведению она училась с ранних лет, но когда именно и при каких обстоятельствах эта установка закрепилась внутри, став такой же естественной, как процесс дыхания, Таня, к сожалению, не помнила. Быть может, это случилось ещё в детстве, когда мама сказала нечто важное, но маленькая Таня не до конца уловила смысл и просто запомнила одно: лучше не знать, чтобы ненароком не разрушиться изнутри. В итоге то, что для обычного человека было обыденностью (скажем, поиск информации о биографии знаменитости), для девушки с самого начала стало опасным предприятием по целому ряду причин, о которых она никому и никогда не смогла бы рассказать. А теперь, когда она поняла, что, сама того не ведая, оказалась связана с очередным человеком из окружения Виктора, грядущая встреча утратила для неё статус простого тренировочного занятия. Она в одночасье обернулась экзаменом на мастерство владения обманом: главным правилом было не выдать себя, а значит, следовало врать ещё искуснее, ещё больше.

***

— Доверительный контакт с учеником — это не излишек и не слабость. Это часть работы. Иногда — самая важная. Поначалу Юрий не собирался всерьёз воспринимать слова Александра, а уж тем более — использовать их по прямому назначению, поддаваясь старой привычке решать всё в одиночку. Но когда его подопечная, уже переодевшаяся в спортивную форму, приблизилась к бортику, между ними в ту же минуту возникло напряжение едва заметное, но отчётливо ощутимое, подобное лёгкому налёту инея, оседающему на стекле. Ночная поездка на мотоцикле, как и следовало ожидать, внесла свои коррективы в сложившуюся обстановку. — Доброе утро, Клементьева, — приглушённо произнёс Юрий, метнув в сторону девушки пронизывающий взгляд. — Ну как, удалось выспаться? — Доброе… — донеслось в ответ с явственной ноткой неловкости. — Да так… не сказать чтобы хорошо. — Хм, неудивительно… — усмехнулся мужчина, опустив взгляд на планшет скорее для вида, чем по необходимости, потому что нужная вкладка уже давно была открыта, а пальцы всё равно скользили по экрану без всякой цели. — И чем это ты, позволь узнать, занималась в кафе столь долго, что умудрилась опоздать даже на мост? Конечно, Юрию было, по сути, совершенно безразлично, что именно заставило её задержаться. И если бы он вздумал объяснять самому себе, с какой целью задал этот вопрос, то ответил бы просто: дело в дисциплине и только исключительно в ней. Однако недавно возникшее правило, которое она успела вбить себе в голову ещё в раздевалке, — ни при каких обстоятельствах не упоминать имя Виктора Никифорова всуе, словно речь шла о самом Господе Боге, — заставило Таню мобилизовать все умственные ресурсы, довести скорость обработки мыслей до предела и остановиться на самом убедительном из возможных объяснений. — Понимаете, в чём дело… — начала она, сжав пальцы в кулаки внутри рукавов куртки. — Я просто тогда составляла примерную схему своих будущих программ, поэтому и задержалась. — Будущих программ? Самостоятельно? — переспросил Юрий, и в его голосе прозвучал не леденящий холод, как прежде, а непривычная усталость. — Клементьева… Кажется, я с первого дня объяснил тебе, как у нас принято работать. И всё же, мне интересно… твоё упрямство хоть иногда мешает тебе? — Честно? Иногда мешает… — неожиданно улыбнулась Таня. — Но чаще всего оно всё же приходит на помощь. Поэтому, Юрий, если вы позволите, я и впредь буду настаивать на совместной работе. Если в самом начале работы девушка встречала сопротивление своей упорной просьбе трудиться сообща, постоянно натыкаясь на стену, то сегодня определённо что-то изменилось, раз Юрий спустя минуту молчания всё же согласился на однодневный эксперимент. Что именно смягчило его — вчерашняя поездка на мотоцикле, когда они оказались настолько близко, что она до сих пор ощущала тепло его спины, или же он просто устал от бесконечного противостояния, — девушка не знала. Но этот маленький шажок на пути к нормальному общению с тренером был только в радость, настолько, что Таня едва сумела сдержать улыбку, когда он кивнул, давая добро. Разумеется, пришлось пойти на вынужденную ложь и сказать, что программу она составляла вечером в кафе, однако это не помешало Тане поделиться реальными наработками, которые она собирала по крупицам, словно драгоценности, чтобы когда-нибудь, в подходящий момент, извлечь их на свет и показать. И сколь непривычным было видеть, что отныне Юрий, словно его подменили, слушал девушку с необычайным вниманием и даже не сделал попытки завершить разговор, когда она, споткнувшись на одном из переходов, умолкла в поисках верной формулировки. И чем дольше сохранялась эта атмосфера, чем больше кивал Юрий, чем реже хмурился, чем дольше задерживался на ней взглядом, тем смелее чувствовала себя девушка, а её голос обретал всё большую уверенность. — Вот, посмотрите, данные элементы лучше разместить здесь, — произнесла Таня, указывая пальцем на исписанные страницы своего блокнота. — Так будет выглядеть более изящно. И, к слову, эту связку я уже опробовала — у меня она получается стабильно. — Сюда? — Юрий с искренним интересом вгляделся в схему. — Ты уверена в этом? — А почему бы и нет? Этот переход получается плавным, к тому же он хорошо ляжет на музыку. — Понятно… — задумчиво протянул мужчина, ненадолго умолкая. — Знаешь… Это, конечно, похвально, что ты столько всего разработала самостоятельно, но я сразу скажу: в твоих наработках слишком много художественной составляющей. А где же прыжки? Клементьева, не забывай, что фигурное катание — это ещё и техника. Которую, к слову сказать, ты прежде всего должна улучшить до контрольных прокатов. Неужели вы с Людмилой Петровной этому аспекту не уделяли должного внимания? Первые пять секунд Таня ощущала, как её обжигает обида, но не столько за себя, сколько за бывшую наставницу, к которой за годы работы проросло глубокое чувство любви и уважения. И потому внимать скепсису в адрес её профессиональных навыков было для неё делом не из самых приятных. — Вообще, в нашей группе она предоставляла каждой из нас возможность искать свой собственный стиль, — сдерживая эмоции, пояснила Таня. — И именно это помогало мне сохранять уверенность в себе, даже если всё шло наперекосяк. С самого детства я знала, что умею чувствовать музыку. И что могу всегда выстраивать элементы так, чтобы программа обретала цельность. Даже если в ней нет ярких акцентов, я умею делать так, чтобы она отражала мою суть и звучала в унисон со мной. Вот на что мы делали упор с Людмилой Петровной. — Вот как… — с оттенком загадочности вставил Юрий и, вспоминая день минувший, остановился на моменте, который изрядно его зацепил. — Ну хорошо… а почему конкретно этот стиль помогает тебе быть лучше? Как действующий наставник, могу ли я рассчитывать на ответ? Понимая, что разговор сворачивает в опасную сторону, Таня запнулась, подыскивая хотя бы сколько-нибудь уклончивый ответ. Однако не сумела его произнести, поскольку Юрий, не став дожидаться, опередил её с гораздо большей скоростью: — А вообще… когда ты говорила, что вдохновляешься западными школами, я в это поверил без особой охоты. Потому что видел в твоём катании нечто чересчур знакомое. А потом меня осенило… что ты на самом деле являешься поклонницей самого Никифорова. Он не стал произносить эти слова как проверку, так как уже давно знал ответ и ждал лишь подтверждения. А Таня, ощутив, что собственное сердце готово вот-вот взорваться фейерверком эмоций, предательски отвела взгляд. Её попросту уличили, как какого-то школьника, врущего учителю в глаза, что это не он курил на углу, хотя зоркий взгляд и так всё видел — и папиросу в зубах, и дым, что всё ещё вьётся из-за спины, и эту жалкую, глупую надежду, что ему поверят. И всё же, несмотря на эту минуту позора, Таня не была намерена сдаваться без боя. — Просто… тогда я постеснялась сказать вам, что он мой фаворит. Чтобы не выглядеть глупо… Но я правда смотрела западные школы. — Постеснялась, говоришь? — Взгляд Юрия приобрёл задумчивое выражение, будто мужчина мысленно сверял её признание с собственными соображениями. В глазах мелькнула тень насмешки, но быстро погасла, сменившись чем-то похожим на ностальгию. — Если честно, я не вижу в этом ничего глупого… Это вполне типичная история для любого фигуриста — быть поклонником Виктора. А поскольку я учился вместе с ним в одной группе под руководством Фельцмана, то тоже в своё время вдохновлялся его катанием, поэтому данный стиль знаю очень и очень хорошо. Но… — его брови вдруг сошлись к переносице, — неужели ты не знала, что мы с ним много лет тренировались вместе? Мне всегда казалось, что это общеизвестный факт. — Я… — Сердце Тани ёкнуло, но девушка быстро укрыла своё волнение за улыбкой. — Просто я никогда не увлекалась биографиями фигуристов. Для меня важнее то, как они катаются. Поэтому я не знала этого факта. До сегодняшнего дня… — Странно… — теперь уже по-настоящему удивился Юрий, чувствуя некую недоговорённость. — Впервые вижу фаната, который сознательно избегает фактов о своём кумире. Девичье сердце совершило в груди тяжёлый, изматывающий кувырок, а затем сорвалось в бешеный ритм, отбивая паническую дробь где-то у висков. Требовалось найти ответ, и как можно скорее, — любая, даже самая короткая заминка сейчас приравнивалась к проигрышу в словесной защите. — Что ж, замечательно, что вы впервые с таким сталкиваетесь, — с нервной усмешкой произнесла Таня, чтобы поскорее отвести мужчину от размышлений о её скелетах в шкафу. — И, кстати, я тут недавно видела видеоролик, где рассказывали, что Виктор создал для вас хореографию «Агапэ». Также упоминалось, что он учил вас, как черпать вдохновение для нестандартных идей. Может, и мы с вами попробуем поработать в таком же духе? И тут, не предполагая подобного поворота, Таня заметила, как Юрий внезапно напрягся, его плечи чуть заметно дрогнули, а во взгляде появилась отрешённость. — Да, Виктор тогда действительно помогал мне с хореографией… Однако… я бы предпочёл не возвращаться к этой программе в разговорах. После этих слов повисла напряжённая пауза, и Таня осознала, что эта тема для него наглухо закрыта, хотя в глубине души всё ещё не понимала, почему разговор о данном выступлении был для него табуированным. Но спрашивать снова не решилась — слишком свежим был холод, скользнувший в его голосе всего минуту назад. Да и разговор, начавшийся так хорошо — как у них, наверное, никогда прежде не получалось, — оставил после себя странное послевкусие. Правда, даже когда Таня вовсю выписывала вращения в центре катка, чувство недосказанности не особо желало её отпускать. Юрий же тем временем сидел на скамейке с блокнотом в руках, внешне наблюдая за тренировкой, взгляд его скользил по спортсменке, по разворотам её плеч, по точности выездов, хотя внутренне мужчина пребывал где-то далеко отсюда. Но не прошло и минуты, как он заметил, что вновь перелистывает наброски, которые Таня подготовила для хореографии, разглядывает схемы, вчитывается в пометки на полях. И, похоже, что теперь всерьёз задумывается над ними. Как и над её словами о том, что она умеет чувствовать музыку и готова работать в команде, несмотря ни на какие обстоятельства.

***

Когда тренировка подошла к концу, Таня, поправляя на ходу сползающую с плеча спортивную сумку, уже почти чувствовала сладостное предвкушение, с которым возвращалась в коммуналку, где можно было наконец выдохнуть и привести мысли в порядок после такого долгого, выматывающего дня. Но неожиданно, буквально у самого выхода, её окликнула сотрудница Ледового дворца, возникшая словно из ниоткуда: — Татьяна, Татьяна, подождите минуту, я как раз вас и искала! — С этими словами она поспешила к девушке, на ходу восстанавливая сбившееся дыхание, пока в руках объёмистая пачка бумаг издавала шуршание. — Нужно срочно подписать несколько документов для медицинской страховки, иначе без этого потом могут возникнуть проблемы с оформлением допуска к прокатам. — А, да? — отозвалась Таня, устало приподняв брови, но при этом сохраняя безупречную вежливость в голосе. Она заставила себя улыбнуться, хотя единственным желанием сейчас было упасть лицом в подушку и не думать ни о каких страховках, допусках и прокатах. — Хорошо, я сейчас всё подпишу. — Отлично, — кивнула женщина, явно удовлетворённая ответом. — Тогда мне сейчас понадобится ваш паспорт, чтобы я могла заполнить форму. Не успела заранее подготовить, извините, что задерживаю. В ответ на это Таня лишь вздохнула, доставая документ из недр сумки, и раскрыла паспорт, из-под обложки которого вдруг выскользнула её маленькая реликвия — бережно сложенная газетная вырезка с фотографией Виктора. И, опасаясь, что вещица привлечёт чужое внимание, девушка в одно движение сжала её в ладони. Сотрудница приняла паспорт из рук Татьяны, заверив, что скоро вернётся с заполненными бланками, и быстро зашагала по коридору, вскоре исчезая за поворотом. Когда звук её каблуков затих, в коридоре снова воцарилась относительная тишина, и Таня, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня давит на плечи, медленно опустилась на ближайшую скамейку в ожидании документов. А уже минуту спустя, привалившись спиной к стене, бережно развернула в ладонях свою заветную вырезку. Мягкий свет потолочных ламп ложился на выцветшее изображение, высвечивая каждую деталь, и Таня в который раз поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от лица мужчины, невольно примеряя его черты к своим. Было ли между ними сходство? Обычно Таня избегала отвечать на этот вопрос, но за пару лет бесчисленных сравнений усвоила одно: стопроцентной копии не существовало, лишь тень схожести, упрямо вспыхивающая в её улыбке, в разрезе глаз, в цвете радужки, в мягких очертаниях лица. Если всматриваться достаточно долго и пристально, этот отблеск можно было разглядеть, однако в то же время Таня знала и другое — в ней всегда оставалось больше от матери. Те же чёрные волосы, которые сейчас выбились из хвоста и щекотали шею, хрупкая фигура, рост чуть выше среднего, даже тембр голоса с той мягкой, едва уловимой грустинкой, которую она унаследовала от Елены. Эта смесь казалась ей не случайной, а вполне справедливой, будто сама природа решила собрать в ней лучшее от обоих родителей, оставив при этом место и для её собственной, неповторимой сути. Иногда в такие моменты Тане особенно хотелось увидеть Виктора и маму вместе на фотографии, молодыми и влюблёнными, хотелось воссоздать их облики и поставить между ними саму себя, соединив то, что однажды было разорвано. Она представляла, как Елена смеётся, не сдерживая своей радости, а Виктор смотрит на неё тем самым взглядом, который журналисты окрестили «магическим», но который для мамы был просто взглядом любимого мужчины. Представляла их прогулки вдоль Фонтанки, тайные встречи после занятий, побеги с тренировок ради того, чтобы успеть в кинотеатр, и верила, что всё, когда-то поведанное мамой, действительно произошло слово в слово. Верила, что они были счастливы, что их просто разделили обстоятельства, и любовь, которая когда-то связала их, не исчезла бесследно, а просто перетекла в неё, став частью её крови. И вот так, погружаясь в эти грёзы, что балансировали где-то на грани между памятью и вымыслом, Таня постепенно начала чувствовать, как усталость накрывает её всё плотнее, в висках заныло, тело обмякло, голова сама собой опустилась к стене, коснувшись её прохладной поверхности, и последним, что ещё успела ощутить девушка, было едва уловимое тепло от бумаги, лежащей в ладони. А затем веки опустились, сознание сделало последний тихий вдох и медленно растворилось в дремоте.

***

8 лет назад

В саду при частном старом доме, где пахло влажной землёй и свежей травой, Елена уже второй час колдовала над клумбами в садовых перчатках, осторожно высаживая цветы. Таня же, как истинная маленькая помощница, с серьёзнейшим видом копалась в грядках своей крошечной лопаткой, сосредоточенно разгребая рыхлую землю и периодически оставляя грязные пятнышки на щеках от случайных прикосновений. Солнце припекало макушку, из открытого окна, где стоял радиоприёмник, доносилась музыка, которую ретро‑станция крутила уже по десятому кругу, а сама атмосфера вокруг прозрачно намекала на период длинных майских выходных. День выдался на редкость спокойным, почти уютным, но ровно до одного мгновения, которое слегка изменило безмятежную картину. В какой‑то момент, устав от прополки, смахнув с ладошек землю, Таня подняла голову и с живым любопытством посмотрела на женщину. — Мам, а мам… у тебя в молодости были какие-нибудь хобби? Ну, как у меня сейчас — фигурное катание. Очень-очень интересно узнать! — Какие-нибудь хобби… — задумчиво повторила Елена, вытирая тыльной стороной ладони капельки пота со лба, и на секунду замерла, не заметив, взгляд уже устремился куда-то вдаль, сквозь ветви сирени и высокий забор. — Да так… ничего особенного, Танюш. Я книжки любила читать, ещё иногда стихи сочиняла — вот, собственно, и всё. Но сейчас… сейчас я больше всего люблю петь тебе песенки перед сном. И, знаешь, теперь это моё самое любимое хобби. — Мамочка, а споёшь мне сейчас свою колыбельную? — тут же попросила Таня, мгновенно засияв от нетерпения. — Я её очень-очень люблю! — Прямо сейчас? — улыбнулась Елена. — Не дожидаясь вечера? — Да, сейчас, сейчас! — настойчиво воскликнула Таня и со всех ног бросилась в дом, оставляя за собой аромат сирени и цепочку грязных следов от ботинок. Затем, не оборачиваясь, крикнула: — Я тебе сейчас гитару принесу, подожди немножко! Последующие несколько минут, пока Таня с громким топотом носилась по дому в поисках гитары, Елена с нежностью провожала взглядом эти отпечатки маленьких ботинок, исчезающие в дверном проёме, и с усталым вздохом поняла: кроме прополки грядёт ещё и внеплановое мытьё полов на пару с дочкой. Впрочем, в этой маленькой бытовой катастрофе было больше жизни, чем неудобства, и потому раздражения Елена не почувствовала. Разрешив себе короткую передышку, она опустилась прямо на землю, склонила голову и замерла, вслушиваясь в шелест ветвей сирени и далёкие отголоски ретро-музыки, которую когда-то, ещё в советские времена, так любили слушать её родители. Но стоило молодой женщине нечаянно повернуть голову в сторону, как она заметила: на скамейке у дерева ветер приподнимал страницы старой газеты, оставленной в тени. Её прижимал к дереву плоский камень, уголки бумаги дрожали под лёгкими порывами, а сама газета служила скорее подкладкой под садовые нужды, чем для настоящего чтения. От нечего делать Елена провела ладонью по титульной странице, машинально перелистнула ещё несколько рубрик со статьями и вдруг, в самый неожиданный для неё самой миг, взгляд её остановился на лице, знакомом до дрожи. Виктор. Такой же молодой, такой же красивый, как тогда, много лет назад. Такой же… навсегда далёкий. — Мамочка, ты идёшь? Я нашла её! — Не прошло и секунды, как Таня уже стояла на пороге, выглядывая во двор, и в руках её была гитара, выглядевшая слишком огромной для десятилетней, ещё по-детски хрупкой фигурки. — Да, котёнок, я сейчас, иду, — отозвалась Елена голосом тихим и каким-то далёким. — Ты пока поставь гитару в комнате, хорошо? Я только руки сполосну и приду. — Хорошо! — легко согласилась Таня, не заподозрив ничего, и снова скрылась в доме, увлечённая своей маленькой радостью. Пришлось выждать несколько мгновений, чтобы незаметно, не порождая ненужных вопросов со стороны дочери, взять газету в руки. Елена и сама до конца не понимала, зачем ей это нужно, зачем она собирается вырезать портрет Виктора и спрятать его где-то поближе, у самого сердца. Но, наверное, в этом был свой, только ей ведомый смысл, потому что стоило ей взглянуть на эту картинку — и весь майский сад куда-то исчезал, оставляя только её, этот образ и всё, что однажды произошло между ними. — Когда-нибудь… — почти неслышно прошептала Елена, поднимаясь с земли. — Когда придёт время, я наконец смогу тебе всё рассказать, Танюш… А может… — она осторожно прижала ладонь к грудному карману, услышав хруст сложенной вырезки, — а может, и никогда не смогу.

***

Настоящее время

К бумажной рутине здесь привыкли давно — и тренеры, и спортсмены, поэтому Юрий с Александром не выказали ни малейшего недовольства, когда их в срочном порядке вызвали в административный отдел для подписания положенного пакета документов. Пока каждый из них заполнял свои личные бланки, сотрудница отдела по имени Жанна, согнувшись над монитором, с механической точностью перебирала строки, внося букву за буквой, изредка щёлкала мышкой и при этом ухитрялась ещё и слушать распоряжения по телефону, который она прижимала щекой к плечу. — Да, Юлиана Эдуардовна, скоро вам отправлю данные по этой спортсменке. Угу, да, и это тоже отправлю. Не беспокойтесь, в течение часа всё будет вам направлено на электронную почту. Да, хорошо, ожидайте, до связи. — Отложив телефон в сторону, Жанна тяжело вздохнула и вновь принялась выстукивать на клавишах привычную рабочую симфонию. — Так… медстраховка… записываем… Клементьева Татьяна Викторо… — бормотала она вслух, ведя взглядом по монитору, и вдруг на секунду замерла, удивлённо приподняв брови. — Ох, тьфу ты… она же Владимировна. Чуть не ошиблась, а то пришлось бы перепечатывать весь бланк. Эта маленькая, пустяковая оплошность ровно ничего не значила, даже для посторонних, однако Юрий, как раз проверявший свой договор, невольно услышал краем уха это мимолётное замечание. Крохотный, почти незаметный момент вдруг, без всякой на то видимой причины, заставил его слегка напрячься и, что ещё более странно, вспомнить их сегодняшний разговор с Татьяной. — С кем не бывает, Жанночка, — с солнечной улыбкой произнёс Александр, оптимист и полная противоположность угрюмому Юрию. — Это всё оттого, что ты много кофе пьёшь и мало спишь. Ты главное, себя не изводи. С этой бесконечной бюрократией у нас у всех голова кругом идёт. — И не говори, Саш, — отозвалась Жанна с усталой улыбкой. — Я уже опечатки в отчествах делаю, всё перед глазами в одну строчку сливается. Усталость даёт о себе знать, а этой Багровой всё бери и подавай в самый последний момент. Вот уж неугомонная мадам… молодая и неугомонная… — Смотрю я, ты всё чаще на секретаря Тренерского Совета ворчишь… — усмехнулся Александр. — А ведь в её обязанности как раз и входит тормошить таких, как мы. — А то, что я из-за этих срочных поручений задерживаюсь, никого, значит, не волнует? — вздохнула Жанна, не поднимая глаз от бланка, который продолжала печатать. — Ох, Саша… будь другом, открой мне секрет: как ты ухитряешься совмещать и работу, и жену, и ребёнка, и при этом совсем не знать усталости? — Лукавить не стану, бывает и тяжело… Но я прекрасно понимаю, что все эти стороны жизни для меня одинаково важны, вот и учусь не поддаваться нервам, а просто принимать трудности. — Завидую тому, как ты всё это в себе несёшь. Мне бы твоё умение преодолевать трудности. Да, работа и семья — ценности, конечно, важные… — добавила Жанна и на миг замолчала, затем посмотрела на Юрия как бы между прочим: — Кстати, а у тебя, Юра, семья уже есть? Вопрос повис в воздухе, неуместный и тяжелый, из-за чего Александр мысленно охнул, понимая, что Жанна, сама того не ведая, только что наступила на опасную мину. — Нет… — ответил Юрий, даже слишком резко по сравнению со своей обычной манерой разговаривать. Он тут же демонстративно громко чиркнул ручкой по бумаге, вырисовывая размашистую подпись и едва не прорвав тонкий лист насквозь. — На работе мне как-то привычнее, если вам интересно. — После чего резко отодвинул стул и быстро поднялся, протягивая женщине заполненные бланки. — Можете не проверять, я всё дважды перечитал. А теперь разрешите откланяться. Не дожидаясь ответа от женщины, Юрий молча покинул отдел, и едва за ним закрылась дверь, как в кабинете наступила непривычная, почти давящая тишина. Слышно было только, как принтер в углу монотонно выплёвывает очередной документ, да как за окном шуршит шинами проезжающая машина. Но продлилось это молчание недолго. — Хм, и чего это он вечно такой хмурый? — поинтересовалась Жанна, стараясь скрыть смущение за показной небрежностью, и с шорохом заправила новую бумагу в принтер. — Я слышала, раньше он был более ярким, эмоциональным. Какие такие метаморфозы в жизни могли его так изменить? — Думаю, он просто до сих пор не пережил свой уход из спорта, — высказал предположение Александр, задумчиво глядя на закрытую дверь. — Но… он не делится тем, что тогда случилось. Даже в прессе никто толком не знает, какие причины к этому привели. Говорят, что даже родственники его молчат как рыбы. А вообще… — махнул он рукой, обрывая сплетню на корню, — не наше это дело — рыться в чужом прошлом.

***

Когда Юрий миновал коридор и повернул за угол, шаг его невольно замедлился — глухое раздражение, кипевшее в нём после бестактного вопроса в кабинете, вдруг натолкнулось на неожиданную преграду. Вернее, на Татьяну, сидевшую в дальнем конце. Голова её была чуть склонена набок, глаза плотно закрыты, и по всему было видно, что она задремала. И почему-то, сам того не до конца осознавая, Юрий остановился рядом со своей подопечной, которая тихо посапывала посреди безлюдного коридора. Было непривычно видеть её именно такой, беззащитной, уставшей, без этих вечных попыток спорить и упрямо вздёрнутого подбородка, и всё же мужчина продолжал смотреть. Взгляд неторопливо скользил по растрёпанным волосам, выбившимся из хвоста, по спокойным, сомкнутым векам, задержался на чуть приоткрытых губах, а затем медленно переместился к рукам, в которых девушка сжимала какой-то небольшой бумажный клочок. Юрий не мог разобрать, что именно было изображено между её тонких пальцев, но, видимо, эта вещь имела для неё особое, сокровенное значение, раз она держала её в руках. Впрочем, знать, что именно там было изображено, было совершенно необязательно. Как необязательно было и стоять здесь, разглядывая спящую девушку, напомнил себе Юрий и уже собрался уйти. Он даже чуть перенёс вес на другую ногу, уже готовый сделать шаг прочь и оборвать этот странный, бессмысленный эпизод, который сам себе не сумел бы внятно объяснить. Но именно в этот самый момент Татьяна пошевелилась, словно уловила на себе чужое внимание, и наконец приоткрыла глаза. Сначала её взгляд был мутным, невидящим, полным непонимания, где реальность, а где сон, но потом зрачки сфокусировались на его лице. И уже в следующую секунду Таня резко, как от удара током, выпрямилась, судорожно стиснув бумажку в пальцах и прижав её к груди. Лицо девушки мгновенно напряглось, в нём смешались испуг и решимость, а взгляд сделался колючим и острым, точно у хищника, охраняющего свою добычу. — Ты чего это так перепугалась? — проговорил Юрий, поднимая ладони в примирительном жесте, хотя совершенно не понимал, зачем это делает. — Да я… — Таня задержала дыхание, а сердце заколотилось так сильно, что казалось, мужчина мог его услышать. Сон слетел с неё мгновенно, без остатка, оставив после себя только горячий стыд. — Просто не ожидала, что задремала и что вы окажетесь так близко. — Затем, чуть понизив голос, добавила: — И вы ещё так… сейчас на меня смотрели… — Как это «так»? — Внимательно… Нахмурившись от ответа, Юрий попытался понять, каким образом чей-то внимательный взгляд может настолько сильно кого-то напугать. Её реакция казалась совершенно несоразмерной ситуации, будто он застукал её на месте преступления, а не просто спящей в коридоре. Однако это нисколько не помешало ему самому ощутить неловкость от того, что Татьяна, едва проснувшись, успела заметить его наблюдение. К счастью для обоих, застрявших в этой щекотливой ситуации, через несколько секунд подбежала Жанна с папкой документов, звонко цокая каблуками и даже не догадываясь, что эти двое мысленно уже мысленно благословили её за безупречно выбранный момент. — Татьяна, извините за задержку, вот, принесла ваши документы, — сказала она, пыхтя от быстрой ходьбы и опустив паспорт с кипой бумаг на журнальный столик. — Бланки я все распечатала, их осталось только изучить и подписать. Если вдруг я где-то опечаталась, сразу скажите, а то я чуть ошибку в ваших данных не сделала. Можете прямо здесь всё проверить и заполнить, а потом занесёте мне обратно. — Да, я поняла. Спасибо вам большое, — устало ответила Таня, и, не удержавшись от зевка, тут же спрятала бумажный клочок в паспорте. Движения её были такими быстрыми, что Юрий не разглядел даже края той бумажки, лишь успел заметить, как всё ещё подрагивающие пальцы сунули что-то между страницами, а затем захлопнули обложку, надёжно укрыв находку за синей корочкой. После короткого инструктажа Жанна поспешила обратно в отдел, в то время как Юрий, вместо того чтобы уйти, продолжал стоять на месте и неотрывно смотреть в сторону девушки. Та уже склонилась над журнальным столиком, вчитываясь в бумаги, но в какой-то миг, ощутив на себе тот же пристальный взгляд, медленно, с неподдельным напряжением подняла голову. — Вы… мне что-то хотите сказать? — Кхм… — Юрий слегка замялся, потирая переносицу, чтобы скрыть замешательство, но всё же начал: — Да. Хочу. Раз уж ты здесь, лучше сразу тебя оповестить. Во время тренировок я успел полностью изучить твои хореографические наработки. И, скажем так, несмотря на то, что прыжковая часть в них сведена к минимуму, они вполне неплохи. Учитывая, что ты так настаиваешь на сотрудничестве, и принимая во внимание наш сегодняшний эксперимент с командным обсуждением… С сегодняшнего дня мы будем полностью считаться с мнением друг друга. Услышав такие слова от человека, некогда казавшегося несгибаемым, Таня вдруг неожиданно для себя улыбнулась и почувствовала в груди радостный, тёплый толчок. Лёд тронулся! Значит, всё было не зря: столько дней она упорно настаивала на своём, сражалась с его колючим характером и наконец-то сумела до наставника достучаться. Даже усталость, ещё минуту назад пригибавшая её к скамейке, будто слегка отступила, пропуская вперёд ощущение лёгкости. — Я… я правда очень рада, что вы меня услышали, Юрий, — тихо произнесла девушка, слегка смущаясь, и снова опустила глаза к бумагам. — И… спасибо вам за то, что пошли навстречу. После последней фразы мужчина на краткий миг замер, потому что искренне не понимал, как должно выглядеть его ответное действие. Только что он сделал то, чего изначально не собирался делать никогда, — сдать позиции и уступить своей подопечной, привести в исполнение решение о временной смене стратегии. Хорошим или плохим окажется этот шаг, рассудит лишь время, но для него самого он превратился в дорогу в неизвестность, которая уведёт невесть куда. Однако Юрия смущала вовсе не перемена в тренировочном формате, а то, что было связано со странным клочком бумаги. Восстанавливая в памяти, как Татьяна сжимала этот клочок в руке, он подумал о том, что если бы он всё же отважился туда заглянуть, девушка, по всей вероятности, укусила бы его за попытку нарушить границы личного пространства, а он получил бы отметины от разъярённой хищницы, что шипит, выгнув спину, и сверкает глазами, подобно дикой кошке. Юрий почти воочию увидел эту сцену, представил её в самых нелепых, где-то даже гротескных деталях и, окончательно потеряв над собой контроль… улыбнулся? — Чёрт… — с досадой пробормотал он, поморщившись от собственного невольного жеста, дёрнул плечами и в конце концов отступил в сторону. На его везение, эта мелькнувшая улыбка ускользнула от внимания девушки. Но куда более неприятным было осознание того, что запомнил он её сам, и теперь уже никуда от этого не было деться.