Время и Стекло

Настоящее время

Панорамные окна, выходящие на линию Чёрного моря, оставались настежь открытыми даже ночью. В комнате царил полумрак, и единственным источником света здесь была старая лампа с абажуром, отбрасывающая на стены колеблющиеся тени. Ветер, легко проходя сквозь полупрозрачные, невесомые занавески, вновь мягко проникал в комнату, задерживаясь у стен, будто примерялся, в какую сторону двигаться дальше. Сначала он лишь слегка трепетал край ткани, затем, набравшись смелости, пускался в путешествие по гостиной. Огибал строгие линии минималистичной мебели, скользил по поверхности журнального столика, где лежала забытая чашка с остывшим кофе, и наконец, почти растворившись, достигал самых дальних углов. На своём привычном маршруте ветер сначала коснулся пуделя, мирно спящего на персидском ковре. Шерсть собаки слегка зашевелилась, но пёс лишь глубже зарылся мордой в лапы, продолжая свой сон, в котором, судя по подрагивающим конечностям, он явно куда-то бежал — возможно, вдоль знакомой набережной, где так любил гулять по утрам. Не удовлетворившись этой мимолётной встречей, ветер двинулся дальше, вглубь гостиной, и тогда, разыгравшись у дивана, он принялся шаловливо шелестеть страницами раскрытой книги. В тот момент длинные мужские пальцы сжимали потрёпанный томик «Евгений Онегин», издание ещё советских времён, с пожелтевшей бумагой, хранящей следы множества прочтений. Лампа, будто и сама вовлечённая в процесс, мягко выхватывала из полумрака отдельные строфы, превращая их в островки среди моря текста. Свет скользил по словам, задерживаясь на особенно знакомых местах, где когда-то были оставлены карандашные пометки. Давние и, даже спустя столько лет, такие значимые. Казалось, ветер знал эту сцену наизусть — как часто он наблюдал её за эти годы, пролетая мимо окон. И потому, не без озорства, забирался под воротник водолазки, касаясь прохладой шеи, а далее, не останавливаясь, принялся заигрывать со светлыми прядями мужчины, погружённого в чтение. Время от времени волосы взлетали и падали на лоб, заставляя мужчину машинально откидывать их в сторону одним коротким движением. И вдруг, уже нарочно вырывая мужчину из этого затянувшегося состояния, послышался тихий, но настойчивый звук — на тумбочке завибрировал телефон. Мужчина на секунду замер, всё ещё не решаясь выпустить книгу из рук, затем с неохотным вздохом признал, что отвлечься, вероятно, всё же придётся. Он перевёл взгляд на экран, привычно ожидая делового сообщения, но тут взгляд его натолкнулся на совсем иное — уведомление из приложения с картами: «Вы недавно были в рок-баре «Старая Таверна» в Санкт-Петербурге. Как вам это место? Оцените его, чтобы помогать другим». И тогда, между вспышкой экрана и осознанием прочитанного, внутри мужчины раздался оглушительный грохот. Не слышный никому, кроме него самого, но от того не менее реальный. Взгляд мужчины на секунду застыл, а затем будто потемнел, как если бы внутренний свет на миг померк. Только спящий пудель у ног тихо дышал, безмятежно предаваясь снам, в которых не существовало ни прошлого, ни одиночества. Но, похоже, что дочитать «Онегина» до конца мужчине сегодня не удастся. — Оцените, чтобы помогать другим… — выдохнул мужчина, устало откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и ещё долго сидел так, вслушиваясь, как ветер по-прежнему гуляет по комнате, выстуживая изнутри последние остатки тепла, в то время как за окнами на морской глади серебрилась лунная дорожка, мерцая в такт тихим волнам Чёрного моря.

***

На часах было почти девять вечера, и хотя дождь продолжал тихо барабанить по старым оконным рамам, создавая мерный, приглушённый аккомпанемент, музыка «Агапэ» всё ещё звучала в сознании Тани. В ту минуту девушка затаилась под пледом, не отрывая взгляда от экрана, и лишь когда дрогнувший палец нажал на паузу, внезапно стало тихо. Так тихо, словно все связи с внешним миром разом оборвались. На мгновение Тане даже показалось, что она онемела, потеряла способность двигаться и говорить, а мысли, казавшиеся обычно такими ясными, теперь возвращались к прокату Юрия, который будто вытеснил из сознания всё остальное. Самое странное, что она никак не ожидала такой реакции. Да, просмотр чужих выступлений всегда вызывал эмоции. Но теперь, наблюдая за собственным состоянием со стороны, Таня испытывала двойной шок и от увиденного, и от своей же неожиданной реакции на это. Проведя так несколько минут в тишине, она вдруг по-настоящему осознала и даже не пыталась себя разуверять: как же сильно она ошибалась… Годы уверенности, что никто не сможет повторить того, что сделал с ней Виктор, тот восторг, тот трепет, который она испытала в детстве, впервые увидев его выступление… Всё это оказалось растворившимся в один миг. Пространство, где годами царили незыблемые истины, теперь напоминало поле после землетрясения. А для этого достаточно было просто включить запись с Юрием, который ничего, кроме ощущения холода, у неё первое время не вызывал. Но сейчас… сейчас она наткнулась на нечто, решительно не соответствовавшее её представлениям о том, каким человеком он был. И всё же, если задуматься, как Виктор именно помогал ему находить это самое вдохновение… В самом деле, неужели Юрий мог вложить столько чувств в нечто вроде свиных котлет, по примеру того же Кацуки? Эта внезапная ассоциация на фоне только что испытанного ошеломления показалась Тане настолько нелепой, что она едва не усмехнулась вслух, но тут же внутренне одёрнула себя. Нет, это точно невозможно. Пусть Юрий и не называл истинных причин, по которым наотрез отказывался обсуждать «Агапэ», девушка всё равно догадалась, исходя из того, что успела увидеть: его прокат о чистой, безусловной любви оказался… слишком откровенным. Даже более откровенным, чем тот самый пламенный, полный страсти «Эрос». И даже чем-то более пронзительным, чем некоторые из выступлений самого Виктора. А это уже о многом говорило. Но что именно делало прокат Юрия таким особенным? Что служило ему источником вдохновения? Таня попыталась разложить эти мысли по полочкам, чтобы всё выглядело разумно, чтобы каждый довод складывался во вполне объяснимую, рациональную картину. Но всё равно, несмотря на усилия, в голове начали возникать новые вопросы, уже совсем не относящиеся к работе, которые цеплялись друг за друга, слипаясь в плотный, тяжёлый ком. А само осознание того, что любопытство начало понемногу просыпаться, испугало девушку по-настоящему. С резким, почти отчаянным движением Таня отбросила телефон подальше, словно он обжёг ей пальцы, зарылась с головой под одеяло и крепко зажмурилась. Ну уж нет… интересоваться этим прокатом глубже, чем требует профессиональный взгляд, она не собиралась. А значит, не стоило даже приближаться к этой территории. Однако даже спустя долгих полчаса, потраченных на попытки прогнать из головы навязчивый образ юного фигуриста, успеха она так и не добилась. И от этого бессилия злость на саму себя у девушки только росла.

***

За окном, в узком просвете над крышами домов, небо постепенно светлело и ночная синева растворялась в молочной дымке раннего утра. Комната медленно выплывала из ночного полумрака, и мягкая предрассветная синева, просачиваясь сквозь занавески, постепенно проступала в полутьме, вырисовывая смутные очертания предметов. Сначала она едва блеснула на стеклянных флаконах с лекарствами, затем скользнула по шёрстке Пушинки, свернувшейся калачиком, и, задержавшись, выхватила из общей серости тёплое оранжевое пятно свитера. Словно ощутив на себе это прикосновение утра, Юрий медленно открыл глаза и неосознанно сделал глубокий вдох. Но едва вернувшись из небытия, он тут же ощутил, как мокрая от пота ткань неприятно, липко пристала к коже, возвращая к реальности куда более осязаемо и грубо, чем этот несмелый, ещё только зарождающийся рассвет. Прислушиваясь к собственному дыханию и постепенно осознавая, что лихорадочный жар, терзавший его всю ночь, наконец отступил, Юрий приподнялся на локтях, сделал попытку встать с дивана и, когда перед глазами всё поплыло, бессильно опустился обратно. Пришлось дать себе ещё несколько минут на восстановление, и пока мужчина приходил в себя, его взгляд невольно упал вниз. На запястье чётко проступали красные, воспалённые полосы от резинки, напоминая о том, как долго он щёлкал ею накануне, стараясь удержаться на плаву. Осознавать, что именно довелось увидеть в бреду, было слишком неприятно, а возвращаться к этим картинкам не хотелось ещё больше. Но куда сильнее тревожила слабость, которая держала тело в тяжёлых оковах. Конечно, с этим состоянием особо ничего не поделаешь, но если бы не его упрямая привычка идти до конца, Юрий, возможно, уже передвигался бы на коленях. С трудом добравшись до кухни, цепляясь за стены, чтобы не рухнуть, он потянулся за стаканом, собираясь налить воды, только пальцы некстати дрогнули, словно кто-то разом оборвал невидимые нити, соединяющие тело с волей. Стекло выскользнуло, упало на пол и с глухим звоном треснуло, разлетевшись на острые куски. Тихо выругавшись сквозь зубы, Юрий опустился на корточки и принялся осторожно собирать разбитое стекло, но, как ни старался избежать порезов, один острый край всё же задел подушечку указательного пальца. — Дожил… теперь даже стакан нормально не держу, — пробурчал Юрий и, боковым зрением уловив движение, перевёл взгляд на Пушинку, подошедшую поближе. — А ну давай, королева, выкладывай… Сильно я вчера в той комнате маялся?.. Но кошка, как и всегда, встретила вопрос медленным морганием и с королевским равнодушием развернулась, гордо подняв пушистый хвост трубой. — Ну да… чего ещё ожидать, — тихо произнёс Юрий, проводя большим пальцем по тонкой, ещё саднящей полоске пореза. — Ты же всё равно ничего мне не расскажешь. Вздохнув с тяжёлым, надсадным хрипом, он принялся дальше собирать осколки, и вскоре, когда на кухне воцарился порядок, вернулся в ту самую запретную комнату, где накануне и заснул. Снова оглядел коробки с медалями и кубками, на которые мягко ложился солнечный свет, снова увидел кресло-качалку, уже два года простоявшее здесь и потихоньку обраставшее слоем пыли. И снова осознал, как же больно было смотреть на всё это. Как он умудрился уснуть именно здесь, среди этого прошлого, оставалось за пределами его понимания, но, с другой стороны, неудивительно, что ему снились такие же мучительные, щемящие картины. Единственное, чего теперь недоставало на спинке кресла, — это оранжевого свитера, потому что он оказался на самом Юрии. И мужчина вдруг осознал, что пока не собирается возвращать его на прежнее место. Наверное, впервые за годы он позволил себе не отстраняться от этого воспоминания, а остаться в нём, надеть его на собственные плечи, принять целиком, даже если колючая шерсть раздражала кожу и неприятно липла к влажному телу. Потому что она всё равно согревала. Именно так, как когда-то и было обещано.

***

Перед самым выходом на улицу Таня вдруг поймала себя на том, что медлит, застёгивает куртку перед зеркалом нарочито долго, явно пытаясь отсрочить миг, когда придётся покинуть пределы коммуналки. Утро уже давно вступило в свои права, в коридоре слышались шаги соседей, где-то хлопнула дверь, кто-то поставил чайник, а она всё стояла на месте. Пальцы её задержались на молнии и предательски застыли, будто само одевание вдруг превратилось в сложнейший механизм, требовавший усилий, и со стороны даже могло показаться, что девушка разучилась выполнять самые банальные действия. Но нет, причина крылась в другом: программа Юрия никак не желала выходить из головы, а прямая ассоциация с тренером заставляла девушку внутренне напрягаться при одной мысли о предстоящей встрече с ним. И тогда, вымещая на этом нехитром движении последние капли раздражения, Таня одним рывком дёрнула молнию вверх, да так резко, что металлическая собачка больно стукнула её по подбородку. — Вот же ж… Дурацкое «Агапэ»… — прошипела она сквозь зубы, растирая ушибленное место, и уже через пару минут, оправившись от боли, начала спускаться по лестнице к парадной, чтобы наконец влиться в поток просыпающихся городских улиц. Вместе с утренним воздухом, мягко обнимавшим Таню, к ней вернулось необходимое хладнокровие, а беспрестанный ветер, налетавший то в спину, то в затылок, постепенно остужал мысли, разгорячённые совсем не по собственной воле. Может быть, ветер и вправду оказался бы способен унести их прочь, растворить где-то над крышами. Может быть. Но как только девушка, спустя полчаса пути от станции к станции, ступила на территорию Ледового Дворца, сердце почему-то резко сжалось от неясного предчувствия. И оно, конечно же, подтвердилось, когда на пороге тренерской Таня увидела совсем не того, кого ожидала там застать. — Значит, Юрий… заболел?.. — прошептала она, едва до неё донеслось внезапное известие. — Ну да, выходит, что так, — ответил Александр, не поднимая глаз от вороха бумаг, разложенных на столе. — Я вообще думал, Юра тебя предупредил, что теперь ты на несколько дней у меня в группе. Хотя с него станется… наверное, до самого последнего верил, что к утру уже будет бодрячком. А это, как ты понимаешь, в его духе. Таня медленно кивнула, мысленно отметив, что такой педантичный и ответственный человек, как Юрий, ни за что на свете не пропустил бы тренировку без предварительного предупреждения. Но, как выяснилось, и такое стечение обстоятельств было вполне возможным. Ведь стоило девушке открыть мессенджер, чтобы проверить, не было ли у неё непрочитанных сообщений, как она с удивлением обнаружила пустой чат, где даже привычного «печатает…» не мелькнуло. — Странно всё это… Почему-то он до сих пор не написал ничего. — Понятно… — вздохнул Александр. — Ну, в таком случае, будем надеяться, что он вчера не добавил себе осложнений. По такой погоде да на своём мотоцикле легче лёгкого подхватить что-нибудь серьёзное. Хотя… По Юре вообще трудно понять, что происходит с ним на самом деле. Вечно молчит и держит всё в себе. Упоминание мотоцикла моментально вернуло Таню в недавнюю ночь, когда тренер подвозил её до самого дома. И теперь мысль о том, что тот самый случай мог хотя бы отчасти повлиять на его нынешнее состояние, кольнула неприятным чувством, которое очень напоминало… беспокойство? — Ладно, Татьяна, я уверен, он скоро поправится, — махнул рукой Александр, возвращаясь к своим бумагам. — Тебе самой сейчас гораздо важнее сосредоточиться на тренировке. Думаю, как-нибудь переживёшь эту недельку в моей группе. Ничего страшного не случится, тебе даже полезно будет немного сменить обстановку. Давай, переодевайся, мои девчонки тоже вот-вот подтянутся. — Хорошо, — коротко кивнула Таня и уже сделала несколько шагов в сторону раздевалки, но вдруг её уверенное движение замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Обычно подобные вещи не вызывали у девушки такой реакции, но сейчас всё воспринималось совершенно иначе — слишком живым и свежим было воспоминание о том, как она думала о выступлении Юрия, слишком странное влияние оказал на неё прокат, особенно теперь, когда выяснилось, что тренер временно слёг от недомогания. И все эти мысли, нахлынувшие разом, превратили крохотное расстояние до двери в необъяснимую преграду и, кроме того, заставили вновь опустить взгляд на раскрытый мессенджер, где по-прежнему не было ни одного сообщения ни с его стороны, ни с её собственной. И значит ли это… что именно ей предстоит начать диалог? Таня поёжилась, инстинктивно сжимая корпус смартфона. И ей хватило мгновения, чтобы в памяти вновь всплыло сказанное Александром: «Держит всё в себе…»

***

Провинциальный городок в это утро дышал размеренным спокойствием, пробуждаясь после затянувшегося зимнего сна. В центральном районе, где жизнь текла неторопливо, люди уже гуляли по узким улочкам, вымощенным вековой брусчаткой; солнечный свет ложился на гладь реки, заставляя воду мерцать, а воздух, насыщенный запахом талой земли и первой листвы, казался приглашением выйти из дома. Людмила Сергеева, обычно предпочитавшая наблюдать за городской суетой со стороны, на этот раз неожиданно для себя оказалась на прогулке. Последние месяцы жизнь пожилой женщины текла куда спокойнее, если сравнивать с прошлым. Все воспитанницы без исключения разлетелись кто куда: одни продолжали блистать на престижных турнирах, другие ушли из спорта, будто он никогда и не был частью их жизни, и теперь Людмила, отдавшая фигуристкам свои лучшие годы, оставалась на заслуженной пенсии. Странное дело: всю жизнь она мечтала об отдыхе, представляла, как вырвется из бесконечной круговерти тренировок, соревнований, бессонных ночей за постановкой программ. Но стоило этой мечте воплотиться, как в груди поселилась тоска по эху катка, по горящим глазам учениц, по тому особому миру, который долгие годы был для неё единственным. И всё же, шагая вдоль реки и щурясь от солнца, Людмила начинала ощущать лёгкость. Вдоль набережной росли старые ивы, их ветви склонялись над водой, а вдалеке виднелись купола церкви, отражающиеся в реке. Солнце пригревало, и Людмила чувствовала, как его лучи согревают её лицо. Она уже мысленно выстраивала планы на ближайшие месяцы: может, оставить на время эту провинцию, навестить старых знакомых, наконец за долгие годы приехать в Москву, пройтись по Арбату, посетить Чистые Пруды… Эти мысли текли плавно и спокойно, пока внезапный звонок не вырвал женщину из умиротворённого ритма. Мельком взглянув на экран, Людмила слегка удивилась — входящий вызов был из Федерации. Неожиданно. Что могло им понадобиться от неё в такой ранний час? — Здравствуйте, Людмила Петровна, — раздался в трубке спокойный, собранный женский голос. — Вас беспокоит Юлиана Багрова, ответственный секретарь Тренерского совета Федерации. Простите, что отвлекаю, но звоню по поручению председателя. Сейчас формируется расширенный экспертный состав на контрольные прокаты и отборочный просмотр. Мы хотели бы заранее понять, готовы ли вы подключиться к этой работе. — Здравствуйте, Юлиана, — отозвалась Людмила, не сбавляя шага. — Звучит, конечно, лестно. Только я, если вы вдруг забыли, давно уже не в строю. Я ведь больше не тренирую. — Мы помним, — мягко ответила Юлиана. — Речь как раз не о постоянной работе в штабе, а об экспертном участии на период просмотров. Сейчас Федерации важен взгляд людей, которые умеют видеть в спортсмене не только набор элементов, но и запас роста. Вашу кандидатуру отдельно поддержали, поэтому я и звоню вам в первую очередь. Людмила, не скрывая лёгкой улыбки, перевела взгляд на воду, где в солнечных бликах отражались медленно плывущие облака. — Что ж, неожиданно приятно. Особенно для человека, который так и не освоил искусство образцовой пенсии. А кто ещё входит в состав? Сохранят кого-то из прежних специалистов или решили обновить круг полностью? — Состав сейчас ещё согласовывается, — тактично уклонилась Юлиана. — Часть людей останется, часть будет приглашена впервые. Но акцент действительно делают на тех, кому доверяют и чьё мнение может быть полезно именно на закрытом просмотре. Людмила замедлила шаг, пропуская мимо себя оживлённую группу студентов, и подумала, что предложение, только что поступившее по телефону, оказалось как нельзя более кстати. Оно открывало перед ней возможность остаться в кругу любимого дела, снова стать частью того самого мира, который она знала до мельчайших подробностей, и при этом сохранить ощущение принадлежности к прежней жизни. В тот самый момент, когда одиночество и неопределённость уже начали подбираться к ней слишком близко, этот звонок прозвучал почти как спасение. Людмила уже была готова согласиться, слова едва не сорвались с её губ, но взгляд, случайно скользнувший по набережной, зацепился за знакомую фигуру у кованой скамейки. Там, чуть ссутулившись и подняв воротник плаща от пронизывающего ветра, сидела Елена Клементьева — мать одной из её бывших учениц. — Людмила Петровна? — параллельно звучал голос из трубки. — Я вас не слышу… Вы на связи? — Да-да, я на связи, — очнулась Людмила. — Скажите, Юлианочка, до какого числа вы ждёте ответ? — Желательно в ближайшие пару дней. Но, если говорить откровенно, Федерация очень рассчитывает именно на вас. Всё-таки вы одна из немногих, кому действительно доверяют. — Я ценю это. Спасибо за такое доверие, правда. Давайте так: я всё обдумаю и перезвоню вам сегодня ближе к вечеру. — Хорошо, Людмила Петровна. Будем ждать. После того как разговор завершился, Людмила убрала телефон в глубокий карман своего пальто. Весенний ветер, налетевший с реки, мягко тронул её седые волосы, а вместе с этим порывом шаги сами собой вынесли женщину к скамейке, где всё ещё неподвижно сидела Елена Клементьева. Она казалась застывшей, а в её рассеянном, устремлённом куда-то вдаль взгляде читалась глубокая погружённость в мысли, и в этой Людмила вдруг уловила ту же самую сосредоточенность, которую не раз замечала раньше у Тани. Пенсионерка уже почти подошла к скамейке и подняла руку, собираясь поприветствовать знакомую, но в следующий же миг замерла на месте, потому что прямо на её глазах начала разворачиваться сцена, выпавшая из размеренного течения дня. К Елене уверенной, но при этом неторопливой походкой приблизился мужчина в элегантном сером пальто, неся в руках пышный букет белых роз. И когда этот мужчина, слегка склонив голову в поклоне, протянул Елене цветы, его лицо озарилось такой тёплой, открытой улыбкой, что она показалась особенно яркой на фоне благородной проседи у его висков. Но куда сильнее поразило Людмилу даже не это появление, а реакция самой Елены. Вместо ожидаемого оживления в ответ последовал лишь вежливый, холодноватый кивок, вместо улыбки — пальцы, принявшие букет с осторожностью, будто это была не изящная цветочная композиция, а нечто… нежеланное. Мужчина что-то спросил у Елены, как если бы уточнял, хочет ли она пройтись вместе с ним, но в ответ женские пальцы сжали стебли так, что несколько лепестков осыпалось на колени, а взгляд внезапно сместился и смотрел куда-то далеко. Уловив эту перемену, кавалер мгновенно изменился в лице, а широкие плечи, обычно гордо расправленные, теперь ссутулились. Он резко развернулся, его фигура в пальто быстро затерялась в толпе, а Людмила уже хотела сделать невольный шаг назад, инстинктивно стараясь сохранить эту границу, когда случилось неизбежное. Однако взгляды женщин встретились, а ветер, до этого безмолвно присутствовавший, вдруг ожил. Он взъерошил гладь воды в луже, превратив её зеркальную поверхность в рябь нервных кругов, и швырнул горсть холодных капель прямо к ногам Людмилы, точно подтверждал, что сейчас тоже являлся свидетелем. И, быть может, даже невидимым участником в жизни каждого, кого сегодня успел достичь своим прохладным касанием.

***

Чуть пригнувшись к плите, Юрий переворачивал лопаткой золотистый ломтик хлеба и, подливая на сковороду немного масла, прислушивался к тихому, успокаивающему шипению. Но пока мужчина готовил, в его голове постоянно вилась одна и та же мысль: он что-то упустил, оставил недоделанным, вот только что именно — память отказывалась возвращать. В голове у него по-прежнему клубился туман, мешая собрать воедино цепочку вчерашних событий. Не отдавая себе в этом отчёта, Юрий переложил поджаренные гренки на две тарелки, достал из ящика две ложки, извлёк из шкафа две кружки, и лишь когда его взгляд зафиксировал несообразную картину, а сознание наконец догнало действия, его рука застыла в воздухе. — Так… теперь ещё и это, — выдохнул Юрий, потирая переносицу. Как же нелепо выглядело сервированное на двоих место, две порции скудного завтрака, ожидающие, что рядом кто-то сядет. Но этому не суждено было сбыться. И только он успел поймать себя на этой мысли, как на столе коротко завибрировал телефон. Но стоило всё-таки протянуть руку и увидеть имя отправителя, как сердце будто сбилось с привычного ритма. «Юрий, здравствуйте. Это Татьяна. Александр сказал, что вы заболели, но от вас я не получила никаких сообщений. Поэтому не понимаю, как будет дальше с расписанием и планом тренировок. Напишите, пожалуйста, когда сможете» — Вот же чёрт… — выругался Юрий, проводя рукавом по влажному лбу. — Значит, именно это я и забыл. Стало не столько стыдно, сколько неприятно: он терпеть не мог подобную неорганизованность, тем более от самого себя. Отложив гренки в сторону, он взял телефон и, прежде чем набрать ответ, на несколько секунд задержал палец над клавиатурой. «Здравствуй. Да, всё верно, пришлось срочно уйти на больничный. Не предупредил заранее, потому что вечером… в общем, неважно. Ближайшие дни будем работать дистанционно. Каждый день присылай короткий отчёт по тренировке и обязательно — свои идеи для программ. Потом начнём разбирать хореографию и музыку. Пока занимайся в группе у Александра, он в курсе всех деталей.» Когда сообщение было отправлено, мужчина так и не оторвал взгляда от светящегося дисплея, ожидая, какой будет реакция. Ответ появился спустя несколько минут. «Я поняла вас. Про идеи не забыла, буду думать над ними каждый день…» Юрий заметил, что девушка что-то ещё допечатывает, так как на экране замерцал привычный индикатор. И вскоре, следом за первым, появилось новое сообщение: «Надеюсь, вы в порядке после вчерашнего дождя. Постарайтесь отдохнуть и не перегружаться. Выздоравливайте, Юрий» Больше она не написала ни слова, и мужчина принялся набирать короткую, сухую благодарность, которая не предполагала бы продолжения. Но его пальцы замерли над клавиатурой в тот миг, когда между автоматическими словами и тем, что ему на самом деле хотелось бы написать, вдруг обозначилась пустота. Минуты тянулись одна за другой, а Юрий, целиком поглощённый этой безмолвной борьбой с самим собой, так и не отправил в ответ ничего. Некоторое время он сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой, а затем, пусть и с огромным трудом, но всё-таки сумел признаться себе в том, что вновь возвращается мыслями к сообщению девушки, сдержанному по форме, но почему-то очень тёплому по ощущению. И не мог, никак не мог выбросить его из своей головы. Чуть позже он обнял себя за плечи, сжимая пальцами мягкую, чуть колючую ткань старого свитера, медленно подошёл к окну и, закрыв глаза, подставил своё лицо под лучи весеннего солнца. Отдавшись во власть этого нежного тепла, которое касалось его кожи, Юрий сделал глубокий вдох и еле слышно сказал: — Спасибо, Татьяна…