Время и Стекло

Елена Клементьева всегда оставалась самой тихой и немногословной из матерей, с которыми Людмиле приходилось работать. Обычно родители её учениц были людьми активными, вовлечёнными в судьбу своих детей, и постоянно засыпали её вопросами. Одни из них — слишком жизнерадостные, до такой степени, что после их визитов Людмиле требовалось время, чтобы прийти в себя; другие же, напротив, до последнего пытались отговорить своих дочерей от тренировок на льду, вызывая у неё сложную, но чаще отрицательную реакцию. С такими родителями всё было просто — их эмоции и цели лежали на поверхности и легко читались. А вот с Еленой складывалось иначе: она держала чувства за плотной завесой, и Людмиле оставалось лишь догадываться, что на самом деле скрывается за её спокойствием. Но если говорить о ней только как о родителе, то, по мнению Людмилы, Елена на первый взгляд казалась слишком пассивной, излишне отстранённой, словно сама идея приводить дочь на каток была для неё обязанностью, чем желанием. Но при этом, если присмотреться, за этой внешней невозмутимостью всё же проглядывала поддержка, пусть не демонстративная, но вполне реальная. Таня никогда не выглядела подавленной, а в коротких телефонных разговорах, когда Людмила обзванивала родителей, в голосе Елены проскальзывало тепло и сдержанная радость за успехи дочери. Именно эта повторяющаяся отстранённость и стала для Людмилы тем, что больше всего запоминалось в Елене. И вот теперь, спустя столько времени, случайная встреча лишь подтвердила давнее впечатление: в её поведении не изменилось ничего. — Вот так встреча, Леночка, — произнесла Людмила с теплом, опускаясь на край скамейки. — Здравствуйте, Людмила… — тихо ответила Елена, опустив голову и неловко убирая прядь волос за ухо. — Знаете, это так удивительно… мы ведь живём с вами в одном городе, и он совсем небольшой, а пересекаемся… ну, крайне редко. Разве что иногда созваниваемся. Странно, что даже здесь можно месяцами не сталкиваться. — И не говорите. Но, если честно, сегодня такой солнечный день, что грех было не выйти. Видимо, судьба решила, что пора нам наконец встретиться. Да, и пока гуляла… стала невольным свидетелем вашей личной жизни, уж простите. Так получилось. И… Не сочтите за наглость, Леночка, что вот так влезаю в ваши дела, но вам подарили просто прекрасные цветы. — Ничего, Людмила… — мягко улыбнулась Елена, крепче сжимая букет. — Такую сцену трудно было бы не заметить. Я и сама… такого подарка не ожидала. — Но при этом вы, кажется, даже не обрадовались, — заметила Людмила, уловив, как собеседница скользнула взглядом в сторону. И вдруг решила попробовать перевести разговор в лёгкую шутку: — Неужели букет оказался не тот? Или не хватило конфет с шампанским? Не ругайте вашего молодого человека, думаю, он и это вам организует. — Да это так… ничего серьёзного. Это не мой мужчина… просто коллега. Мы много лет работаем в одной организации, общаемся в основном на собраниях. А сейчас… он захотел пригласить меня на свидание, вот и купил эти цветы. — Елена на секунду замолчала, решая, стоит ли говорить дальше, и опустила глаза: — Думаю, он потом поймёт, что это всё… уже не про меня. И встречи, и цветы, и признания. Я хотела отказаться сразу, но… не хотелось отталкивать слишком грубо. Всё-таки завтра нам снова видеться на работе. — То есть вы принципиально не встречаетесь с теми, с кем работаете? — Что-то в этом роде… Если на работе начинается что-то личное, потом неизбежно рушится и работа, и всё, что за её пределами. Симпатия, даже самая прекрасная, всё равно заканчивается, а совместный проект… может и вовсе не завершиться. И останется только разочарование, которое уже не исправишь. Людмила слушала, понимая, что эти слова слишком легко ложатся в её голос, словно давно выношенные, и потому звучали не просто как принцип. — Да, действительно, нечасто удаётся построить что-то глубокое с теми, с кем работаешь. Хотя… знаете, Леночка, в любом правиле всегда бывают исключения. И зачастую судьба шутит с людьми особенно тонко, да так, что даже работа не становится помехой чувствам. Бывает, наоборот, именно она и сближает, но это, как говорится, дело случая. Всё зависит от характеров и от того, что люди ищут. Да и не всегда человек выбирает момент, когда ему становится не всё равно. Елена лишь тихо вздохнула, отстранив от себя букет, и теперь между ними выросла белоснежная преграда из цветочных головок. — Тут, конечно, вы правы, Людмила… В жизни бывает всякое. Моя тётя ещё при жизни говорила — судьба тебя и за печкой найдёт. Да только… моя дорога в эту сторону давно заросла. А мне не нужно то, что будет мешать. А Таня… не думаю, что она готова к новому члену семьи. Елена замялась, поёрзала на скамейке, внезапно почувствовав, что сказала лишнее, и, чтобы пресечь дальнейшие вопросы, перевела разговор в другую плоскость: — Впрочем, сегодня я вышла в город совсем по другой причине. — Она бросила взгляд в сторону костылей, небрежно прислонённых к боку лавки. — Решила их продать, вот и жду покупателя. Пока сидела здесь, успела как раз встретиться и с коллегой, и с вами… Следуя её взгляду, Людмила невольно задержала внимание на этих предметах. Старые, с потёртыми резиновыми наконечниками и вытертой до блеска краской на рукоятках, они хранили на себе следы долгого пути. И сейчас, прислонённые к скамейке, казались не просто медицинским инвентарём, а свидетелями преодоления. — Погодите… Это же Танины костыли, верно? Боже мой… Не думала, что когда-нибудь снова их увижу. Как же я сразу их не заметила рядом с вами… — Да, это они самые, — кивнула Елена, бросив ещё один взгляд на костыли. — Но Таня, к счастью, давно их переросла. А кому-то другому они ещё могут сослужить хорошую службу. Хотя… Некоторые вещи всё равно остаются со мной, куда бы я ни пыталась от них деться… И как только она замолчала, в воздухе повисла короткая пауза, прерываемая только мягким, убаюкивающим шорохом свежей листвы, которая шевелилась где-то у них над головой, пока солнце, пробиваясь сквозь кроны, рисовало на асфальте и на коленях женщин дрожащие золотые пятна. — Вот смотрю я на них и вспоминаю то утро пару лет назад, — улыбнулась Людмила. — Как сейчас вижу… Я тренировала девочек, и вдруг Таня появляется в дверях, опираясь на эти костыли. Огромный гипс на правой ноге, а Таня сама бледная, слабая, но с таким упрямым взглядом… Я сразу поняла, что ей больно, но она всё равно шла вперёд, будто готова была упасть, лишь бы снова выйти на лёд. Такое и правда невозможно забыть. Елена слушала, и с каждым словом ощущала, как воспоминание поднимается само, острым осколком угождая прямо в сердце. Перед глазами снова возникла Таня — хрупкая, лёгкая, с напряжёнными плечами, трясущиеся тонкие руки держат костыли, шаги короткие, нога в гипсе тяжёлая, но при этом взгляд прямой и цепкий. Елена чувствовала, как если бы это были её воспоминания, а не Танины — с каким трудом пришлось переносить на себя часть этого веса, ловить каждый нетвёрдый шаг, удерживаться от падения. — С той травмы… прошло два года. А кажется, что это было вчера, — прошептала Елена и перевела взгляд на воду, задержавшись на отражении солнца в медленном течении. — Тогда правда было непросто. И для неё, и для меня. Когда всё это случилось, я впервые за много лет подумала: может, стоит быть ближе к дочери? Я попробовала. В чём-то даже переступила через себя. Но… когда в этом году Таня уехала в Петербург, мы снова… отдалились. И пока это единственное, что меня по-настоящему тревожит. Сам по себе факт того, что Елена говорила так открыто, был почти невероятен, и Людмила слушала её, наклонив голову набок, а на её лице тем временем проступило нечто среднее между удивлением и сочувствием. — Вы простите, Леночка, но можно я спрошу? — Спрашивайте. — То есть… вы так и не приезжали к Тане за все эти месяцы? — в голосе прозвучала лёгкая укоризна. — Тут ведь всего пара часов езды до Петербурга. Я почему-то была уверена, что вы видитесь с ней часто. Тем более, в такие тяжёлые тренировочные дни, когда поддержка особенно нужна. Стоило Людмиле закончить свою фразу, как Елена вся подобралась и напряглась, а её взгляд тут же устремился куда-то мимо собеседницы и замер на спинах случайных прохожих, которые, ничего не подозревая, шли по своим делам мимо них. — Людмила… вы же сами понимаете — работы слишком много. А два часа дороги… нет… вряд ли это что-то изменит. Даже если приеду, боюсь, что только отвлеку Таню от тренировок. Проще созвониться. Так будет лучше… и мне, и ей. — Леночка, неужели вы… так боитесь этого города? — Всё гораздо проще, — чересчур быстро ответила Елена. — Мне нужно зарабатывать на жильё и тренировки Тани. А сбережения, как вы знаете, не вечны. Было очевидно, что оправдание это, мягко говоря, оставляло желать лучшего — слишком ровно звучали слова. — И вам… — голос Людмилы понизился, — совсем не страшно не знать, что происходит с вашим ребёнком? Всё-таки Петербург — город большой. Конечно, не Москва, но и там хватает соблазнов. Вдруг Таня решит тайком уйти с катка, свернуть куда-то не туда, а вы даже не узнаете об этом вовремя? Знаете, как бывает: родителей нет рядом, и на новом месте открывается слишком много возможностей, желаний, не дай Бог — опасностей… — Нет… — Елена опустила голову, и солнечный зайчик, только что игравший на её щеке, моментально исчез. — Я думаю, это исключено. Таня никогда не была заинтересована в подобном. Скорее закроется в комнате или уйдёт к вам на каток, но уж точно не станет искать приключений. В плане воспитания у меня никогда не было с ней проблем. Но, если честно, меня беспокоила лишь одна вещь — что она не интересуется ничем, кроме фигурного катания… Даже не припомню случая, чтобы она встречалась с мальчиками, хотя я пыталась узнать, может быть, ей кто-то нравится. Видимо, нет. Но, впрочем… может, это и к лучшему. Целое сердце меньше мешает делу. Её пальцы задели целлофан, мягко обнимающий букет, и взгляд нечаянно остановился на белых лепестках. — Наверное… в этом наше главное с ней отличие: Таня не бросает то, что ей важно. Даже если тяжело. А я… я совсем уже далека от того, что когда-то было для меня важным. И не уверена, что дорога туда ещё есть. Иногда мне кажется, что я сама же её и закрыла, когда решила, что так будет безопаснее. На мгновение повисла тишина такая, что даже редкие беседы прохожих казались отголосками далёкой сцены, а не частью этого утра, и где-то внизу, у самой воды, было слышно, как тихо плескалось течение, вяло обмывая каменный берег. — Да, это качество — не сдаваться, — в Тане я как раз-таки хорошо заметила… — прокомментировала Людмила. — Особенно после травмы мне показалось, что её любовь к фигурному катанию стала только сильнее. Уверена, Леночка, вы тоже это заметили. А вообще, интересная ситуация… что могло с ней измениться за то время, что она решила начать сначала? Реплика прозвучала не как прямой вопрос, а как мысль, брошенная в пустоту, и всё же её траектория была ясна. Елена чуть приподняла подбородок, но тут же отвела взгляд в сторону и провела ладонью по краю скамейки, чьё шероховатое дерево, прогретое солнцем, откликнулось под пальцами сухой теплотой. — Мне… мне тогда потребовалось много времени, чтобы мы смогли поговорить по-настоящему… чтобы между нами не осталось пустот и недомолвок. Я видела, как в первые дни после травмы в глазах Тани угасло что-то важное, то, что раньше горело сильно и ярко. И я видела, как потом этот огонь снова разгорался уже после нашего главного разговора. Тогда я поняла… что не жалею о сделанном выборе. Даже если он дался мне тяжело… так, что пришлось вычёркивать собственные страхи. — Ну, спешу заметить, — продолжила Людмила, — ваши разговоры с дочерью точно не прошли даром. Но, по правде, от таких разговоров не уйдёшь: они всё равно случаются, даже если думаешь, что всё сказано. И в итоге ведь как всё сложилось: вы поговорили с ней, Таня решила вернуться, вполне хорошо справилась, прошла отбор и теперь работает у тренера, которого я по-настоящему считаю сильным и серьёзным. — Но всё-таки, мне кажется, тут роль сыграли вы, а не я. Вы тогда дали ей шанс вернуться, Людмила Петровна. А потом отправили рекомендацию, и это позволило ей поехать на сборы. Это только ваша заслуга. Вдруг лицо Людмилы на этих словах стало, странным образом, слишком серьёзным, мягкость исчезла, и теперь женщина смотрела уже не на Елену, а куда-то поверх реки. — Нет. Благодарить надо точно не меня. Тут много чего послужило причиной. Иногда в один момент всё складывается так, что и звёзды сходятся, и фигурист работает, и Федерация вдруг идёт навстречу. Всё, как говорят, происходит в нужное время и в нужном месте. А моя рекомендация — лишь одна из нитей. Остальной узор соткался уже без моего участия. Они одновременно посмотрели вверх, где по небу скользило облако, такое ровное и чистое, что казалось — стоит протянуть руку, и ладонь коснётся холодной бархатной кромки. — Но, возвращаясь к разговору о встречах… — Людмила наклонилась вперёд. — Скажу вам по секрету. Таня мне как-то звонила во время прошлых сборов. Говорила прямо: тяжело ей было, не ладилось с тренером. Но после нашего разговора… думаю, дела пошли лучше. Раз она заняла место, попала в резерв и теперь с тем же человеком работает — значит, всё идёт правильно. Я уверена, что, если так пойдёт и дальше, с большой вероятностью она окажется в сборной. И у меня теперь есть все шансы попасть в экспертный состав на просмотры и увидеть свою бывшую ученицу уже официально. Позвонила представительница из Федерации, предложила мне это. Мне ещё надо дать ответ, но скорее всего… так и будет. С минуту они снова молчали, погружённые в свои мысли, и слушали, как в реке лениво плескалась вода. Однако Людмила, заметив, как её собеседница постепенно уходит в себя, сочла необходимым добавить: — Знаете, Леночка… Я не люблю вмешиваться в чужие судьбы. Но бывают времена, когда уже невозможно оставаться в стороне. Когда понимаешь, что для больших перемен иногда хватает одного честного разговора. Всего одного. И этого бывает достаточно, чтобы поменялся ход вещей, чтобы можно было что-то остановить, что-то исправить… и, может быть, даже вернуть. Хотя… вы это и без меня прекрасно знаете. — В том-то и дело… — прошептала Елена. — Когда нужно сказать что-то важное, ты меньше всего к этому готов. Можно было сказать раньше, но… увы. Время, как нам известно, не умеет замедляться. И оно совсем не возвращает утраченное. Она торопливо поискала глазами что-нибудь, что могло бы её отвлечь от этого непростого разговора, и её взгляд мгновенно зацепился за движение на аллее. На счастье Елены, которая уже начинала заметно уставать от такой степени откровенности, к их скамейке приближался худощавый, светловолосый мальчик с перевязанной ногой, осторожно опираясь на руку взрослого спутника. — Похоже, это и есть мой покупатель, — констатировала Елена, на мгновение встретившись с внимательным, понимающим взглядом Людмилы, и в тот же самый миг всё, что ещё могло быть сказано между ними, вложила в белоснежный букет, который осторожно передала в руки пожилой женщины. — Людмила Петровна, возьмите, пожалуйста. Это вам… от всей души. — Мне? — Лицо Людмилы вытянулось в нешуточном изумлении. — Право слово, Леночка, зачем? Это же вам подарили, и явно не просто так. — Мне они и правда не нужны, — улыбнулась Елена, поднимаясь со скамейки. — А вам они, уверена, поднимут настроение. Пусть это будет моей маленькой благодарностью за всё, что вы сделали для Тани. И за то, что всегда… были рядом. Людмила ещё мгновение колебалась, не зная, стоит ли принимать такой неожиданный подарок, но всё-таки, пересилив себя, взяла розы, чей лёгкий, свежий аромат мягко коснулся лица, а улыбка, медленно родившаяся на её губах, уже не знала прежней сдержанности. — Ох, ну тогда… большое спасибо вам, Леночка. Придержав букет так, чтобы случайный порыв ветра не повредил стебли, Людмила двинулась вдоль набережной, всё ещё ощущая на своих ладонях нежную, бархатистую прохладу белых лепестков. Но, пройдя всего несколько шагов, внезапно остановилась и, обернувшись, вновь увидела Елену, уже в ином свете и с совершенно другим выражением лица. Та спокойно беседовала с родителями худощавого мальчика, передавала им костыли, терпеливо и обстоятельно что-то поясняла, жестикулируя свободной рукой. В принципе, вся эта картина выглядела вполне обычно и просто, если бы только внимательный, привыкший к деталям взгляд Людмилы не различил в этом облике затаённую печаль. Откуда она взялась — знала лишь сама Елена, и никому другому этого не дано было понять. Но даже имея на этот счёт собственные, пусть и смутные догадки, Людмила не стала тревожить их ни словами, ни даже мыслями. Она лишь молча отвела взгляд и продолжила свой путь, чувствуя в руках непривычную тяжесть большого, пышного букета.

***

В группе Александра Пономарёва всё ощущалось совершенно иначе — и сам учебный процесс, и манера построения диалога, и даже атмосфера, что царила на тренировках. Поскольку с основным тренером Таню временно связывало дистанционное общение, она успела в полной мере прочувствовать этот контраст на собственном опыте. И если бы девушку закрепили именно за Александром с самого начала её пути, она была бы несказанно счастлива, однако сейчас… сейчас многое изменилось за короткий, но такой насыщенный срок. Ей удалось найти общий язык с молодым тренером Юрием Плисецким, она сумела сделать первый, самый трудный шаг на пути к равноправному, уважительному общению, и это не могло остаться незамеченным. Пока Юрий находился на больничном, Таня добросовестно, без единого пропуска, следовала составленному учебному плану, отправляла мужчине подробные отчёты, а по утрам и вечерам выходила на созвон, чтобы выслушать рекомендации, которые впоследствии использовала для исправления собственных ошибок. Сам же Юрий стал меньше выказывать привычной вредности и раздражительности, начал больше прислушиваться к идеям девушки, которые, как оказались вовсе не так уж глупы, как ему могло показаться сначала. Однажды, когда Таня прислала нестандартную схему захода на каскад, он не отмёл её с ходу, а попросил прислать разбор, и потом два часа в мессенджере обсуждал с ней детали, корректируя план тренировки на следующий день. И, по правде говоря, в подобных ежедневных переговорах чувствовалось куда больше единства, чем во время обычных, подчас таких напряжённых и неловких очных тренировок. Об их тандеме можно было смело сказать лишь одно: какими бы разными ни были их характеры, как бы они ни прятались за масками осторожности, в работе они относились друг к другу неизменно уважительно и, что самое удивительное, никогда не перебивали. Это казалось почти невероятным, ведь ещё в самом начале их общения, на первых, самых неловких встречах, казалось, что между ними никогда не установится взаимопонимания. Однако день за днём в разговорах рождалось чувство предсказуемости: Таня заранее, ещё до того, как Юрий успевал что-либо сказать, догадывалась, какой именно план он предложит, а он, в свою очередь, будто за минуту уже слышал все её возможные возражения и её вечное желание спорить. Но с недавних пор эта черта не вызывала у него негатива, скорее, наоборот, — становилась частью их общения. Со стороны, невооружённому глазу, могло показаться, что даже находясь на расстоянии, они научились работать невероятно слаженно, что в этом выстроенном порядке не должно было скрываться никаких проблем. Только эта иллюзия держалась на тонкой, едва заметной плёнке, и стоило только присмотреться к ней ближе, как сразу же становилось понятно: то, во что им обоим так хотелось верить, совершенно не стыковалось с тем, что на самом деле происходило. Это стало почти заметно одним очередным утром, когда Юрий, ещё не успевший толком проснуться, двигался по своей небольшой кухне. Электрический чайник шипел, набирая температуру, из прорези тостера выглядывали аппетитно подрумянившиеся ломтики хлеба, а телефон, подключённый к наушникам, отображал, что уже несколько минут между тренером и подопечной шёл текущий вызов. — В общем, случай, — начал Юрий, не прерывая нарезку сырных ломтиков. — Повторю ещё раз задание, чтобы твой отчёт был качественный. Видеоролик с тренировки записывай горизонтально, не больше минуты, чтобы был непрерывный фрагмент, и смотри, чтобы камера фиксировала именно момент прыжка. Лучше возьми тот, что в моей методичке отмечен, и сделай его в полном подходе. Если некуда камеру ставить, попроси Александра заснять тебя так, чтобы я видел, как ты всё выстраиваешь от начала до конца. Надеюсь, алгоритм действий тебе понятен. — Вы же знаете, Юрий… Вопросы всё равно есть и их немало, — слова вплетались в далёкий фон уличного шума, отчего становилось понятно, что Таня сейчас шла по дороге и говорила на ходу. — Но мне важно понять кое-что сразу. Что произойдёт, если даже с десятой попытки выполнить прыжок чисто не получится? Неужели мне придётся оставаться на льду до самого вечера, пока я наконец не смогу снять это видео? Я постараюсь сделать всё как надо, но всё-таки хотелось бы заранее понимать границы этого подвига. — Не думаю, что моя методичка до сих пор представляет для тебя какую-то непреодолимую сложность, — усмехнулся Юрий. — Та неделя, что ты провела без меня, наглядно показала: материал ты усвоила вполне прилично. Теперь его осталось лишь закрепить. — Что ж, тогда… — обречённо прошептала Таня, — придётся очень сильно постараться, иначе повторится та же история, что и месяц назад, когда вы за каких-то полчаса заставили меня выполнить двойную норму. — Ну… — мужчина сделал небольшой глоток из горячей кружки. — Здесь сыграла роль вовсе не моя прихоть. Позволь напомнить: тогда ты серьёзно отставала от намеченного плана, и нам нужно было срочно наверстывать упущенное. Так что не благодари меня за те мучения. Зато, согласись, результат после той тренировки был заметен сразу. — Благодарить-то благодарю… но всё же не понимаю. — И что конкретно тебе не ясно? — Всё, что касается работы на льду… Точнее, превозмогания. Неужели результат всегда того стоит, чтобы доводить себя до края? Почему обязательно выжимать из себя всё, лишь бы оказаться сильнее? Мне кажется, в этом нет ничего здорового. Просто я… знаю, каково это — перестараться так, что потом не хочется ничего. Она произнесла это спокойно, без тени агрессии, очевидно отстаивая себя и свои границы, однако слова её легли настолько прямо и точно, что в одно мгновение пробили защиту, которую Юрий привык удерживать в себе годами. Нож, вошедший без замаха, всегда ранит глубже, и именно такой была её спокойная, неосторожно честная фраза. — Кхм… — издал он негромкий, чуть смущённый звук, понимая, что пауза с его стороны затянулась. — Так… о чём это ты говорила? О превозмогании, если не ошибаюсь? — Именно… О нём и говорила. — Ну, тогда… если затрагивать этот аспект и говорить о большом трудоголизме на льду, то… увы, но здесь я отвечу иначе, чем ты. И не так, как бы тебе хотелось. Потому наши мнения точно разнятся. И кстати, о трудоголизме… мой больничный вот-вот подходит к концу. Так что скоро мы вернёмся к обычному режиму работы. Поэтому ещё раз напоминаю: не затягивай с выбором темы и музыки. Без них, считай, весь процесс пройдёт впустую. — Знаю. Это сделать необходимо. Но… если бы всё сводилось только к этому… Было бы, наверное, проще. — Думаешь, что не только в подборе музыки дело? — Думаю, что да. — Тогда что тебе кажется недостаточным? — То, что… кхм… Юрий… Тут надо сказать честно. Мы с вами не так хорошо знакомы, как я с Людмилой Петровной, которая знала меня с ранних лет. Но я понимаю, что не так. Дело в нашей с вами совместной работе. Мы связаны с вами результатом, и если кто-то сорвётся, другой тоже упадёт. Хотя не исключено, что у нас впереди ещё будут тяжёлые дни. Но… мы теперь с вами одна команда, и нам нельзя… — она запнулась и после паузы закончила мягче, — …нельзя подвести друг друга. Наверное, это и есть наша с вами главная задача. Даже более важная, чем всё остальное. Вот… что мне кажется недостаточным. Когда она произнесла эти слова, Юрий, сам не понимая зачем, крепче сжал телефон в руке, и источник этой внезапной, ничем не спровоцированной реакции оставался для него совершенно неясным. — В таком случае… эта задача вполне решаема. Думаю, что справиться с ней у нас получится. Найти точки соприкосновения, по сути, не так уж и сложно. И… Татьяна. Имя это сорвалось с его губ неожиданно, он и сам услышал его, словно со стороны, а в следующую секунду наступившая тишина только подчеркнула эту неловкость, сделав её ощутимой для них обоих. Он только что назвал её по имени… не по фамилии, как привык. И причём сделал это далеко не в первый раз. — В общем… — тихо отозвался Юрий, чувствуя, как кровь приливает к щекам, чего с ним не случалось, судя по всему, целую вечность. — В общем, ты меня услышала и всё правильно поняла, а я принял к сведению твои слова о нашем общем тандеме. Однако сейчас давай всё-таки сосредоточимся на актуальных задачах. Поэтому… буду ждать сегодня твой отчёт. По всем правилам, как мы с тобой и договаривались. — Да… конечно, Юрий… — ответила Таня, в чьём голосе слышалось, как сильно её смутило то, что тренер обратился к ней по имени. — И… ещё я хотела вам сказать. На самом деле, я очень рада, что мы с вами понемногу начинаем срабатываться. Юрий выдержал небольшую паузу, намеренно придавая её словам особую значимость, а затем заговорил так, будто именно к этому выводу вёл их разговор с самого начала: — Ты же сама сказала. Мы одна команда. — Точно, — чуть улыбнулась Таня. — Тогда… наверное, мы с вами всё обсудили. Отчёт сегодня у вас будет. Я… не подведу. До встречи, Юрий. — До скорого. Продуктивной тренировки, Т… тебе. Сказав это, он мгновенно оборвал звонок и сразу отложил телефон подальше. Хлебные ломтики в тостере давно остыли, кофе в кружке покрылся тонкой, чуть морщинистой пенкой, а он всё стоял на том же месте, вспоминая и её слова, и собственную, такую неожиданную для себя перемену. Кажется, если бы можно было одним движением отодвинуть ту мягкость, которая вдруг прорвалась в его голосе, Юрий непременно бы этим воспользовался. Только движения такого, увы, не существовало.

***

Когда Таня влилась в людской поток, медленно тянувшийся вдоль проспекта, её мысли всё никак не могли расстаться с только что завершившимся телефонным разговором. Как она ни старалась отогнать его, память настойчиво возвращалась к одному мгновению: Юрий назвал её по имени. Впервые за всё время их общения. Можно было бы счесть это пустяком — в конце концов, тренер вправе обращаться к ученикам так, как ему удобно. Однако для Тани этот, пусть и мелкий, но оттого не менее значимый жест стал своеобразным маркером, после которого она поверила: отныне, с этого перехода на имя, их совместная работа пойдёт по-иному. Но всё же Таня чаще отмечала про себя иное: внутри неё по-прежнему живо и остро отзывались эмоции от исполненного им «Агапэ». И, к глубокому огорчению самой девушки, это странное состояние не отпускало её вот уже целую неделю. Думая об этом, она перепрыгивала через лужи, ловко обходила замешкавшихся прохожих, щурилась от яркого, ослепительного солнца, внешне оставаясь собранной, но внутри всё равно не могла отрицать очевидного: чем больше она старалась отмахнуться от навязчивых мыслей, тем сильнее её относило обратно, к тому самому прокату. Словно стрелка компаса, которую сколько ни пытайся сбить с намеченного пути, она всё равно упрямо тянется к одному и тому же магнитному полюсу. Хоть Таня так и не решилась спросить Юрия о том, что именно вдохновляло его на исполнение этой программы, сама сила впечатления, которую она испытала при просмотре, не оставляла сомнений: метод Виктора действительно работал. И потому, сумев отстраниться от слишком личных эмоций и взглянув на них уже как на неотъемлемую часть профессиональной работы, девушка пришла к простому выводу: чтобы ей самой добиться похожего отклика от зрителей, необходимо искать такую музыку и такие темы, которые позволили бы ей раскрыться столь же искренне, как это удалось сделать Юрию. И, что самое главное, сделать это совершенно иначе, даже если классическая музыка звала её назад, к самым истокам, побуждая вновь повторять уже знакомый, отточенный годами стиль Виктора. На деле же девушке не нравилось решительно ничего. Одна мелодия угнетала тяжестью, другая рассыпалась в ничто своей внутренней пустотой, третья навевала тоску и утомляла до полусмерти. Отдельные треки раздражали своей нарочитой, фальшивой красивостью, были и такие, что бесследно тонули в безликом фоне, оставляя после себя лишь чувство опустошённости. Но как бы придирчиво Таня ни выбирала, ни одна нота до сих пор не нашла отклика в её душе. Однако она продолжала верить, что нужная музыка где-то существует, просто она пока о ней ещё не знает. И вдруг, увлёкшись этими мыслями, Таня не заметила низкого края тротуара, оступилась и, потеряв равновесие, задела плечом прохожего, который нёс перед собой коробку. Девичьи колени с размаху ударились о мокрый асфальт, и девушка почувствовала, как острая, режущая боль пронзила правую ногу — настолько сильно, что на миг перехватило дыхание. Почти одновременно рядом раздался глухой удар: из рук мужчины, явно не ожидавшего такого столкновения, выпала коробка, по плитке во все стороны разлетелись футляры с DVD-дисками, подскакивая и с шорохом скользя по мокрой поверхности. Чувствуя неприятное покалывание в ушибленном колене, Таня моргнула, сквозь зубы прошипела от боли и вдруг заметила у самой своей руки плоский пластиковый футляр с выцветшей, полустёршейся надписью: «Неиз…ое. 2006». Почему-то слово на секунду зацепило внимание, но в тот же миг взгляд неторопливо скользнул в сторону, обогнул серые, некрасивые потёки на мокрой брусчатке и замер на массивных ботинках, которые, начищенные до блеска, стояли совершенно неподвижно прямо перед ней. — Ай, да Боже ж правый… — голос сверху, низкий и недовольный, прорезал её сознание так же быстро, как только что боль в ушибленном колене. — Современное поколение всё время шагает вслепую в своих игрушечных затычках. Ни смотреть по сторонам толком, ни слышать ничего не желают. Позорище, да и только. Хорошо ещё, что не на самокате летела, а то бы мы оба здесь пластом валялись. Вжимаясь ладонями в мокрое покрытие, Таня подняла голову и увидела, что перед ней стоял седой мужчина с глубокими морщинами. Ну надо же было так неудачно упасть, чтобы наткнуться именно на ворчливого старика и к тому же выбить у него из рук его личные вещи… — Я… прошу прощения. Всё это… вышло по невнимательности, — выдохнула Таня и, не вставая с мокрой земли, потянулась к футлярам, которые разлетелись по плитке в разные стороны. Пальцы дрожали от неловкости, пока она торопливо собирала всё в коробку, чувствуя на себе тяжёлый взгляд старика, и под этим молчаливым надзором её движения всё больше превращались в какой-то экзамен. Сам мужчина даже не шелохнулся, не предпринял попыток помочь, лишь ждал, пока она сама соберёт последствия своего промаха. — Вот… возьмите, — тихо произнесла Таня, с усилием поднимаясь и протягивая коробку со всем содержимым. Только старик, вместо того чтобы произнести хотя бы короткое «спасибо», принял коробку с таким выражением лица, словно этим самым он оказывал ей несказанное одолжение. — Хм… Радуйтесь, барышня, что я нёс не хрусталь, а всего лишь диски. В противном случае вам пришлось бы прямо сейчас выложить кругленькую сумму. — Я это уже поняла. И я целиком и полностью признаю свою вину. Ещё раз приношу свои извинения, — кивнула Таня, внутренне мечтая о том, чтобы поскорее провалиться сквозь землю или хотя бы исчезнуть из поля зрения этого мужчины. Однако он, как назло, вовсе не торопился её отпускать. — Теперь, будьте так добры, снимите немедленно свои наушники, — приказал он грозным голосом. — А то разговаривать с вами в таком виде — всё равно что в пустоту слова бросать. — Я слышу вас прекрасно. И мои наушники выключены, — сдержанно отчеканила Таня, улавливая, как в груди поднимается горячая злость. Понадобилось титаническое усилие, чтобы не сорваться в ответную резкость. — Простите ещё раз, что так вышло. Но мне правда нужно идти. Не дожидаясь, пока старик успеет вставить хоть слово, она резко развернулась и, ускорив шаг, почти физически ощутила спиной его тяжёлый взгляд, в котором сконцентрировалась вся тяжесть невысказанных упрёков и осуждения. Спустя пару минут поспешного бегства Таня, с некоторым опозданием, распознала в этом взгляде то, что всегда терпеть не могла: давление, не оставляющее права на ответ. И в тот же миг неожиданно для себя поняла — подобный тон она уже когда-то слышала в голосе Юрия, в самые первые дни их знакомства, когда она только оказалась рядом с ним на тренировочных сборах и ещё не знала, чего ожидать от этого человека. Но, к сожалению, эти мысли, включая боль в колене, полностью вытеснили из головы всё, что касалось выбора музыки и тематик для программы, что ещё несколько минут назад занимали девушку целиком.

***

Расположившись на кровати и глядя в потолок, Юрий всё ещё не мог разобраться, что с ним произошло во время разговора с Татьяной. Сначала в голове хлестнула резкая вспышка памяти, обожгла и тут же растворилась, затем с губ сорвалось имя подопечной, и он понял, что произошло это помимо его воли. Понятно дело — внутри него сейчас что-то ломалось, а сам он опять проваливался в состояние, от которого учился спасаться. Произошедшее совершенно точно выходило за пределы случайности, а пальцы уже сами собой находили край футболки, сжимали его, а потом разглаживали, повторяя этот жест до бесконечности. Но вдруг, сделав глубокий вдох, Юрий резко остановил себя коротким, безапелляционным приказом. Прекратить. Оттолкнуть. Заняться делом, прежде чем эта тяжесть врастёт глубже. Он быстро открыл планшет, решив затмить напряжение работой, но пальцы неожиданно скользнули в сторону переписки с Татьяной. И одного этого действия оказалось достаточно, чтобы внутри стало немного не по себе. На первый взгляд здесь не было ничего примечательного: сплошные сухие отчёты, короткие ответы, видеоролики с прокатов. Но взгляд, точно знавший, куда смотреть, задерживался на её пометках в его схемах, на словах поддержки, сказанных будь то вслух или текстом, — «выздоравливайте», «мы одна команда», «нам нельзя подводить друг друга». Непонятно, почему, но задерживался. Однако вскоре Юрий заметил то, что раньше никогда не казалось ему сколько-нибудь весомым: в профиле Татьяны не было ни одной фотографии. Прямо от слова «совсем». Ни малейшей попытки показать себя вне ледовой арены, ни малейших следов личной активности. Даже записи её соревновательных прокатов существовали лишь на официальном канале Федерации. И всё-таки воображение в этот момент сыграло с Юрием злую шутку. А если бы у неё всё же была фотография… то какой бы она тогда оказалась? Вполне вероятно, простой, немного мрачноватой, на фоне заката, с неуловимой тайной в кадре. На ней Татьяна могла бы закрывать часть лица рукой или прядью волос, будто сама мысль о том, что кто-то будет пристально вглядываться в неё, внушала сильнейший внутренний протест. А если смотрящий задержится на её облике дольше, то в этих чертах, возможно, проступит нечто ускользающее. Но… что? И правда… что тогда он сумеет разглядеть? И почему его мысли неожиданно свернули к такому неуместному вопросу? Юрий честно пытался разложить по местам неясные подозрения и догадаться, откуда тянутся все эти странности, но, откуда ни возьмись, за дверью в коридоре раздался резкий стук. Рассуждения сразу отошли на второй план, и теперь Юрий застыл, перебирая возможные варианты визита к нему. Доставка отпадала — он хорошо помнил, что сегодня ничего не заказывал. Гостей тем более быть не могло. Но стук не оставлял простора для случайностей. Отложив планшет, Юрий наконец выскользнул из спальни и прошёл в коридор. И когда в квартиру, едва открылась дверь, ворвался поток холодного воздуха, ударив по коже так резко, Юрий ощутил дрожь не только в пальцах, но и по всему телу. Взгляд поднялся, и первое мгновение он, закаменев, напрочь отказывался верить увиденному. Красные сапоги, забрызганные грязью после дороги; пальто, расстёгнутое у ворота, как если бы его надевали в спешке; светлые пряди, выбившиеся из-под капюшона, и наконец — глаза, зелёные и слишком знакомые, чтобы можно было ошибиться. — Юрочка… Наконец-то я добралась до тебя. Не дожидаясь никакого приглашения, она смело перешагнула порог, и прежде чем Юрий успел выдавить из себя хоть слово, её холодные, продрогшие на ветру руки уже сомкнулись у него за спиной в крепком, отчаянном объятии. Потрясение было настолько внезапным, что все мысли, роившиеся в голове, оборвались на полуслове. Ведь сейчас его впервые за долгих два года обнимала мама.