Время и Стекло

Зашнуровывая коньки в раздевалке перед выходом на лёд, Таня отчаянно цеплялась за надежду, что предстоящая тренировка сотрёт из памяти неприятный утренний эпизод со стариком, а пульсирующая боль в колене наконец-то утихнет. Однако пока эти попытки обмануть себя не приносили результата. И единственным спасением, хоть как-то отвлекающим от дискомфорта, стала непрерывная болтовня двух юниорок — Марины и Софии, с которыми девушка вот уже неделю тренировалась на одном льду у Пономарёва. В любой другой день Таня вряд ли бы удостоила этих суетливых девочек-подростков вниманием вне катка, но сейчас их звонкие голоса служили вполне приятным, умиротворяющим фоном. По крайней мере, ровно до того момента, пока они случайно не затронули одну тему… — Ой, посмотри на эту фотку, какой он здесь красивый! — восторженный голос Марины заставил Таню невольно обернуться через плечо. — Честное слово, я бы вышла за него замуж, сто процентов. — Господи, Мариша, да у тебя, как всегда, одно на уме, — фыркнула София, сидевшая на скамейке и спешно перекидывавшая плотные шнурки через металлические крючки коньков. — Этот парень, который работает моделью, тебя в мыслях и днём, и ночью преследует. Да ты даже перед тренировкой от него не отстаёшь. — Да. Ну и что? Его не любить невозможно. Он же… ну идеальный. Для меня так точно. — Судя по твоим горящим глазам… ты замуж за его фотку собралась? Ой, лучше бы ты влюбилась в героя из аниме. Или в какого-нибудь айдола. С тем-то точно будет проще — всегда красивый, удобный и никогда тебе не соврёт. А вот живой человек, даже если он невероятный красавчик из московского Дома Моды… кто вообще знает, какой он в жизни? Может, совсем не такой, как на твоих картинках. — Да какая разница, Сонь, какой он в жизни? Вряд ли он узнает обо мне, пока я не стану знаменитой фигуристкой. — Ну а ты всё равно представь… Вот вдруг так случится, что он окажется рядом? Ты бы захотела узнать его настоящего? Не такого, каким его привыкла видеть, а живого, с недостатками и прошлым. Вот тогда… что бы ты тогда почувствовала? София адресовала свои слова исключительно Марине, ведь именно той предстояло пройти это гипотетическое испытание. Однако её голос прозвучал в тишине раздевалки настолько отчётливо, что Таня, уже потянувшая бегунок молнии к самому горлу, резко замерла, словно этот вопрос предназначался ей самой. — Хм… не знаю, — проговорила Марина, медленно перекатывая шнурки между пальцами. — Наверное, да. Но страшно ведь — вдруг он окажется вовсе не тем, кого я себе придумала. А разочарование даже хуже, чем незнание. Наверное… И почему-то именно эта брошенная вскользь фраза глубоко пустила корни в мыслях Тани, хотя сама она оставалась лишь безмолвной слушательницей. Но если девчонки щебетали о каком-то столичном парне-модели… то с какой стати её сознание в эту самую секунду ухватилось за личность её тренера, целиком сотканную из недомолвок? И что ещё хуже — почему перед глазами вновь оживает то самое «Агапэ», когда-то им же исполненное? Ох… уж лучше бы она и вправду продолжала изводить себя мыслями о старике и саднящем колене. По крайней мере, эмоции, касающиеся этих проблем, были понятны и предсказуемы.

***

Примерно то же самое сейчас испытывал Юрий, когда до него наконец дошло: это объятие — не сон, а самая что ни на есть реальность. Внутри у него всё мгновенно заледенело, а причина такого оцепенения была проста и страшна одновременно: прошлое вернулось. И теперь оно стояло перед ним в облике родной матери. Её внезапное появление вызвало у мужчины странный, удушающий паралич, напрочь лишивший его способности вымолвить хоть слово в ответ. Однако он по-прежнему мог слышать её сбивчивую, прерывистую речь сквозь слёзы, физически ощущать эти дрожащие руки на своей спине. И каждая секунда этой близости лишь сильнее бередила его старые, едва затянувшиеся раны, срывая с них корки. — Прости меня, сынок… Я знаю, ты меня не ждал. Но мне уже стало невыносимо без тебя… прости… Пока мать говорила, в сознании Юрия пульсировала одна-единственная, отчаянная мысль — оттолкнуть её, прекратить эту пытку. Однако даже для него подобный поступок был бы непозволительной жестокостью. Как бы он ни старался выжечь из себя все привязанности, в самом тёмном, давно заколоченном уголке его души всё ещё теплилась искра нежности. И именно она, а не что иное, заставила его спустя несколько минут всё же осторожно обнять Марию за плечи. Жест вышел неловким, скованным, ведь для Юрия это было испытанием, сравнимым разве что с первым выходом на лёд после долгих лет молчания. Да только за всю свою карьеру фигуриста самый сложный прыжок не требовал такого мужества, как эти робкие, ответные объятия. И едва его ладони коснулись её вздрагивающих плеч, как внутри что-то с хрустом надломилось, а разбережённое болью сердце на краткий миг оттаяло. — Знаешь, мам… — выдохнул Юрий и, словно пытаясь скрыть смятение за маской холодности, негромко продолжил, — было бы невежливо с моей стороны выставить тебя за порог. Да и лишних тапочек у меня, сама знаешь, не водится. Так что… проходи. Если хочешь, можешь даже чайник поставить. Я не против. Впервые за два года он позволил матери войти в квартиру, и Мария, сняв с себя пальто, медленно прошла в гостиную, точно боялась ненароком разрушить тишину этого места, где, казалось, навсегда застыло само время. Остановившись у старого кресла, она бережно провела ладонью по его мягкой спинке, и в этот миг на её лице отразилось сложное, пронзительное чувство — сплетение глубокой тоски и нежности. — Какое удивительное ощущение… вернуться в эту квартиру спустя столько лет. Вернуться и увидеть, что ничего не поменялось. Будто прежняя жизнь всё ещё продолжается. И стол, за которым мы все собирались, не сдвинулся ни на миллиметр… И эти старые обои, которые мы клеили вместе с Андреем… Даже ремонт, который столько лет планировали… так и не случился. Всё выглядит таким же стареньким, но уютным… как тогда. Эти слова упали тяжело, как камень, и для Юрия они были особенно болезненны. Но последняя фраза буквально выжгла всё остальное. — Да… не случился, — тихо произнёс он, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Но, думаю, здесь ремонт никогда не был уместен. — Но я уверена, ты согласишься, что немного освежить интерьер не помешало бы… — улыбнулась Мария, обводя взглядом комнату. Её глаза скользнули к полкам, к старому серванту, но нигде не оказалось того, что прежде всегда привлекало внимание в первую очередь. — Юра… А где все твои кубки и медали? Они же у тебя с детства здесь находились. Ты ведь сам всегда просил, чтобы их ставили на видное место. — Раньше просил… — вздохнул Юрий, отводя взгляд, — но потом… спрятал их с глаз подальше. Чтобы не натыкаться на них каждый раз. Он не стал упоминать, в какой именно комнате теперь хранились вещи, представлявшие для него слишком большую ценность. И без того он позволил немыслимо много, впустив мать в это пространство. Пространство, которое когда-то до краёв было наполнено жизнью, а теперь лишь собирало пыль. — Боже… и холодильник почти пустой, — пробормотала Мария, заглянув внутрь и нахмурившись. — Хлеб совсем чёрствый, да и кефир не первой свежести. Юр… Давай я тебе приготовлю что-нибудь? Пока я здесь. Как раз сбегаю в продуктовый, горячее сделаю, суп какой-нибудь, твои любимые свиные котлеты или… — Не нужно, — коротко и жёстко отрезал Юрий, отчего Мария вздрогнула, будто её ошпарило кипятком. Любой другой на её месте решил бы, что сердце сына окаменело, что в нём не осталось ни капли прежнего тепла. Но женщина точно знала: за этой показной колкостью пряталась рана, слишком глубокая, чтобы её можно было исцелить одним-единственным словом или просто стереть. — Юра… я понимаю, ты не сильно рад меня видеть, — произнесла Мария, поворачиваясь к сыну. — Но поверь мне… я приехала не для того, чтобы врываться в твою жизнь. Просто я больше не могла. Два года не видеть родного сына — слишком тяжёлое испытание для матери. Я очень скучала. И я… правда ждала момента, когда наконец решусь и приеду… Она сделала паузу, словно силы оставили её на полуслове, а в зелёных глазах уже стояли слёзы, отблескивая влажным, дрожащим светом. И это не могло не заставить Юрия замереть от неожиданности. — Мне было страшно, потому что Андрей был против такого решения. Он не знает, что я здесь. И скорее всего, когда поймёт, у нас будет с ним очень сложный разговор. Он ведь до сих пор уверен, что ты должен сделать первый шаг. Но я не жалею… что пришла к тебе. И… Я правда не могла терпеть, даже отправила тебе поздравление на твой день рождения, думала, это сможет разрушить стену между нами. Ты мои слова прочитал, но не ответил… я знаю, ты не хотел. Но, Юра… как бы ты ни отстранялся, ты должен знать, что я… очень люблю тебя. Но… даже если ты сейчас меня выгонишь… Юрий видел, что эта откровенность рвёт её изнутри, что она держится на одном лишь пределе сил. Он и сам физически ощущал, с какой болью эти слова отдаются в его груди. И всё же… вопреки всему, сделал шаг навстречу, вновь заключая Марию в свои объятия. — Я не выгоню тебя, мам… правда, не выгоню… Но ты ведь сама понимаешь… Я не могу просто так забыть тот период. Тогда он полностью выбил у меня всю почву из-под ног. Как видишь, сейчас я тебя не осуждаю, не упрекаю… ведь это уже не имеет смысла. Но я не знаю, сколько ещё времени нужно, чтобы у нас всё изменилось в лучшую сторону. Он выдохнул, чувствуя, что душа всеми правдами и неправдами отказывалась снова падать в ту пропасть, куда тянули всплывающие воспоминания. Усилием воли отогнав их прочь, он медленно погладил мать по голове и заговорил уже совсем другим, неожиданно мягким голосом: — Ты там, кажется, чай предлагала? У меня есть идея получше. Давай как раз пройдемся по городу. А то я уже давно не выходил просто так, всё дом да работа. Ты ведь не против, мам? Слёзы были вытерты тыльной стороной ладони, и Мария, кивнув, ухватилась за эту маленькую возможность — сохранить хрупкий мир, который едва забрезжил между ними.

***

Сегодня Таня вновь ощущала себя отделённой от остальных фигуристок: в самый разгар тренировки её мысли, вопреки всем строгим запретам, упрямо возвращались к Юрию. Но возвращались не к нему самому, а к тем вопросам о его личности, которые словно нарочно задевали её, напоминали о себе всё чаще, находили лазейки в подсознании и подталкивали туда, куда она сама себе поклялась не заглядывать. И в какой-то момент перед её глазами уже не было ни ледяной глади, ни ярких красных и синих линий разметки, ни мелькающих вдали силуэтов других спортсменок — только внутренние кадры, вспыхивавшие и сменявшие друг друга, словно навязчивое, запретное кино. Таня перестала замечать собственные движения; ноги по многолетней мышечной памяти сами чертили привычные дуги перебежек, лезвия ритмично врезались в лед, оставляя за собой тонкие белые борозды, а сознание… оно давно покинуло арену, блуждая совсем в ином пространстве. — Берегись! От неожиданности Таня вздрогнула, инстинктивно рванула в сторону, и коньки с хрустом врезались в лёд, прочертив короткую, рваную дугу и подняв в воздух веер ледяной крошки. Ещё мгновение — и произошло бы столкновение с Мариной Черкасовой, которая, испуганно взмахнув руками, ловко вывернула конёк наружу, гася скорость, и посмотрела на неё с настороженным, вопросительным взглядом. — Прости, пожалуйста! — крикнула ей Таня и, застыв на месте, вдруг ощутила, как сердце разрывается на мелкие кусочки. Что… что с ней только что произошло? Почему она ничего не видела перед собой? — Татьяна? — К сожалению, Александр, наблюдавший за всеми у бортика, заметил этот инцидент сразу. — Подойди-ка сюда на секунду. Услышав своё имя, Таня сделала глубокий вдох, обжигая лёгкие морозным воздухом, собрала рассыпавшуюся волю и как можно скорее подъехала к тренеру, тормозя у самого пластикового заграждения. — Ты в порядке? — спросил Александр, машинально постукивая пальцами по своему предплечью. — Что-то ты сегодня сама не своя, даже Марину чуть не сшибла. Может, тоже приболела? У тебя случайно нет температуры, как у Юрия? — Нет, нет, всё в порядке, — замотала головой девушка. — Просто… задумалась немного над своей программой. Пыталась прокрутить в голове новую связку перед прыжком… И не заметила, как увлеклась… — Понятно с тобой всё. — Александр снисходительно усмехнулся, но взгляд его остался строгим — Ну тогда… постарайся впредь держать себя в руках, хорошо? Здесь ведь не только ты одна — тут ещё и мои девочки тренируются. А травмы, согласись, нам совсем ни к чему. Таня выдавила в ответ слабую улыбку, развернулась и медленно покатилась прочь от бортика, всё ещё внутренне сжимаясь в ожидании, что тренер непременно попытается выведать истинную причину её тревог. Но, к огромному облегчению, он промолчал, переключив своё внимание на скользящую неподалёку Софию, словно намеренно оставив Тане спасительное пространство для тишины. Тишины, которая сейчас была ей жизненно необходима, чтобы не потеряться в непрошеных мыслях.

***

Проявив редкую для себя инициативу, Юрий предложил матери немного прогуляться, чтобы хоть как-то разбавить сгустившееся в квартире напряжение, и в конце концов они оказались в рок-баре «Старая Таверна» — месте, которое после нескольких предыдущих визитов, как ни странно, пришлось мужчине по душе. Однако если сам Юрий, переступив порог заведения, сохранял полную невозмутимость, то Мария настороженно оглядывалась по сторонам, цепляясь взглядом за каждую деталь интерьера и пытаясь разгадать, чем именно этот полутёмный, но по-своему уютный бар привлёк её сына. И пока они молча осваивались, вслушиваясь в доносившуюся со сцены тягучую гитарную музыку, бармен у стойки уже колдовал над их заказом. — Хм… неплохой кофе, — произнёс Юрий, наконец отпив из своей чашки. — Да и само заведение достойное. Здесь не так мрачно, как может показаться на первый взгляд. Так что я тебе этот бар рекомендую. Если вдруг когда-нибудь соберётесь сюда… с отцом… На последнем слове он запнулся, и это резко накалило обстановку. — Да, я передам ему твои рекомендации. И обещаю, без упоминания тебя, — тихо ответила Мария. — А этот рок-бар и в самом деле… очень самобытный. По своему антуражу напоминает мне заведения из прошлого. Здесь очень атмосферно. И, что приятно, подают не только спиртное. В тот самый миг, когда Мария произнесла это, за их спинами раздался низкий, но по-доброму располагающий голос: — Оу, смотрю, вам и правда нравится наше заведение? Признаться, всегда приятно такое слышать. А уж из уст очаровательной женщины — вдвойне. Мария мгновенно обернулась, и Юрий тоже повернул голову в направлении её взгляда, сразу узнав обладателя голоса. — Ах да… познакомься, мам, — вздохнул Юрий, расслабляя напряженные плечи. — Это Иван, владелец бара. По совместительству музыкант, да и просто мой хороший знакомый. — Очень приятно, Иван, — вежливо улыбнулась Мария и чуть выпрямила спину. — Не так уж часто доводится пообщаться с хозяином заведения, а вы вот сразу оказались возле нас. — Так я в этом плане не гордый, — отмахнулся Иван. — Для меня важно слышать, что думают гости. И, кстати, Юрий. Надеюсь, твоя очаровательная мама поймёт меня правильно, но я рад, что ты её сюда привёл. Потому что у меня появился ещё один гость, а для меня это уже маленький праздник. Кто знает, может, вы оба ещё и постоянными станете… Это будет вообще здорово. — Может быть… Если мой муж, конечно, будет не против. — Так если у вас есть муж, то ему здесь точно понравится, — всплеснул руками Иван. — Думаю, мы найдём с ним общий язык. — Да ты, оказывается, очень гостеприимный, Иван, — усмехнулся Юрий, наблюдая за энтузиазмом хозяина. — Даже как-то странно, что при такой любви к посетителям в баре так мало народу. Хотя, когда я был здесь на концерте, людей собралось вполне прилично. — Чего ж тут странного, — покачал головой Иван. — Обычная конкуренция. В Петербурге каждое уважающее себя заведение давно обросло рекламой, бюджетами, раскруткой. А у меня всё идёт по старинке. Стараюсь, конечно, привлекать людей, но в последние годы дело двигается туго. Видимо, мы стали слишком простыми для широкой публики, хотя раньше «Таверна» не знала недостатка в гостях. Обидно, что так вышло… но я всё ещё не теряю надежды расширить клиентуру. Надеюсь, что в этом году придут перемены. Хорошие перемены. — Согласна с вами, Иван, — подхватила Мария, печально взглянув на дно своей чашки. — Перемены нужны всем нам. Даже очень. После её слов в воздухе на несколько секунд повисла тишина, словно невидимая волна прошла между ними троими, и каждый замкнулся в собственных мыслях, думая о своём, наболевшем. Но Иван, как умелый собеседник, не позволил этой тишине застояться. — А кстати, Юрий. Я помню, когда мы первый раз встретились, ты обмолвился, что живёшь один. Не думал ни с кем познакомиться? Юрий замер, едва не поперхнувшись кофе, а Мария, до этого момента сидевшая тихо, изумлённо распахнула глаза и теперь переводила взгляд с Ивана на сына. — Эм… — прокашлявшись, Юрий смущённо опустил голову. — Я как-то не задумывался об этом… наверное, очень долго не задумывался. По правде говоря, он немного кривил душой: мысль о близости, пусть и запретная, всё же посещала его, но многолетняя привычка прятать свои чувства оказалась сильнее. И, как ни странно, именно это сдержанное признание лишь подбодрило Ивана: тот задумчиво почесал бороду, во взгляде вспыхнул весёлый огонёк, а в голосе прорезалась знакомая хитринка. — Понимаю, выбор твой. Но, может, пришло время присмотреться к миру вокруг? Просто кое-что вспомнил: я сдаю комнату в коммуналке одной девушке. И она, кстати, тоже вроде бы из твоей сферы. Я её приглашал сюда пару раз, но, видно, она постеснялась находиться среди рокеров и байкеров… хотя может и придёт, если с тобой в паре. Вы как раз вполне сойдётесь на почве одинаковых интересов, ты её угостишь чем-нибудь, на концерте нашем посидите, а там, глядишь, что-то закрутится, завертится… — Нет, Иван… спасибо, — ещё более растерянно ответил Юрий. — Даже если эта девушка, как ты выразился, из моей сферы, ей всё равно будет проще найти кого-нибудь повеселее. И в этих словах прозвучала не только оборона, но и горечь, спрятанная за ровным тоном, — горечь человека, который слишком хорошо усвоил: со всеми своими шрамами и внутренними демонами он никогда не окажется достаточно хорош, чтобы стать по-настоящему желанным. — Ну, как знаешь… но, по-моему, вы смотрелись бы вместе как очень красивая пара, — так же задорно отозвался Иван и, вспомнив о неотложных делах, добавил: — Ладно, господа хорошие, я тогда отчаливаю, а то у меня проверка накладных намечается. Приятно вам отдохнуть в моём баре. И, само собой, наведывайтесь чаще. И когда за мужчиной закрылась дверь служебного помещения, Мария, допив остатки кофе, вновь повернулась к сыну. — Но ведь правда, сынок… зачем отказываться? Может, стоит познакомиться с этой девушкой? Уверена, общение с ней помогло бы тебе развеяться. Потому что… — она отвела взгляд, выдавив до конца, — мне больно смотреть, как ты живёшь совсем один. — Тут уж точно не о чем переживать, мам. Мне и кошки вполне хватает. — Знаю, но… она тебя не поцелует утром, не обнимет, даже не поговорит с тобой, когда станет плохо. А иногда это лечит сильнее, чем всё остальное. — Может быть… Но кошка пока что для меня лучший лекарь. Он не стал продолжать, но мысли сами поднимались, упрямо договаривая за него то, что он никогда не решался произнести вслух. Уже давно в нём жила твёрдая уверенность: вряд ли он окажется кому-то нужен со всем этим грузом, с теми ментальными заморочками, что тащило за собой его прошлое. Его имя когда-то гремело, купалось в лучах славы, но тех, кто стремился быть рядом лишь из-за статуса, хватало с избытком. И каждая такая девушка, влюблённая только в его оболочку, непременно закрыла бы глаза на скучный быт, на несовпадение характеров, на его привычку уходить в себя, предпочитая тишину пустым разговорам. Всё это длилось бы лишь до той поры, пока однажды не настал бы час расплаты. Рано или поздно она ткнула бы пальцем в самое уязвимое место, упрекнув в отсутствии тепла, постоянства, денег, внимания, страсти в интимной жизни, в конце концов. И, что самое печальное, была бы в своём упрёке права. Проще было сказать, что он теперь совершенно непригоден для такой роскоши, как близкие отношения, и оставить всю боль при себе, переваривая собственные проблемы в одиночестве. Тогда никто не окажется обделённым, да и сам он избежит лишнего удара. И, если уж быть честным, он до сих пор не научился быть с кем-то после всего случившегося. Одиночество стало для него и карой, и защитой, и самой надёжной привычкой. Этот внутренний монолог он прокручивал в голове уже не раз, и всё же теперь казалось, что Мария каким-то неведомым образом прочитала его мысли, хотя и не стала касаться болезненного. Ей было достаточно просто сидеть рядом с сыном, говорить с ним об обычных, житейских вещах, избегая любых острых углов в диалоге. Ведь так было намного проще.

***

София и Марина, всё ещё разгорячённые после тренировки, попрощались с Александром и, негромко переговариваясь, скрылись за дверью. Их шаги быстро затихли в коридоре, и в наступившей тишине отчётливо зазвучал одинокий скрип лезвий по льду — верный знак того, что на площадке осталась лишь одна Таня. Несмотря на одолевавшую её сегодня рассеянность, девушка совершенно не собиралась сдаваться, и поэтому Александр тоже задержался, уступив её просьбе помочь с записью тренировочного видеоотчёта. — Начинаем пятую попытку, — объявил он, задержав палец над кнопкой пуска, и поднял глаза на ученицу. — Ты как, готова, Татьян? — Да, можете включать! — откликнулась та и, заметив короткий кивок Александра, быстро заняла исходную позицию. Четыре предыдущих попытки вышли вполне сносными, но всё же оставались слишком далёкими от идеала, чтобы с чистой совестью завершить тренировку и отправить материал требовательному наставнику. Однако едва Таня оторвалась ото льда, как с ужасом ощутила, что ось вращения сместилась, плечо потянуло корпус вперёд, и вся выверенная траектория рухнула, словно карточный домик, сметённый ветром. Новая попытка, самая неудачная из всех, завершилась падением, и почти мгновенно острая боль полоснула правое колено, прошив ногу током и напоминая о последствиях утреннего удара об асфальт. Зажмурившись и стиснув зубы, Таня загнала обратно рвущийся наружу стон и с огромным усилием воли заставила себя подняться, стряхивая ледяную крошку с тренировочных штанов и стараясь сохранить невозмутимый вид. Однако во взгляде девушки, сквозь привычное упрямство, проступило то, что скрыть уже было невозможно, — тяжесть накопившейся усталости. — Пожалуй, на сегодня достаточно, — вздохнул Александр и остановил запись, заметив, с каким трудом даётся девушке очередной подъём. Слегка прихрамывая, она добралась до бортика, опустилась рядом с тренером на скамейку и только после этого склонилась к экрану, на котором в замедленном повторе мелькали кадры её недавних попыток. — Нет… это был слишком плохой прыжок. Надо попробовать ещё раз, — прошептала Таня, хотя по лицу сразу читалось: ни сил, ни желания в ней уже не было. — А по-моему, в самый раз, — возразил Александр. — Ты сделала уже достаточно. Просто выбери удачную запись и отправь Юрию. Уверен, он не станет цепляться к каждой мелочи. — Но я… обещала не подводить его. Мне не хочется показать, что я будто бы игнорирую собственные слова о старании. Хотя… наверное, со стороны кажется, что я сейчас из кожи вон лезу… Она не стала договаривать, опасаясь, что её слова могут быть восприняты как попытка вызвать у тренера жалость. Но и сама она пока не понимала, чего хочет — продолжать мучиться ради результата или наконец остановиться, признав своё бессилие на сегодня, — и потому опустила взгляд, бессознательно проведя ладонью по правой ноге, там, где под плотной тканью пульсировал ушиб. — Про Юрия… я слышала от других, что он всегда был очень старательным. И слишком строгим даже к самому себе. Поэтому мне кажется, он бы не одобрил, если бы я просто так взяла и сдалась. Мы с ним о многом договорились… а в нашей команде точно не должно быть места невыполненным обязательствам. — Ну, это весь Юрий… — усмехнулся Александр, проводя рукой по коротко стриженному затылку. — С требовательностью у него никогда не было проблем. А если честно, то из всех, кого я встречал, только его учитель владел этим навыком в полной мере… и Юрий, как видно, многое от него перенял. — Вы говорите про его наставника… Якова Фельцмана?.. — Про него родимого. Его и сейчас вспоминают как жёсткого тренера, хоть он давно уже отошёл от дел в силу возраста. Даже Сергей Васильев, ты должна помнить его по сборам, и то был мягче. А с Яковом мало кто выдерживал занятия. Те, кто оставались, становились сильнее прочих фигуристов, но цена… цена этой силы, думаю, оказывалась для многих слишком высокой. На несколько мгновений он прервался, словно взвешивая, стоит ли продолжать, после чего чуть наклонился вперёд, понизив голос: — А вообще, что касается высокой цены… Был случай один, очень показательный. Пару лет назад знакомый мой охранником работал в одном спортивном комплексе. Так вот, как-то поздно вечером он наткнулся на человека на катке. Говорил, тот сорвал с себя конёк и с силой швырнул его в стеклянную перегородку. И, похоже, это была самая настоящая паническая атака. Таня вздрогнула, точно от внезапного столкновения с ледяным воздухом, а в голосе прозвучала осторожность, вплетённая в невольную тревогу: — Паническая… атака? — Что-то вроде того. — Александр задержал взгляд на катке и вздохнул, прежде чем озвучить чужие воспоминания. — Сначала, как говорил знакомый, тот человек просто лежал, всё тело его трясло, дыхание сбивалось, глаза ничего не видели. В общем, картина была жуткая. Потом его увезли в больницу. Что именно случилось тогда, мой знакомый так и не понял, а саму историю долго никому не рассказывал. Да и человек тот больше нигде не появлялся. Не знаю, кто это был, но лично мне было из рассказа ясно: этот человек перегорел, потому что слишком много работал, много от себя требовал, пока просто не сломался. Знаешь, как оно бывает: нагрузки, бессонные ночи, тревоги одна за другой, проблемы в личной жизни — и вот уже перед тобой палата, врачи, капельницы, а здоровье и нервы подорваны окончательно. А всё могло начаться с того, что человек просто решил взять на себя больше, чем мог. По крайней мере, я так думаю. Не берусь утверждать наверняка, ведь меня на том катке не было, а выводы я делаю только из рассказа. Тишина, воцарившаяся после его монолога, будто сама продолжала говорить, возвращая каждое слово эхом. В этом молчании Таня уловила тяжесть собственных размышлений, прокручивая каждую строчку внутри себя. И лишь спустя несколько мгновений Александр снова поднял на неё глаза. — Поэтому, Татьян, мораль тут простая: как бы ни было важно исполнить прыжок, отдых тебе нужен не меньше. И пока ты у меня в группе, я отвечаю за твоё здоровье. Иди, восстановись, к прыжкам ещё вернёшься — они от тебя никуда не убегут. Да, задания Юрия выполнить придётся, я согласен, но не верю, что в нём не осталось места для человечности. В любом случае, он не Фельцман. Каким бы холодным себя ни выставлял. После чего её плечи незаметно осели, усталость проступала в поникшей позе, будто слова мужчины легли ещё одним грузом поверх той странной тяжести, что она несла после услышанного рассказа. — Да, Александр… я вас поняла. — Вот и отлично. Тогда скоро увидимся, Татьян, — с улыбкой произнёс мужчина и направился прочь, оставив её одну среди пустующих трибун. Рассказ Александра, странным образом затронувший струны её души, постепенно растаял в череде других мыслей, однако тело всё ещё помнило странный отклик на историю о безымянном человеке, распростёртом на льду. Правда, и это воспоминание вскоре отошло на второй план, вытесненное куда более насущными заботами. Не направившись в раздевалку и даже не сняв коньков, Таня продолжала сидеть на месте, вновь и вновь пересматривая записи, сделанные Александром. И, увы, ни один дубль не принёс ей облегчения — только досаду и недовольство собой, словно накопившаяся усталость сама вынесла окончательный приговор её стараниям, и никакое упорство уже не могло его оспорить. Упорство… высокая цена… Юрий. Таня на мгновение застыла, вспомнив его, и теперь в коротких видео на телефоне отчётливо проступало нечто иное — память о другом катании, не её собственном. Уже не первый день девушка пыталась сопротивляться этому притяжению, однако неведомый магнит тянул её к прокатам Юрия настойчиво, день за днём. И если признаться себе честно, это осознание было слегка неприятным, но отрицать его существование она уже не могла. То, что с ней творилось, напоминало физику, которую она изучала ещё в школе, но не любила за жестокую, холодную точность: третий закон Ньютона, где сила действия равна силе противодействия. И теперь, следуя этому правилу, её собственные годы, прожитые в строгом запрете — не смотреть, не спрашивать, не знать, — отзывались обратным ударом. По хрупкой, истончившейся броне начали расходиться трещины, и чем усерднее она пыталась закрыть их, тем шире они становились и быстрее множились, вопреки её воле. Она ещё какое-то время пыталась отговорить себя и слушала, как пустота катка наполняется не тишиной, а гулом её собственных мыслей. Нерешительность вязла в груди, тянула вниз, но постепенно становилась невыносимой. И тогда, словно вынырнув из омута, Таня открыла поисковик. Руки дрогнули, задержавшись на мгновение, колеблясь между страхом и любопытством, но всё же дотронулись клавиатуры, повинуясь внутреннему толчку, который она уже не могла остановить. И слова, которых она прежде боялась даже мысленно коснуться, теперь словно сами собой начали складываться под её пальцами: «Юрий Плисецкий, все выступления за его карьеру, от самого первого… и до самого последнего».