Время и Стекло

2 года назад

Привычный, сложившийся годами уклад перевернулся в тот день, когда Юрий, вопреки ожиданиям, не остался дома в свой день рождения. Не было ни торжественного фото с тортом — этой ежегодной дани поклонникам, — ни круга родных, где обычно звучали поздравления и смех. Всё это осталось где-то за гранью внимания, за порогом его нынешнего мира. Теперь имело значение только одно — результат, ради которого он вновь превысил пределы человеческих сил, загнав себя на каток до самого вечера, когда город уже погрузился в синеватую тьму. Юрий знал, что мог позволить себе хотя день покоя, отложить борьбу с самим собой, но сейчас он вновь и вновь выводил на льду острые дуги, как будто каждая из них могла стереть усталость, вычеркнуть боль, вернуть утраченный смысл. Солёные струйки пота скользили по вискам, теряясь в спутанных, выбившихся из хвоста волосах, которые теперь уже не имели ничего общего с аккуратной причёской. Мускулы спины и плеч, рельефно проступавшие под промокшей чёрной майкой, напряжённо дрожали в ожидании нового прыжка. Его лицо, некогда выразительное, теперь застыло в бесстрастной маске, и только дыхание, тяжёлое и сбивчивое, окружало голову клубящимся облаком пара — видимым свидетельством той усталости, с которой он продолжал бороться. Казалось, он не позволит этому дню угаснуть, пока не выжмет из него всё до последней капли. С той же настойчивостью, доходящей до мании, он возвращался к знакомым элементам, а его тени, вытянутые по бортикам катка, метались в тихом отчаянии. Всё вокруг словно вопило о переутомлении, и даже терпение тренера Вячеслава, прежде непоколебимое, начало давать трещину. В ответ на его немой упрёк Юрий сильнее стиснул зубы и разогнался вновь, заставляя лезвия коньков рассекать лёд. Вячеслав же, не находя слов, только покачал головой и тяжело выдохнул, всё это он уже видел не раз. Лишь после очередной — сотой, если не тысячной — попытки Вячеслав не выдержал. Он поднял руку, жестом подозвав Юрия, и только этот скупой знак выдал, сколько негодования уже копилось внутри. — Юра, послушай…— сказал Вячеслав, устало потирая переносицу. — Ты — прирождённый спортсмен, один из тех, кому дано больше, чем остальным, и я это признаю. Тренировка вышла блестящей, тут не о чем спорить. Но мы уже перебрали час, пора заканчивать. Меня дома ждут… да и твоим, скорее всего, не всё равно, где ты. В ответ Юрий опустил усталый взгляд. — Вячеслав… можете не утруждать себя. Я закончу тренировку сам. Опыт у меня достаточный, чтобы довести дело до конца. Да и мы с вами уже понимаем друг друга, и можем обойтись без лишнего надзора. Вы ведь со мной согласны? Он собрал последние силы, чтобы сохранить в голосе дружелюбие и выразить тренеру скорее почтение, чем досаду. Но справедливости ради стоило признать, что врождённое упорство и привычка требовать от себя невозможного — а порой и от других — нередко становились причиной трудностей в общении с Юрием. Положение признанного чемпиона давало ему право диктовать собственные правила, и, если он хотел настоять на своём, остановить его было невозможно. И всё же, чувствуя на себе это невидимое давление, Вячеслав терял твёрдость, не решаясь возражать. Хотя по всем правилам именно он обязан быть здесь единственным, кто задаёт ритм и порядок. — Эх, Юра… — обречённо выдавил он. — Я уйду, если хочешь. Но толку в этом немного. Ты же всё равно останешься здесь. И если ты забыл, то я напомню: весной нас ждёт важнейший всероссийский турнир. Но для победы тебе нужен не изматывающий марафон, а свежие силы и ясная голова. К апрелю мы должны подойти во всеоружии, готовыми к новым вершинам. И моя задача — не допустить твоего провала. Представь, что скажут, когда увидят тебя измождённым? Разве такого Плисецкого ждёт публика? Уверен, что нет. Подавляя в себе привычное желание пререкаться, Юрий медленно потёр вспотевший горячий лоб. Ссориться с Вячеславом из-за разногласий сейчас не хотелось — да и, если быть честным, на словесные баталии просто не оставалось сил. — Я вас услышал, Вячеслав. И ценю вашу заботу. Но я всё равно остаюсь, и всю ответственность за тренировку беру на себя. Переживать за меня точно не нужно. В ответ Вячеслав лишь с досадой махнул рукой, признавая поражение в заранее проигранной схватке. Но на самом деле он не верил, что спортсмен, пусть даже именитый, способен на трезвую оценку собственного состояния. Ничего хорошего не сулило это упрямство, однако влиятельность и своеволие Юрия не оставляли Вячеславу выбора — в их противостоянии последнему чаще всего приходилось уступать. — Ладно, Юра… час, не больше, — произнёс он устало, уже заранее зная, что эти слова останутся без отклика, как и десятки подобных прежде. После этих слов Вячеслав уже направился к выходу, но, дойдя до порога, вдруг замедлил шаг. Что-то не позволило ему уйти сразу — он обернулся, и взгляд невольно задержался на одинокой фигуре Юрия, всё ещё стоявшей на льду, словно прикованной к холодной поверхности собственным упрямством. Вячеслав слегка улыбнулся, наблюдая за спортсменом, и не мог избавиться от множества мыслей, которые одна за другой начинали клубиться в голове, неизменно возвращаясь к одному — зачем Юрий Плисецкий снова себя мучает? Что заставляло его быть настолько безжалостным к себе, переступать через все границы разумного? Банальные финансовые трудности? Желание вернуть былую славу, которая с приходом новых звёзд уже не горела так ярко? Или в нём говорила гордыня — ослепляющая уверенность в своей исключительности? А может он, как засыхающее растение, жаждал снова напоить себя вниманием мира? Но самой тревожной была иная догадка: вдруг он просто разучился жить по-другому? Что если для него теперь не существовало иного пути, кроме этого? Впрочем, точного ответа не знал никто, даже Вячеслав. Оставалось лишь догадываться, что стояло за этим превозмоганием.

***

Ловко поправив спортивную сумку на плече, Юрий направился к дороге и, вовремя спохватившись, поднял руку, сигнализируя таксисту. Не прошло и минуты, как за окном стремительно поплыли вечерние питерские улицы, расцвеченные пёстрыми огнями, а над крышами ветер гнал плотные, тяжёлые облака. В салоне автомобиля приглушённо звучала музыка, которую молчаливый водитель слушал, не проронив ни слова. Тот факт, что таксист не был словоохотлив, вызвал у Юрия чувство облегчения, и тогда фигурист позволил себе откинуться на сиденье, чувствуя, как напряжение, державшее его весь день, постепенно растворяется в гуле дороги. Пока за окном улицы сменяли друг друга, ослепляя праздными огнями витрин, Юрий не заметил, как калейдоскоп воспоминаний захлестнул его, закрутив и унеся в прошлое. Когда-то, в далёком детстве, дребезжащий «Москвич» вёз его по улицам домой после соревнований, и в отражениях стекла скользило то же вечернее золото. Порой хотелось вернуться в тот миг, прочувствовать его до мельчайших деталей — вплоть до звона его первой в жизни медали. Но время всё смыло — и ту улицу, и тот звон, и его самого, каким он был тогда. Когда-то Юрий верил, что лёд может вознести любого, кто осмелится ему довериться. Но годы стерли эту веру: теперь лёд стал просто работой, где побеждает не мечта, а выносливость. К тому же, в этом году Юрий, завершив заочное обучение в спортивном вузе, стал буквально обитать на катке, мучая себя до одури, как будто бы никаких иных значимых вещей в его жизни больше не осталось. Он постоянно задерживался, мог часто заниматься без тренера, покидая спортивный комплекс одним из последних. Вполне закономерно, что знаменитый фигурист в погоне за победами будет поступать именно таким образом. Да только это уже приобретало совершенно нездоровый характер. Вячеслав был прав. Конечно, был. Но иногда правота звучит, как слабый стук в закрытую дверь, и не находит в душе отклика. Этим словам, пусть и справедливым, недоставало главного — огня, что способен зажечь изнутри. И сколь бы усердно ни старался новый наставник, его слова не достигали фигуриста. Совсем иное дело — Яков Фельцман, присутствие которого тянулось через годы, словно тень за спиной. Между ними всегда звучала эта странная музыка — полутон неприязни, смешанный с отголоском уважения. Иногда Юрий думал, что ненавидит его, но в одном не мог обманывать себя: без той железной дисциплины, что стала основой его становления, он никогда не поднялся бы на пьедестал. В глубине души Юрий тосковал по тому жёсткому, отточенному режиму, ведь с недавних пор был лишён его. С уходом Якова на пенсию место главного тренера занял Вячеслав, рекомендованный Федерацией. Человек этот был обаятельный, обходительный, но при этом совсем не сторонник жёсткого режима. Его манера напоминала Юрию плавное течение реки, в то время как он сам привык существовать под грохот водопада. А для фигуриста, годами не знавшего места ниже третьего, подобное «спокойно» казалось предательством собственной природы — шагом назад, к беззубому детству. Потому он не знал остановки, даже в день, когда должен был праздновать. Разумеется, всегда находились чрезмерно заботливые знакомые, которые, видя его полное погружение в работу, то и дело пытались вытащить Юрия в шумные компании. Под предлогом выпить, посмеяться, познакомить с какой-нибудь прелестной девушкой — всё из лучших побуждений, конечно же. Они всерьёз полагали, будто несколько бокалов и лёгкий флирт способны уберечь человека от усталости, что давно стала его второй кожей. Что до клубов, баров и прочих светских сборищ, то Юрий и раньше бывал в них крайне редко, а теперь, с головой ушедший в подготовку, и вовсе перестал появляться. Мир для него сузился до работы и бесконечных требований. Требований извне и, что гораздо тяжелее, изнутри. Даже «Ангелы Юрия», ещё недавно обожавшие его безусловно, теперь обсуждали спортсмена на форумах с долей сомнения. Они по-прежнему ждали полёта, но всё чаще шептали, что Плисецкий уже не тот, что блеск юности потускнел и на сцене пора появиться новым звёздам. Тайком пролистывая эти форумы, Юрий с горечью признавал: в этом злословии есть доля правды. Его начинают стирать из памяти. И когда-нибудь это забвение станет полным. Но, если задуматься… а правда ведь, что тогда останется после всего этого? Кем он станет, когда карьера фигуриста неминуемо подойдёт к концу? Пойдёт ли он по стопам Виктора Никифорова, став лицом рекламных роликов и телевизионных проектов? Или сменит амплуа, как Юри Кацуки, попробовав себя в роли амбассадора модного бренда? Возможно, займётся культурным просвещением, как это делает у себя на родине Отабек Алтын? Или же, подобно Миле Бабичевой, сосредоточится на создании семьи и планах о родительстве? А может, его удел — тренерская стезя, что когда-то избрал для себя Яков Фельцман? В какой-то момент ему показалось, что эти мысли имеют смысл. Что, может быть, всё действительно должно закончиться именно так. Но мысли были настолько чуждыми, что он резко выдохнул, с отвращением мотнул головой и прислонился виском к холодному стеклу. Нет, едва ли он что-то выберет из этих вариантов. Все предложенные судьбой пути не манили его сейчас и уж тем более — в призрачном будущем. Другого пути ему попросту не было уготовано. И пока молодость и время принадлежат ему, он не представит себя без коньков.

***

В который раз он возвращался не в новую квартиру — пусть и просторную, светлую, купленную на собственные деньги. В очередной раз он выбрал привычный маршрут, что давно стал для него единственно верным. Это была она — старенькая, но такая родная квартира в Адмиралтейском районе, ставшая для фигуриста местом, куда он мог прийти когда угодно, не сверяясь со временем и не думая о его течении. Здесь, в этих старых стенах, всё ещё жил его дед — Николай Плисецкий. Годы согнули его спину, забрали лёгкость походки, но не коснулись того внутреннего достоинства, что делает человека опорой дома. Для Юрия он оставался тем самым центром, вокруг которого и строилось всё, что можно было назвать жизнью, и к которому всегда хотелось возвращаться. Как всегда, выйдя из такси, Юрий первым делом поднял голову и взглянул на знакомое окно. Обычно оно встречало его уютным оранжевым светом, будто посылая безмолвный привет, но сейчас… оно было пугающе тёмным, отражая в стекле лишь отблеск уличных фонарей. И вдруг внезапная дрожь оледенила кожу, а сердце заныло от смутного, но настойчивого предчувствия. Юрий плотнее запахнулся в куртку и ускорил шаг, потом почти побежал, подталкиваемый одной мыслью: нужно убедиться, что с дедом всё в порядке. В его возрасте всякое может случиться, нельзя забывать об этом. Боль в ногах, усталость, тяжёлое оцепенение, что оставила после себя тренировка — всё разом отступило, будто тело работало само, а душа шла впереди, стараясь добежать первой. Где-то за углом скрипели и лязгали на ветру ржавые трубы. Поморщившись от этого неприятного звука, Юрий поспешно нырнул в парадную и уже через минуту открывал дверь в знакомую квартиру. Внутри было темно и тихо, отчего парень на мгновение впал в оцепенение, чувствуя, как что-то нехорошее свербит внутри. «Лишь бы ничего не случилось…» — шептало сознание, пока он на ходу стаскивал куртку и разувался, чтобы быстрее обежать все комнаты и найти деда. Возможно, Николай просто уснул, и тревога напрасна… Но сейчас Юрий был не в том состоянии, чтобы поддаваться утешительным мыслям. Но как только он принялся включать в каждой комнате свет, как вдруг из-за полуоткрытой двери послышался знакомый, полный надрыва голос. — Нина… Ниночка… моя Ниночка… Это имя заставило Юрия остановиться — кровь в нём на мгновение похолодела. Не мешкая, он шагнул в комнату и щёлкнул выключателем, на мгновение ослеплённый вспыхнувшим светом. Дедушка был здесь — и это обрадовало, но то, что с ним творилось, заставило Юрия в следующий миг сжаться от ужаса. Николай сидел в кресле-качалке, укутанный в старый кардиган, и наблюдал, как за окном сумерки переходят в густую, чернильную ночь. Всё это можно было бы счесть обычной картиной, если бы не дрожь в его исхудавших руках, непрестанный шёпот того самого имени… и полное игнорирование присутствия внука — Николай даже не повернулся, когда Юрий вошёл и осветил комнату. И снова, и снова, без конца и без начала, лились эти тихие призывы: — Н-нина… Ни… на… Нин-н-очка… я скоро… приду к тебе… сов… всем скоро… Имя, слетавшее с губ деда, и те страшные слова, что за ним следовали, впивались в Юрия, как острейшие осколки стекла. Сердце забилось с такой силой, что в ушах поднялся оглушительный звон. Но, преодолевая охвативший его страх, он медленно, словно сквозь густую воду, сделал шаг и опустился на колени перед креслом-качалкой. Затем бережно взял в свои руки холодеющие, иссечённые морщинами пальцы деда — они мелко и беспомощно дрожали, и от этого прикосновения боль раскалывалась внутри, становясь вдвое острее. — Нина… мила…я… моя Нина… я иду к… те… — Деда… — ласково звал Юрий, ловя его беспокойные, костлявые руки и мягко удерживая в своих. — Всё в порядке. Узнаёшь? Это я, Юра, твой внук. Я с тобой. Ты дома, в своей комнате. Тебе никуда не нужно уходить, слышишь? Никуда. Но слова так и не пробились сквозь пелену, застилавшую разум Николая. Он умолк, но это молчание было страшнее любого бреда: рот замер в немом крике, глаза уставились в пустоту, а руки колотила нарастающая, неподдающаяся контролю дрожь. Ситуация становилась критической. На мгновение Юрия сковало параличом, страх и отчаяние сплелись в тугой, болезненный узел, стянувший грудь до боли. И стало ясно: худший из возможных кошмаров, тот, о котором он боялся даже подумать, теперь оказался здесь, в этом кресле, принимая облик родного человека. И в тот миг, когда слова иссякли, тело подсказало решение. Юрий крепко, почти отчаянно обнял старика, прильнув щекой к колючему кардигану. Пахло пылью, лекарствами и чем-то безвозвратно ушедшим — тем самым запахом, что когда-то означал дом и безопасность. От неожиданного объятия всё тело Николая содрогнулось. Его глаза, ещё невидящие, с усилием сфокусировались на склонившемся над ним внуке. Возвращение к реальности было трудным — поначалу безучастная пустота во взгляде понемногу таяла, уступая место недоумению, а затем — прозрению, от которого сжалось сердце. — Юрочка… это т-ты… — Да, я здесь, — прошептал тот. — Не бойся. Всё хорошо… И тогда из груди Николая вырвался приглушённый, сдавленный стон, а за ним — ещё один. Веки медленно сомкнулись, из-под них по щекам покатились беззвучные слёзы, а худые плечи едва ощутимо вздрагивали в объятиях внука. Но Юрий лишь крепче прижал деда к себе, силясь хоть ненадолго отвести тьму, что сейчас поглощала Николая.

***

Когда город погрузился в тишину, Юрий устроился у постели деда — на случай, если у того снова начнутся приступы и нервная дрожь, чтобы успеть вовремя среагировать. В худшем варианте придётся вызвать неотложку, но пока Николай спал достаточно спокойно. Да только леденящий ужас, пронзивший сердце Юрия, не отступал, и после пережитого уже не уйдёт просто так. Спасаясь от холода в выцветшем, оранжевом свитере, он попеременно смотрел то на спящего деда, то на окно, где медленно разгорались огни. Тело, утомлённое тревогой, едва заметно покачивалось, словно само искало равновесие, а в голове не стихала одна тяжёлая мысль, перед которой бессонница казалась пустяком. Юрий знал — то, что произошло с Николаем, повторится, и не раз, потому что старость не щадит никого. Но он также догадывался, что причина сегодняшнего помутнения сводилась не только к возрасту. Ещё она заключалась в ощущении покинутости, что накрывает с головой, когда ты остаёшься совершенно один. В минуты беспамятства, когда ты ищешь того, кого уже не вернуть, но чьё присутствие в сердце остаётся. Юрию не нужно было искать — он точно знал, где найти этот образ. Лишь подняв глаза, он различил в сумеречном свете портрет над сервантом: женщину, чья улыбка застыла во времени, но всё ещё хранила тепло, способное пробудить память и боль одновременно. Он не сомневался ни секунды — в тот ужасный момент дедушка взывал к Нине… Нине Плисецкой — женщине, чьё имя долгое время жило в их доме только эхом, отражённым в старых фотографиях и портрете на стене. Детские годы прошли без знания о ней, но когда Юрию едва исполнилось шестнадцать, Николай начал постепенно открывать внуку правду. Нина была из тех людей, про которых говорят — сердце семьи. Тихая, добрая, она держала всех вместе просто тем, что была рядом. Николай пронёс любовь к ней через всю жизнь, а Андрей был их единственным, но до безумия желанным ребёнком. Даже Мария, будучи невесткой, не знала недостатка в ласке и заботе, которые дарила ей свекровь. А когда вся семья с нетерпением ждала пополнения, именно Нина больше всех мечтала увидеть внука. Она грезила о том, как будет держать его на руках, петь колыбельные, нежно гладить по голове, и буквально не отходила от Марии, делясь материнским опытом и с трепетом готовясь к роли бабушки. Омрачало это ожидание лишь одно обстоятельство. Недуг, поразивший Нину, диагностировали на поздней стадии, и надежды на выздоровление почти не оставалось. Все осознавали неизбежный исход, но Нина не думала сдаваться. Она продолжала бороться, несмотря на слабость и попытки врачей. Родные молились, чтобы удача была к ней благосклонна, но день за днём болезнь брала верх, выжигая её изнутри, пока жизнь медленно не начала гаснуть. Для Николая тот период навсегда остался самым мучительным воспоминанием в жизни — каждый раз, стоило ему мысленно вернуться в те дни, на глаза невольно наворачивались слёзы. Он помнил: последним желанием Нины, перед тем как угас свет её жизни, было назвать будущего внука Юрием — в честь её отца. Николай пообещал, что исполнит её волю, и мальчика непременно назовут Юрой. А спустя несколько часов душа женщины тихо растаяла, не оставив после себя ничего, кроме памяти. Памяти о том, что когда-то на этом свете жила Нина Плисецкая — женщина, которую потерял муж, потерял сын, потеряла невестка… и которая так и не дождалась встречи с внуком. С тех пор, когда Юрию наконец довелось познакомиться с бабушкой через рассказ Николая, её образ постоянно возрождался из обрывков воспоминаний, из портрета над сервантом, из щемящего чувства, что его ждали и любили ещё до того, как он сделал первый вдох. Она оставалась с ним именно так — в виде этого тёплого ожидания, которое пережило саму жизнь. Долго вглядываясь в мягкие, чуть расплывчатые очертания портрета, Юрий тихо улыбнулся, будто бабушка могла увидеть этот жест. Он прекрасно понимал, что перед ним всего лишь краски и полотно, отражение времени, остановленного кистью, но в тот миг хотелось думать иначе. Но стоило ему вспомнить о дедушке, что спал рядом, как улыбка мгновенно угасла в темноте. Было очевидно: тоска по Нине Плисецкой медленно, но неуклонно уводила Николая из настоящего, и с каждым днём это становилось всё опаснее. В его возрасте, когда сердце работает с перебоями, нервы расшатаны, а сознание временами подводит, такие тревожные звоночки невозможно было оставлять без внимания. Именно по этой причине Юрий не мог позволить, чтобы старик впредь оставался один. Он не хотел мириться с подобной реальностью и твёрдо решил: он сделает всё, что в его силах, чтобы продлить эти мгновения. Чтобы Николай снова смотрел на мир не глазами человека, готовящегося к прощанию с жизнью. Пусть Юрию не довелось пережить боль утраты бабушки, но сама мысль о пустоте, что однажды наступит с уходом деда, сжимала сердце невыносимо — ведь тот был для него больше, чем родня, он был его самым близким другом. И вдруг перед глазами поплыли картины из прошлого: вот он, совсем ребёнок, примостился у этого же плеча, а дед, не сходя с кресла-качалки, твёрдо говорит: «Кататься ты будешь, Юрка. Это я тебе обещаю». Его сильные, тёплые руки ласково проводят по волосам, и все переживания мгновенно исчезают, будто их никогда и не было. Но теперь Юрий, повзрослевший и возмужавший, уже сам будет давать обещания и возвращать то тепло, что когда-то согревало его самого.

***

Наутро Юрий распорядился заказать продукты для общего завтрака, и вскоре на кухне под мерный стук ножа начал готовить незатейливую трапезу. Николай же, сидя за столом, в это время медленно потягивал чай, пытаясь восстановить события, произошедшие с ним вчера. Так или иначе — будь то следствие беспамятства или просто нежелание тревожить близких, — он не сказал ни слова о том, что пережил. Лишь уверял, что подобное с ним случилось впервые. На что Юрий, устало раскладывая бутерброды по тарелкам, тихо вздыхал. — Деда… — произнёс он, садясь рядом и придвигая к себе тарелку. — Послушай меня. Я знаю, как тебе непросто просить о помощи, но я всё решил. На время я останусь здесь, с тобой. Так будет спокойнее — и для тебя, и для меня. Я буду нанимать тебе врачей, сиделок, смогу сам помогать, если вдруг что-то случится. Поверь, тебе это пойдёт только на пользу. Эти слова заставили Николая оторваться от чашки и внимательно взглянуть на внука. Юрий, в свою очередь, не мог не заметить лёгкую дрожь в старческих пальцах, с каким усилием они удерживали фарфор. — Матерь Божья… ну зачем ты, Юрка, так переживаешь за старика? Не нужно, мой хороший… Не стою я таких хлопот. Я ведь никогда тебя об этом не упрашивал. И мне хочется, чтобы ты мучился со мной. — Нет, — качнул головой Юрий, — как бы ты ни пытался меня отговорить, я не смогу тебя оставить. Ты слишком ослаб. И тот твой шёпот, когда ты звал бабушку… — он замолчал, будто слово само застряло в горле, — он всё ещё звучит у меня внутри. Именно поэтому я не позволю тебе оставаться одному. В его словах звучала тёплая забота, но когда он произнёс «бабушка», тишина заполнила комнату так внезапно, будто в ней перестал двигаться воздух. Юрий тут же горько пожалел о сказанном и захотел вернуть это слово назад. Николай не стал ничего говорить, лишь потупился и надолго замолк. Так они и просидели вдвоём несколько минут в полной тишине, каждый со своими мыслями, пока Николай не взглянул на календарь. — Ох, Юрочка… Почему же ты мне ничего не сказал? И я, старый, совсем головой стал плох… Как же я мог забыть про твой день рождения вчера? Прости меня, родной, прости старика… Память моя уже совсем отказывает. Лицо Юрия озарила неожиданная улыбка. Что-то в этих словах растрогало его по-особенному. — Да это пустяки. Я и сам сегодня не вспомнил бы. Так что не кори себя. У нас с тобой впереди ещё много будет таких дней рождений. И каждый следующий мы встретим лучше прежнего. Обещаю тебе. Произнося эти слова, он нежно приобнял деда за плечи. Как странно — теперь он сам утешал старика, хотя когда-то было в точности да наоборот. Время порой бежит так быстро, что не успеваешь заметить, как всё меняется местами. — Я всегда знал, что у тебя золотое сердце, Юрочка, — хрипло проговорил Николай, опираясь лбом о крепкое плечо внука. — Сколько бы суровости ни требовал твой спорт, любовь, которую ты даришь близким… она дороже всех наград. Но мне так больно видеть, как ты забываешь о себе, о собственном счастье. Мне совестно принимать заботу и быть твоей обузой. Наверняка твоя девушка ждёт тебя дома, переживает… а ты вместо этого со мной возишься. Взгляд Юрия задумчиво скользнул в сторону. — Какая уж там девушка… Прежде всего, я должен получить золото и улучшить твоё самочувствие. Отношения точно подождут. И, кстати, мы могли бы снова завести кошку, как у нас было когда-то раньше. В те дни, когда меня не будет дома, из-за поездок на турниры, она будет находиться рядом, и ты не будешь чувствовать себя покинутым. — Может быть… — кивнул дед, укутываясь в кардиган. — Только бы все эти заботы тебя не обременяли. Пойми, Юрочка, я не бестолковый, я знаю, каково это — нести всё на своих плечах. А ты сейчас пытаешься объять необъятное. Ты ещё так молод… не стоит надрывать здоровье и растрачивать свои лучшие годы, чтобы содержать меня и вытягивать с того света. Вся твоя жизнь ещё впереди, а мне-то что осталось? Совсем немного. Юрий резко скосил взгляд в сторону деда. — Прошу тебя, не говори таких вещей. — Но это же правда, внучек… — голос Николая дрогнул от горечи. — Никто не вечен под этим небом. И я смирился с этим давно… Таков круговорот жизни. Как весна сменяет зиму, как листья рождаются весной и умирают осенью… Так заведено, так есть и так всегда будет. И это понимание, подобно кислоте, медленно разъедало Юрия изнутри. Каждое эхо этих слов отзывалось приговором, от которого нельзя уйти. Ничто не вечно… — Не будем торопить события, — обошёл опасную тему Юрий. — Лучше скажи… отец с матерью заглядывают к тебе? Заминка Николая с ответом не ускользнула от него. Похоже, правда была не из приятных. — Нечасто, родной, нечасто… Пока они заняты своими делами. Машенька сейчас, кажется, на юге отдыхает, а Андрей с загородным домом хлопочет. Живут себе спокойно, размеренно… Жаль только, что я их уж давно не видел. С Рождества мы больше не созванивались. А я по ним, честно говоря, очень соскучился… Юрий невольно представил, как Николай ждёт звонка, прислушивается к каждому шороху в подъезде — и каждый раз ошибается. От этой картины внутри всё сжалось. И сейчас, обычно сдержанный и собранный, он почувствовал, как в нём поднимается волна негодования на родителей. Конечно, никто не мог требовать от них постоянного внимания к деду. Но почему-то эта мысль ранила особенно сильно. Позже, собираясь на тренировку, Юрий не раздумывал ни минуты и сразу набрал отца, решив обсудить с ним то, что происходило с Николаем. Но стоило ему кратко изложить, что случилось, как в трубке послышался ровный, холодный голос Андрея, будто речь шла о чём-то постороннем: — Сейчас никак не получится к нему приехать. Дел по горло. И потом, ты ведь рядом с ним сейчас, верно? Так что волноваться точно не о чем. Да и что мой приезд изменит? — Нет, пап, ты не понимаешь. Послушай меня… — Юрий глубже вдохнул, стараясь совладать с эмоциями. — Дедушка ждёт именно вас с мамой. Тебя — больше всего, ты ведь его сын. Я не требую постоянного ухода за ним. Я прошу лишь об одном — навести его, хотя бы раз. Поговори по-человечески, как сын с отцом. Потому что я вижу, как он страдает, как зовёт бабушку в бреду… Пап, он по вам очень скучает. Ты должен это понять. Юрий до последнего верил, что его слова всё-таки достигнут сердца отца. Но из динамика донёсся всё тот же безучастный голос: — Юра… ты слишком принимаешь всё близко к сердцу. Не стоит превращать это в драму. Старость всегда так проходит, нечему тут удивляться. Я рад, что ты рядом с ним, правда, но не требуй от меня невозможного. У меня своих дел невпроворот, и на поездки просто нет ни времени, ни сил. Когда получится — приеду, но ничего обещать не стану. Ты тоже войди в моё положение. — Он сделал паузу, было слышно, как кто-то окликнул его. — Ладно, мне нужно идти. И, кстати… с прошедшим днём рождения тебя. Не болей. И побольше тебе побед. Звонок оборвался, и теперь, раздражённый, Юрий смотрел на потемневший экран, крепче сжимая корпус телефона. Чёртов отец с его чёртовым холодным голосом и отстранённостью. Временами казалось, будто между ними и вовсе не осталось ничего родного. Хотя… разве могло быть как-то иначе? Единственной надеждой оставалась Мария. Может быть, хотя бы она найдёт в себе силы навестить отца. Но Юрий слабо верил в это: слишком редко мать шла против воли Андрея, и не похоже было, что на этот раз всё будет иначе. Их семья, когда-то дружная и сплочённая, теперь напоминала дом, где давно погас огонь, оставив после себя лишь пепел. Даже тепло — и то остывает, если его не беречь. — Что ж… — прошептал Юрий, задержав взгляд на дверном проёме, за которым под мягкий свет экрана дед медленно покачивался в кресле, — похоже, придётся всё брать целиком на себя.

***

С того решения количество обязанностей возросло мгновенно. И, начиная уже со следующего дня, не разрешив себе даже перевести дух, Юрий закружился в бесконечном круге забот, подобно белке в колесе, что вращалось уже по собственной инерции. Теперь под его ответственностью было всё: не только собственные тренировки и подготовка к турниру, но и здоровье Николая. Юрий не жалел ни сил, ни средств, приглашал лучших врачей, нанимал опытных сиделок, чтобы дед получал надлежащий уход. Конечно, обида за то, что родители так и не навестили Николая, всё ещё жила в нём, но уже не ранила, как прежде. Просто, взяв ситуацию под контроль, Юрий теперь точно знал: дома всё должно быть в порядке, ведь за стариком присматривают надёжные люди. Но каждый раз, возвращаясь домой и выслушивая очередной отчёт сиделки, Юрий чувствовал — весь покой, добытый с таким трудом, мгновенно исчезал. — Значит, давление опять повысилось? — Да, Юрий Андреевич, пришлось опять скорую вызывать, — устало сказала женщина. — Дела у него, признаться, неважные. Он всё чаще бредит по покойной жене… Поверьте мне, по опыту знаю — ничем хорошим это не закончится. — Ясно… Я вас понял, — вздохнул Юрий, снимая куртку. — В любом случае спасибо, что так быстро реагируете. Ваша помощь для меня действительно важна. После этого он отпускал соцработницу и оставался у постели деда до глубокой ночи, словно сторожил не сон, а само дыхание старика, то замирающее, то вновь возвращающееся. — Юрочка, ты ведь устал… — тихо говорил Николай, если вдруг просыпался среди ночи, — ложись, не мучай себя зря. — Всё в порядке, деда, — улыбался Юрий, держа его за руку. — Поверь, у меня ещё силы есть. Но он, конечно, врал, и прежде всего себе. На самом деле сил у него уже давно не осталось. Юрий пытался вспомнить, когда в последний раз спал по-настоящему, но память отвечала молчанием, так как за домашними хлопотами его ждала арена, требуя на льду новой отдачи. Всякий раз, выходя на лёд к Вячеславу, он вновь обрушивал на себя всю тяжесть испытаний, заставляя тело и разум идти до предела — лишь бы в апреле его программа заставила замереть и судей, и зрителей. А после тренировки, сидя в такси, уставший и опустошённый, Юрий будто восставал из пепла, медленно и мучительно собирая себя заново, частицу за частицей. Он по-прежнему верил, что способен выдержать любую тяжесть, подчинить любую стихию, где бы ни оказался. Но всё это было лишь видимостью. Вскоре Юрий стал замечать и вовсе, что тело, привыкшее к постоянной борьбе и напрочь забывшее о праве на отдых, начинало давать сбои. Память начала играть с ним злые шутки: порой он стоял посреди кухни, не в силах вспомнить, зачем сюда пришёл, мог кружить по катку, не узнавая собственные движения, или возвращался в раздевалку за забытыми коньками, учитывая, что раньше он всегда отличался собранностью. Всё это говорило лишь об одном — он давно горел изнутри, пожираемый собственным стремлением к перфекционизму. Но, как и прежде, он упрямо глушил сигналы тела, не желая признавать их значение. Даже когда боль собиралась в одной точке и пульсировала, словно отдельное сердце, Юрий не мог и, более того, не считал, что имеет право остановиться. Проигрыша он не хотел допустить. Отчаянно, из последних сил не хотел. Он как никто понимал, что соревнование будут сложными, а ему самому предстоит выложиться на пике возможностей, чтобы остаться в кругу достойных. А ещё он знал, что теперь целиком в ответе за родного человека, за его здоровье, и это напоминание заставляло продолжать эту изматывающую гонку. Но уже в самом начале апреля, когда до всероссийского турнира оставались считанные дни, всё стало разворачиваться не так, как было задумано.

***

В этот день, закончив доводить программу до последних штрихов, Юрий выбрался за борт, чувствуя, как ноги едва помнят движение. Рука машинально нашла опору на холодном бортике, и мужчина на мгновение замер, возвращая телу послушание. Перед глазами всё расплывалось, линии стен дрожали, будто под водой, но стоило повернуть голову, как Юрий заметил у скамейки Вячеслава — тот, чуть сгорбившись, склонился над разложенными листами и помечал что-то на полях. — Так, Юра, слушай, — тихо тянул тренер, вырисовывая карандашом стрелки, — в этом элементе оставим прежнюю связку. Новая… нет, всё же режет динамику. — Он на секунду оторвался от листа, задержавшись на осунувшемся лице спортсмена. — И кстати, по поводу музыки… больше не мечемся, оставляем тот монтаж, который уже прогоняли на прошлой неделе. Я хочу просто услышать, что ты сам в этом уверен. Уверен ведь? Юрий услышал вопрос — точно услышал, но сегодня его мозг отказывался расшифровывать слова. Казалось, что Вячеслав говорил сквозь толстое стекло — сам звук был, но как будто вообще без смысла. И потому вместо внятного ответа тренер увидел лишь пустой, отрешенный взгляд и полное отсутствие понимания на лице спортсмена. — Юра, слышишь? Я спрашиваю, по музыке всё в порядке? — А?.. Да, всё… в порядке, — механически откликнулся он, пытаясь понять, о чём, собственно, его спросили. — Ладно… — недоверчиво качнул головой Вячеслав. — Тогда перейдём к костюму. По нему тоже пора закрыть вопрос. Оба варианта готовы, оба можно брать в Москву, но работать будем в одном. Красный ярче, но чёрный придаст твоему образу солидности. Мне кажется, для нынешней программы второй вариант будет выигрышнее. Что скажешь? С усилием пытаясь уловить смысл сказанного, Юрий тяжело опустился на лавку, подперев голову рукой, словно удерживая её от падения. Мысли одна за другой начали таять, ускользая куда-то прочь — за стены катка, в беззвучную даль. Было очевидно, что ответа опять не последует с первого раза. — Юра? Ю-ю-юра-а-а! — Вячеслав осторожно, но настойчиво потряс его за плечо, пытаясь вывести из ступора. — Ты меня слышишь? Какой цвет костюма будем выбирать? Красный? Или чёрный? Покачиваясь в такт движениям руки тренера, Юрий медленно моргнул и перевёл взгляд на Вячеслава. — А… да… Неважно. Пусть будет… чёрный. — Вот как… — вздохнул тренер, снова просматривая листы. — Что ж, чёрный так чёрный. Слушай… а ты-то сам как? Совсем не на себя похож. Может, на сегодня хватит? У нас совсем скоро турнир, тебе бы силы поберечь, отоспаться как следует. А то ты вымотал себя настолько, что даже сейчас не слышишь, что я тебе говорю. Это уже дурной знак, Юра. — Дурной знак… дурной знак… — эхом повторил тот, опустив голову. — Юра! — чуть ли не выкрикнул Вячеслав. — Всё, хватит на сегодня. Теперь тренировка точно окончена. И даже не пытайся со мной спорить. Ты уже начал зацикливаться, понимаешь? Будь у Юрия хоть капля прежней силы, он бы, пожалуй, поспорил. Но порыв защитить себя, доказать, что способен ещё держаться, замер на губах. Подержав Юрия в поле зрения ещё несколько секунд, Вячеслав со вздохом покачал головой и приступил к сбору бумаг, методично складывая их в сумку. — Знаешь, Юра, открою тебе секрет — трудоголики редко бывают счастливы. К тому же у них обычно целый букет болезней и странных привычек. Я читал, что некоторые, перерабатывая, начинают так нервничать, что рвут на себе волосы или постоянно дёргают резинку на запястье — лишь бы сохранить иллюзию контроля. Неважно, как именно это проявляется, суть в одном: всё это — разрушительные последствия. И тебе такое не нужно, понимаешь? Но Юрий молчал, будто запершись в глухой внутренней крепости. Вячеслав понял, что разговор исчерпан, и всё же, медленно поднимаясь, посмотрел на спортсмена. — Через несколько дней нас с тобой ожидает Москва, все трибуны «Лужников» будут заполнены зрителями, а судьи будут внимательно следить за твоим выступлением. Потому что в случае победы тебя могут отправить за границу. А это, согласись, весомый повод проявить себя. Поэтому отдыхай, набирайся сил, и через несколько дней я жду тебя в отличной форме, бодрым и собранным. На этом всё, мне нужно идти, предстоит ещё связаться с Федерацией по поводу предстоящей поездки. И тебе я советую отправиться домой и собрать вещи заранее. Вскоре шаги Вячеслава затихли за поворотом, но Юрий продолжал сидеть неподвижно, уставившись в одну точку. Вдалеке загудел холодильный агрегат, где-то под куполом щёлкнула лампа, и это вдруг вернуло чувство опустошённости. Юрий медленно провёл ладонями по лицу, затем склонил голову, уткнувшись лбом в сомкнутые пальцы, пока в сознании гулким эхом отзывались обрывки недавнего разговора: дурной знак… не спорь… трудоголики… резинка на запястье… Москва… золото… заграница… Лишь спустя мгновение до него дошёл смысл услышанного, будто слова проделали долгий путь сквозь усталость и шум крови, а после этого Юрий перевёл дыхание, наблюдая, как прямо перед ним выходит пар и медленно тает в холодном воздухе арены. — Да… золото будет, — запоздало произнёс фигурист, когда рядом уже никого не осталось. — Это я гарантирую. И в эту самую секунду тишину рассек резкий, настойчивый звук — вибрация мобильного телефона, лежавшего на скамейке. Взгляд Юрия, уставленный в пространство, лениво скользнул в сторону экрана, но следующий миг заставил его широко распахнуть глаза: вызов был от сиделки, которая в эти часы находилась рядом с Николаем. Она знала о строгом правиле — не беспокоить Юрия во время тренировок, если на то нет чрезвычайно веской причины. Значит… теперь она была. Острая игла тревоги вонзилась куда-то под сердце, заставив его на мгновение замереть. Беря в руки устройство, Юрий мысленно твердил одно: пусть это будет просто какая-то мелочь, просто неотложное дело, которое нужно решить, всего лишь вопрос и больше ничего. Он пытался вложить в эти слова спокойствие, вытеснить ими подступающую тревогу. Всего лишь вопрос. И больше ничего… Но никогда грань между догадкой и правдой не стиралась так стремительно, как в тот миг, когда он ответил на звонок.

***

Позже он не мог вспомнить, как оказался в такси, как мелькали за стеклом огни, расплываясь в сплошную светящуюся полосу. Даже голос водителя, спрашивавший адрес, доносился будто сквозь толщу воды. Юрий быстро назвал улицу, но потом уже не был уверен — прозвучали ли слова в действительности или только в его сознании. Он лишь чувствовал, как тело цепенеет, кости пронизывает холод — странный, необъяснимый холод, каким-то образом пробивавшийся сквозь тепло салона. И всё этом время он изо всех сил пытался сохранить остатки самообладания, дабы не раствориться буквально в кричащих, панических эмоциях. Когда такси замерло у больничного крыльца, Юрий выскочил из салона и опрометью ринулся ко входу в здание, подчиняясь слепому порыву. Он бежал, не отдавая себе отчёта в происходящем, не понимая, почему разум отказывается обуздывать это стихийное движение. Очертания мира вновь потеряли чёткость, и всё сузилось до одного — добежать, увидеть, убедиться, что ещё не поздно. Уже через минуту Юрий схватил первого попавшегося врача за рукав и что-то бессвязно спрашивал, слова спотыкались и обрывались. Врач, сначала ошеломлённый, постепенно вник в суть его сбивчивой речи и, наконец установив, о каком пациенте идёт речь, невозмутимо произнёс: — Плисецкий Николай Васильевич? Да, его доставили к нам недавно. У него случился гипертонический криз, давление подскочило до критических значений. По словам сопровождавшей его женщины, всё началось внезапно. Состояние удалось стабилизировать, но пока остаётся тяжёлым. А вы… его родственник? — Внук… — выговорил Юрий, чувствуя, как дыхание перехватывает и не даёт говорить. — Скажите… где он сейчас? — В палате интенсивной терапии, — врач указал на застеклённое помещение в конце коридора. — Можете подойти посмотреть, но зайти пока нельзя — вашему дедушке сейчас очень важен полный покой. Повинуясь какой-то внутренней силе, Юрий молча кивнул врачу и медленно приблизился к стеклу. Там, за прозрачной стеной, в приглушённом свете, лежал Николай — такой непривычно маленький, почти растворившийся в белизне простыней и паутине медицинских проводов. Тонкие трубки капельниц тянулись к его руке, монитор мерно отбивал ритм, и от этого зрелища Юрий ощутил, будто только что небеса обрушились на него, рассыпаясь на мириады частичек. — Деда… Ну почему именно сейчас, когда всё только начинало налаживаться… Почему… Шепча эти слова, Юрий полностью оторвался от реальности, забыв о присутствии врача и всего окружающего мира. Более того, он даже не заметил, что рядом с ними всё это время находилась сиделка — та самая женщина, приехавшая вслед за машиной скорой помощи. Лишь когда соцработница тихо подошла и, опустив взгляд, принялась вытирать влажные щёки, Юрий краем глаза заметил её и вернулся из оцепенения. — Перед тем как потерять сознание… — голос женщины прерывался от слёз, — он всё твердил, что Нина его зовёт к себе, ждёт его там… А потом… потом он звал вас, Юрий Андреевич. Так отчаянно звал… Эти слова насквозь пронзили Юрия, словно электрический разряд, а шипы боли, впившись в кожу, стремительно поползли по телу, заполняя каждую клетку. Снова… Дедушка снова бредил. — Я… я… — Юрий весь дрожал, и каждую фразу приходилось проталкивать через спазм в горле. — Можно… можно я к нему зайду? Прошу вас… Хотя бы на одну минуту… В глазах его плескалось настоящее отчаяние, но врач, хоть и понимал, какая боль терзала этого молодого человека, оставался непоколебим. — Поверьте, я бы разрешил, если бы это было возможно. Но после такого криза любые посещения исключены. Было трудно слышать отказ, но Юрий не стал возражать. И всё же он не сдвинулся с места, оставшись у прозрачной преграды. Не отводя взгляда от деда, он медленно приложил ладонь к стеклу, будто через эту хрупкую перегородку мог послать ему каплю своего тепла, и, зажмурившись, представил, что чувствует под кожей не холодную поверхность, а тихий, слабый стук родного сердца. — Я рядом, деда, — прошептал он, прижимаясь лбом к стеклу. — Слышишь? Всё хорошо… всё будет хорошо… вот увидишь… мы с тобой ещё будем гулять по улицам, попробуем мороженое, которое я любил в детстве. Мы купим тебе новый телевизор, заведём кошку, как и прежде. Будем собираться всей семьёй, ты, я, отец и мама… Будем праздновать каждый мой день рождения. Вот увидишь… я тебе это обещаю.

***

— Сожалею, Юрий… Сегодня Николая Васильевича не стало. Эти слова навсегда впитались в стены старой квартиры, отозвались эхом в каждой вещи, застыли каплями дождя на запотевшем окне. Они превратились в пепел, заставили пальцы судорожно стиснуть телефон, а затем бессильно отпустить его, так и не разжав онемевшей ладони. От этих слов подкосились колени, из груди вырвался сдавленный стон, и тело бессильно осело на скрипучие половицы. Эти слова остались дышать в кресле-качалке у молчащего телевизора, пропитали шершавую ткань кардигана, всё ещё хранящего запах лекарств. Эту фразу впитал в себя апрельский воздух, неожиданно морозный и пасмурный. И она, подобно птице, улетела через распахнутую форточку, подхваченная ветром, растворилась в серой дымке над крышами Петербурга — города, которому было всё равно, кого сегодня не стало, кто сегодня родился, кто уехал, а кто остался. Сегодня в сотнях окон горел тёплый свет, за ними кипела привычная жизнь: люди смеялись, спорили, готовили ужин, обнимали детей. Лишь одна квартира погрузилась во тьму, а её стены стали свидетелями того, как молодой человек, сползший на пол, безмолвно содрогался от боли. Его сердце, будто рассечённое лезвием, всё ещё продолжало свой мерный отсчёт, не сбавляя темпа, не пытаясь остановиться. Но как же мучительно жить, когда всё внутри тебя из последних сил молит о покое, о возможности забыть и онеметь, не чувствовать ни радости, ни горя. Ничего. Просто ничего. Но было уже поздно. Он чувствовал, и чувствовал до безумия сильно. Мир его раскололся на два параллельных измерения, разделённых незримой гранью. По одну сторону ещё оставались краски жизни, её дыхание и биение. По другую — лишь пустота, выжженная пустыня, где не осталось даже крохотного ростка. Осталась лишь фраза, и она означала, что все обещания потеряли свой смысл, а любые стремления обратились в прах. Всё вокруг пропиталось болью, которую уже никогда не удастся выплакать. Но Юрий даже не пытался сбросить эту тяжесть слезами. Он просто замер, перестал дышать и двигаться, застряв в тишине, сомкнувшей его в своих обжигающе-ледяных объятиях. — Нет… н-нет… нет… Он шептал, отрицал, принимал, снова отрицал и снова принимал случившиеся, но не помнил, сколько времени вот так провёл, скрючившись на полу, запертый в этих четырёх стенах. Сознание цеплялось лишь за отдельные детали: разбросанные в спешке вещи, стопка документов для турнира на столе, чёрный костюм для выступления, поблёскивавший в полураскрытом чемодане. И от этого зрелища — такого знакомого, полного надежд всего несколько часов назад — всё болезненно сжималось. Теперь ему предстояло уехать на соревнования, не сумев попрощаться до конца, и эта горькая незавершённость будет преследовать его, став самым суровым наказанием. Он уедет, унеся с собой лишь горький осадок этой фразы. И если её можно было ощутить как прикосновение, то это было бы последним, едва уловимым свидетельством того, что здесь, в этих стенах, когда-то жил человек, которого Юрий считал — и всегда, всегда будет считать — своим самым близким другом.

***

Сколько же, чёрт возьми, раз Юрий упрашивал родителей найти время, вырваться и навестить деда, как надеялся услышать в ответ не формальные отговорки, а живое участие и готовность помочь. По жестокой иронии судьбы, их отклик прозвучал лишь тогда, когда стало окончательно поздно. Теперь Андрей и Мария, охваченные не меньшим горем, понимали, что на их плечах лежала тяжкая обязанность — организовать похороны, пригласить священника для отпевания и сделать всё, чтобы упокоение Николая состоялось рядом с могилой Нины Плисецкой. Всё было сделано за несколько дней, и когда траурная процессия наконец достигла кладбища, вокруг свежевырытой ямы собралась вся родня. Перед окончательным прощанием, у всех на глазах, Андрей бережно вложил портрет матери в холодные, сложенные на груди руки Николая. Каждый из присутствующих понимал глубокую символичность этого жеста — воссоединить старика с его супругой, ведь именно эти двое когда-то были тем стержнем, той нерушимой любовью, что скрепляла всю их семью. Теперь же, исполнив этот последний долг, они обретали вечный покой вместе. Когда гроб начал медленно опускаться в могилу, кто-то из родственников тихо перекрестился, кто-то плакал, спрятав лицо в воротник. Мария тоже не выдержала и отвернулась, прижимая к губам смятую салфетку. Лишь Андрей стоял недвижимо, словно высеченный из камня, но предательская дрожь в пальцах выдавала его эмоции. Только одного Юрия, увы, на похоронах среди собравшихся не было. Всей душой он стремился быть там, в тот самый тяжелый момент, чтобы проститься с дедушкой, проводить его в последний путь — но не мог. В эти самые дни, когда семья проводила церемонию прощания, он уже находился в Москве вместе с Вячеславом, полностью погруженный в подготовку к прокатам на Всероссийском турнире. — Ты сегодня какой-то бледный, — заметил Вячеслав во время регистрации в отеле. — Всё нормально? — Абсолютно, — коротко ответил Юрий, передавая свой паспорт сотруднице ресепшена. — Просто плохо спал. Не беспокойтесь, сегодня в номере отдохну. Вячеслав, к счастью, не стал допытываться дальше, лишь развел руками. Однако он не мог не отметить, что в последнее время его подопечный стал заметно холоднее и не таким приветливым, как раньше. А Юрий, осознавая всю нелепость и жестокость своего положения, лишь горько усмехался. В который раз он говорил не то, что чувствовал, убеждая себя и других, будто так нужно. И чем же он теперь отличался от тех, кто с холодным равнодушием продолжает работать, когда вокруг рушится жизнь? Разницы он больше не видел — только тошнотворное сходство. Теперь он причислял себя к той породе трудоголиков, что не отступают ни перед тайфуном, ни перед землетрясением, ни перед эпидемией, ни даже перед личным горем. Для таких не существует внешних обстоятельств — есть только долг, превратившийся в одержимость. И он, Юрий Плисецкий, теперь ощущал лишь отвращение к самому себе и своему перфекционизму. Каждый новый день в Москве приносил с собой тяжёлую ношу самообвинений. Внешне он не менялся никак. Он добросовестно появлялся на раскатках, общался с организаторами по поводу своего выступления, но внутри, без конца и края, винил себя за всё. За то, что не уследил, не проконтролировал ситуацию, когда это было так необходимо; за то, что его не оказалось рядом в тот вечер; за то, что позволил судьбе распорядиться его жизнью и жизнью деда без его участия; за то, что не успел, не сумел, не сказал самого главного. И, быть может, самое горькое — за то, что даже получив страшное известие, он всё же поднялся и отправился на эти соревнования, как ни в чём не бывало. Каким же безнадёжным он был… и, похоже, так им и останется. После каждой тренировки, в тишине гостиничного номера, его вновь настигали тени несбывшихся обещаний. Лёжа без сна и вглядываясь в узоры на потолке, он ощущал себя лишь наполовину живым, вспоминая, сколько планов они строили вместе с дедом, сколько разговоров откладывали на мифическое «потом». Теперь все эти «потом» навсегда остались невоплощёнными, никому не нужными, обратившись в пыль забвения. От всего прежнего мира у него остались лишь работа, амбиции, цели… да пара коньков. Но зачем они ему теперь, эти коньки? Окутанный пеленой горя и пустоты, Юрий впервые позволил этому вопросу прозвучать в своём сознании. Действительно — какой смысл теперь во всём этом? Что он вообще здесь делает, в этом отеле, в этом городе? Ради чего продолжает бороться? И кому, в конце концов, было нужно всё это, если даже он сам перестал верить в свой выбор?