Время и Стекло

Войдя в роль, уготованную режиссёром-Судьбой, человек порой не замечает, как теряет собственное лицо, оставаясь в личине персонажа. И потом, скованный этим образом по рукам и ногам, уже не находит в себе сил сбросить маску. Однако, в двадцать три года, знаменитый фигурист Юрий Плисецкий окончательно снял свою маску чемпиона. Правда, на смену ей тут же легла другая — маска отчуждённого и разочарованного человека. В тот решающий день, когда трибуны «Лужников» уже гудели от нетерпения, а судьи изучали протоколы выступлений, Юрий стоял в раздевалке перед зеркалом, ощущая себя самым бесчувственным и отстранённым человеком во всём мире. Иногда ему казалось, что это зеркало знает о нём больше, чем люди вокруг. Оно видело его в победах и в провалах, видело, как он разучивается радоваться. И сейчас он всматривался в собственное отражение, осознавая: сохранить ледяное спокойствие просто необходимо. Малейшая эмоция могла стать слабиной, которая позволит боли прорваться и уничтожить всё. Хоть он и не мог предугадать, как сложится сегодняшнее выступление, по правде говоря, его это более не заботило. Даже последнее место не вызвало бы в нём беспокойства. Ибо сегодня его собственное тело — измождённое, бледное, истощённое до предела — окончательно утратило ту силу, что прежде вела его вперёд. Имело значение лишь одна вещь — чтобы никто не разглядел его боли, не поймал объективом предательскую влагу на глазах. Он не допустит этого. Всё, как и всегда, останется запертым внутри, а он сам станет неприступной крепостью, холодной и безмолвной. Выйдя в наполненный людьми коридор, где толпились соперники, суетливые организаторы и вездесущие журналисты, Юрий старательно избегал любых взглядов. Он держался особняком, механически поправляя прядь волос, проверяя крепления коньков, безучастно кивая на рекомендации Вячеслава. Чей-то голос даже прокомментировал его внешность, отпуская комплимент: — А Плисецкий-то, как всегда, хорош. Смотрите, какой он высокий и статный… ну прям завидный жених. Юрий ответил на это натянутой улыбкой, не утруждая себя поворотом головы, в то время как внутри рвалось единственное желание — провалиться сквозь землю. Всё, что когда-то составляло суть его жизни в спорте, теперь вызывало отвращение. Давящий бледный свет, резкий запах льда, энергичные, заряженные на победу спортсмены, бесстрастные судьи… И особенно эти чёртовы журналисты, уже протягивающие свои микрофоны прямо к его лицу. — Юрий, как вы думаете, сможете ли сегодня превзойти самого себя, как это было с «Агапэ»? — выкрикнула одна из корреспонденток. — Если не секрет, кому вообще было посвящено «Агапэ», эта ода безусловной любви? И о чём сегодня будет ваше новое выступление? Он замер на месте, ощущая, как начинает терять контроль, и мысленно оскорбил эту девушку. Почему именно сейчас, в этот и без того невыносимый момент, ей пришло в голову задать этот вопрос? Чтобы окончательно добить его? Заставить переживать всю боль заново, прямо на пороге выхода на лёд? Но за что? За что ему это? Несколько мгновений Юрий молча вглядывался в её образ: яркая алая помада, собранные в высокий хвост волосы, живой, неподдельный интерес в глазах, и этот навязчивый микрофон, застывший в сантиметре от его губ. Затем взгляд медленно скользнул вниз, к собственному костюму — чёрному, безупречно строгому, элегантному… и до боли траурному. И, наконец, встретившись с журналисткой взглядом, Юрий ответил так, что каждое слово звенело язвительным презрением: — Любопытно… Неужели у вас ко мне больше нет вопросов? Кроме «Агапэ», вы, я полагаю, ничего не видели? Хотя… что я говорю, конечно, не видели. И это очень печально, дорогуша. Ваша подготовка оставляет желать лучшего. И ещё… позвольте дать вам совет — больше никогда, слышите, никогда не вспоминайте при мне о «Агапэ». Сказав всё это, он демонстративно удалился, не оставляя ни малейшей возможности для продолжения диалога. Девушка, резко побледнев, замолчала и опустила микрофон. Наблюдая за развернувшейся сценкой, её коллега-оператор лишь хмыкнул. — Ну вот, опять у него настроение ни к чёрту. А ты не грусти, милая. Это же Плисецкий. Он всегда был грубияном, ещё с юных лет. Видимо, годы его ни капли не изменили. Давай лучше подойдём к во-о-он тому парнишке. А этот фрагмент вырежем, нам он точно для репортажа не нужен. Слова оператора долетели до Юрия даже на расстоянии, но фигурист не удостоил того взглядом, лишь тихо выдохнул. Эти пересуды больше не трогали его, хотя прежде могли бы вызвать и гнев, и обиду… Да и какое теперь значение имеет шум внешнего мира, когда внутри осталась лишь пустота? Поддержание этого безупречного фасада утратило всякий смысл. До его выступления на льду оставались уже минуты. Вячеслав, стоя рядом, говорил что-то ободряющее, но Юрий лишь безучастно кивал, не отрывая взгляда от сверкающей поверхности впереди. Белый лёд отражал яркий свет, трибуны затихли в едином порыве ожидания, однако прежнего волшебства в этом зрелище больше не было. Оно потускнело и угасло, как и всё, что когда-то составляло смысл его жизни. Когда-то он любил это место под названием «каток». Любил тренировки, после которых дедушка водил его по питерским переулкам, чтобы подкармливать бездомных котов. Любил возвращаться домой вымотанным до предела, но счастливым. Любил отдаваться спорту всей душой, любил свою первую победу в девять лет, когда Николай первым пришёл его поздравить с плюшевым тигром в руках — тем самым, что позже стал настоящим талисманом Юрия. Всё это он любил самозабвенно и глубоко… А теперь он не знал, как обрести счастье на этом льду. Не находил в себе сил вновь полюбить эти коньки и ощущение морозного воздуха под сводами арены. Не верил, что когда-либо к нему вернется то чувство восторга от побед, что прежде переполняло его до краёв. Не верил… и больше не ждал. В тот миг, когда эхом по залу прокатилось его имя, Юрий ясно понял: всё, что когда-то было ему дорого, теперь вызывало лишь тошноту. Но вместе с тем в нём родилось твёрдое решение — независимо от того, каков будет результат итоговой таблицы, сегодняшнее выступление станет для него последним. И на этот лёд он больше никогда не вернётся.

***

Золота, обещанного самому себе, он не дождался. Не видно было даже бронзы на горизонте. То выступление стало, пожалуй, самым провальным в его карьере: череда ошибок, нелепые падения, полное отсутствие того самого артистизма, что когда-то был его визитной карточкой. Судьи до последнего верили, что случится чудо, но Юрий, кажется, давно перестал верить в это сам. Его программа была откатана с холодной отстранённостью, без былой искры и страсти. Даже на пресс-конференции, где его появление было скорее данью уважения, он говорил односложно и равнодушно, будто речь шла не о нём. Камеры слепили вспышками, из толпы доносились восторженные крики его имени, но в голове звучала лишь одна мысль — бежать. Скрыться от этих глаз, навсегда покинуть этот мир спорта, где он больше не чувствовал себя своим. Когда-то он выходил на публику с ощущением, что целиком управляет ей. Но теперь все эти голоса, аплодисменты, вспышки резали его по живому и лишний раз напоминали о том, что внутри всё выгорело. Выгорело без следа. И тогда, сделав глубокий вдох, Юрий — к изумлению всех присутствующих, но с полным осознанием собственного решения — объявил о завершении карьеры. Вячеслав, сидевший рядом, поперхнулся водой, но не успел даже слова произнести, как Юрий уже поднялся и направился к выходу. Решение было окончательным, и больше не было причин здесь оставаться. В зале поднялась волна смятения, подобная внезапному шторму, и пространство заполнилось взволнованными вопросами. — Юрий, подождите! Пожалуйста, объясните, что заставило вас принять такое внезапное решение? — окликнул его кто-то, пытаясь поравняться. — В чём причина? Ваш проигрыш? Конкуренция? Здоровье? — Время, — отрезал он, не оборачиваясь. И тихо добавил слова, когда-то сказанные дедом, и которые теперь обрели вес пророчества: — Потому что ничто не вечно. Так было, есть и всегда будет. После этого, невзирая на усилившийся шквал вопросов, Юрий не удостоил репортёров ни единым взглядом и растворился в полумраке коридора. И уже в пустой раздевалке, прижавшись лбом к стене, он долго переводил дыхание и осознавал, что стоит на краю — без понимания, куда сделать следующий шаг. Он изо всех сил пытался сохранить контроль, не давая себе рассыпаться на части. Носить маску бесстрастия оказалось невыносимо тяжело. Ну как… как можно оставаться холодным, когда внутри бушует тот самый огонь, что когда-то дарил ему жизнь? Он не знал, как, но понимал, что отныне пламя чувств стало опасным, способным испепелить дотла. И потому он будет носить эту новую защиту, даже если каждый вдох сквозь неё будет адски трудным.

***

Лишь одно далось ему легко — на следующий день в аэропорту, уже направляясь к выходу на посадку, он на мгновение стал мягким, как прежде, и по-человечески простился с Вячеславом, обменявшись с тренером крепким рукопожатием. — Признаю, мой характер доставлял вам немало хлопот. Вы оказались правы… отдых мне давно был необходим. Теперь я наконец решился уйти… и, возможно, это к лучшему. Вячеслав с глубоким вздохом пожал ему руку в ответ. — Что ж, Юра… Конечно, зря выбираешь этот путь — он кажется мне поспешным. Но я не стану отрицать, что ожидал подобного исхода. Выгорание подкралось, как я тебя и предупреждал, и охватило прямо здесь, на пике карьеры… Мне правда жаль, что ты уходишь так внезапно. Но я надеюсь, что эта пауза станет для тебя источником исцеления и сил. Перед тем как добавить последнее, Вячеслав ненадолго замолчал, всматриваясь в потухший взгляд Юрия, и тихо произнёс: — Что бы ни ждало тебя впереди… Просто помни: жизнь может привести в самые неожиданные места. Не всегда туда, куда стремишься. Но ты не сдавайся — сила всегда была твоей сутью. И я от всего сердца желаю тебе счастливой дороги. Чувствуя, как внутри всё дрогнуло от этих слов, Юрий подарил тренеру улыбку — первую за долгое время и, как оказалось, последнюю. — Спасибо вам, Вячеслав… спасибо за всё. Но уже позже, поднимаясь по трапу, он решил, что, пожалуй, проще всего будет просто забыть — и саму причину улыбаться, и то, как когда-то делал это без усилия. Потому он просто отпустит ощущение счастья, перережет этот причальный канат и позволит лодке медленно уйти в открытое туманное море. Останется лишь надежда, что, может быть, время сумеет приглушить боль, если не исцелить её совсем. Когда самолёт с рёвом устремился вперёд, Юрий провожал взглядом удаляющуюся землю в иллюминаторе. Он ещё не знал, что боль не оставит его — лишь перейдёт из острой вспышки в тлеющую тяжесть. И в это самое время его внутренний мир, этот сложный и хрупкий механизм, уже начинал необратимый крах, теряя свои несущие конструкции. Медленно, но без остановки, балка за балкой, кирпич за кирпичом… А дальше всё начнёт стремительно распадаться, затягивая за собой не только его карьеру, но и всё, что приносило устойчивость. И то, что обратится в обломки, совсем скоро развеет ветер невозвратимых потерь.

***

Едва Юрий собрался перевести дух после всех потрясений, как судьба приготовила ему новое испытание. Всего через несколько дней родители настояли на визите к нотариусу, где предстояло уладить все вопросы, связанные с наследством после кончины Николая. Уже совсем скоро Юрий, пусть и нехотя, оказался в этой тесной конторке, в душном, вылизанном до блеска кабинете, на безвкусном кожаном диване, где даже мелочи интерьера будто издевались над самой сутью потери. Вся эта поспешность со стороны отца и матери казалась самым настоящим кощунством. Как будто нельзя было отодвинуть формальности, дать горю хоть немного отстояться, не превращая всё сразу в бумаги и подписи. Именно поэтому, с трудом подавляя негодование, Юрий сидел с подчёркнуто отстранённым видом. Он избегал взглядов родителей, устало подперев голову рукой, и смотрел куда-то в сторону окна. Своей позой он ясно давал понять, насколько противно ему находиться здесь, в этом месте, где даже память о дедушке стала просто деловым мероприятием. Его буквально мутило от самого вида этого казённого, стерильно-бездушного помещения, от необходимости сидеть здесь и слушать сухие слова о наследстве, которое он не хотел ни принимать, ни даже обсуждать. Если был он мог, то обязательно бы настоял, уговорил родителей подождать хотя бы немного, не трогать эту рану. Но он был слишком подавлен и измотан последними событиями, чтобы возмущаться в открытую. Всё, чего он сейчас хотел, — чтобы эта процедура поскорее закончилась, чтобы родители удовлетворили свой прагматизм, а он смог просто уйти домой и остаться в тишине. Но, как это часто бывало в последнее время, реальность распорядилась по-своему. — Итак, — произнёс нотариус ровным голосом, вскрывая конверт с гербовой печатью. — Приступаем к оглашению последней воли гражданина Плисецкого Николая Васильевича. Документ был составлен и надлежащим образом заверен мною год назад, что подтверждено записью в реестре. Кхм… в части, касающейся распоряжения недвижимым имуществом. А именно: квартира, расположенная… — нотариус зачитал полный адрес, — …по завещанию предназначена Плисецкому Юрию Андреевичу. Оформление наследственных прав будет произведено в установленный законом срок. На несколько секунд помещение накрыла гробовая тишина, а взгляд Юрия, до этого отсутствующий, вдруг резко застыл на фигуре нотариуса. Мария, сидевшая рядом с сыном, судорожно сглотнула, вцепившись пальцами в ручку сумки. Андрей же чуть не ошалел от услышанного, но до последнего надеялся, что нотариус просто решил блеснуть юмором. — Простите, я, кажется, не совсем понял… — Андрей поправил очки, сжав дужку пальцами. — Но у Николая ещё есть прямой наследник. То есть я… его сын. Вы хотите сказать, что всё имущество переходит только… Юрию? — Всё верно, — спокойно подтвердил нотариус. — Волеизъявление Николая Васильевича было твёрдым и однозначным, сомнений при оформлении не возникло. — Вот как, — тихо процедил Андрей, всё ещё пребывая в лёгком замешательстве. Несколько секунд он молчал, а затем медленно откинулся на спинку дивана. — Что ж… Знаете, я даже не удивлён. Ни капли. Слова доходили до сознания Юрия с задержкой, как эхо из другого помещения. — Ни капли… не удивлён? — А что мне ещё остаётся думать? — бросил Андрей. — Видимо, отец посчитал меня недостойным. Или сделал это назло — во что, признаться, я даже больше склонен верить. Может даже, не без твоей помощи. Словно удар наотмашь, фраза отца пришлась посильнее любой пощёчины. И тогда, сквозь оцепенение, Юрий наконец понял, что только что произошло. Что именно он уловил в интонации отцовского голоса. Что стояло за этими словами. И впервые за всё время поднял взгляд на Андрея, чувствуя, как маска холодности, без того хлипкая, больше не держится и медленно сходит с лица. — Вот как ты заговорил, папа… Сорок дней… Сорок дней ещё не прошло с момента смерти дедушки, а ты уже показал своё истинное лицо. Может, прежде чем судить того, кто уже не может ответить, ты на себя посмотришь? Или вспомнишь, как не приехал к дедушке, когда я просил тебя? Когда он ждал тебя и нуждался в тебе… Я это отлично помню. А ты вместо того, чтобы почтить его память, притащил нас всех в эту дурацкую контору, ради дурацкого наследства, которое никому, кроме тебя, сейчас и не нужно! И у тебя хватило смелости заявить, будто дед сделал это тебе назло… Он говорил, задыхаясь, и едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. Но как сильно ему этого хотелось… — Я не знаю и никогда не узнаю, почему он оставил квартиру только мне. Но я знаю точно, что никогда ничего у своей семьи не просил. Потому что работал. Всегда работал, и ты это прекрасно знаешь. И если дед решил оставить квартиру мне — это было только его решение, а не моё. Поэтому никогда не смей так говорить о нём. Хотя бы сейчас ты услышал меня? — Юра… пожалуйста, прекрати… — тихо вымолила Мария, сжимая руку сына и чувствуя, как та предательски дрожит в её пальцах. Воздух сгустился от прозвучавшей тирады, и женщина до ужаса боялась, что история повторится. Что ей снова придется бросаться между мужем и сыном, разнимая их. Что сейчас, здесь, в этой нотариальной конторе, дело дойдет до рукоприкладства. Но, в отличие от прошлого раза много лет назад, когда хотелось встряхнуть сына за подобные слова, Андрей лишь молча скрестил руки. Да только его безмолвие было таким оглушительным, что даже бесстрастный нотариус резко дёрнулся. И, воспользовавшись паузой, продолжил за них: — Прошу прощения, господа, что вынужден вмешаться… давайте лучше вспомним о цели нашей встречи. Мы всё-таки здесь, чтобы исполнить последнюю волю усопшего, а не подвергать её суждению. Но, похоже, никто не собирался его слушать. В тот же миг, не поворачивая головы, Андрей ответил с таким спокойствием, отчего, показалось, в душном помещении повеяло ледяным сквозняком: — Возможно, я погорячился, обвиняя тебя во влиянии на отца… Но меня искренне поражает, с какой яростью ты его защищаешь. И я понимаю почему: потому что он был рядом, когда мы с твоей мамой день и ночь пропадали на работе. Но как бы ты ни идеализировал его память, он был обычным человеком, со своими слабостями и ошибками. А я, его сын, знаю о них не понаслышке. Ты же запомнил его иным… И я давно принял, что наша вечная занятость исказила твоё восприятие. Но сейчас я прошу тебя отбросить эмоции и просто выслушать, почему для меня так важны это завещание и эта квартира. — О, не терпится услышать твои откровения… учитывая, что тогда меня ты слышать не хотел, — съязвил Юрий, отворачиваясь, и аккуратно высвободил свою руку из сжимавших её материнских пальцев. Андрей с тихим вздохом принял этот укол, понимая, что грубость Юрия имела под собой основания, и всё же не мог не чувствовать горький осадок. — Юра… ты должен понимать реальную стоимость этой квартиры. Питер, центр города, исторический район… и площадь немалая. Да, сейчас она в запустении и выглядит неважно, но я как раз планировал вложиться в капитальный ремонт. После этого её можно будет сдать или, что лучше, выгодно продать. Юрий переваривал сказанное всего несколько секунд, однако внутреннее ощущение растянуло этот миг до бесконечности. — Ч-что… ты только что сказал? Продать? Единственное, что осталось от деда? Чужим людям? Боже… Как же я сразу не понял, к чему ты клонил, уговаривая его сделать ремонт. Теперь всё ясно… И снова… снова для тебя всё сводится к выгоде. Даже память о собственном отце ты готов оценить в купюрах. — Не торопись с выводами, Юра. Эта квартира — серьёзный актив, который мог бы стать надёжным вложением для всей нашей семьи. Учитывая, что ты сейчас остался без работы, тебе особенно стоит задуматься о будущем. Отец оставил наследство тебе — что ж, я принимаю его волю. Но мы могли бы распорядиться этим разумно, чтобы было хорошо всем. Поверь, я тоже переживаю уход отца… Однако жизнь продолжается, и нам нужно думать о том, как обеспечить себя завтра. Потому что финансы… Юрий метнул на отца уничтожающий взгляд. — Замечательный план, папа. Но неужели нельзя было подождать? И обсудить всё это, когда хоть немного станет легче? Когда я смогу воспринимать твои слова спокойно, а не как сейчас? Хотя погоди… Я ведь знаю ответ. Ты просто не в силах был ждать. Тебе нужно было всё и сразу, не так ли? Но Андрей не нашёл слов для ответа и предпочёл отвести взгляд. Мария же, застывшая между ними, чувствовала себя абсолютно потерянной. Она не знала, чью сторону принять в этом споре, ведь каждый из них был и прав, и неправ одновременно. А Юрий, с клокочущей в нём яростью, уже не в силах был сдержаться: — Ты хоть представляешь, как мне нужно было просто отдохнуть от всего этого? И как мне тошно сейчас слушать эти расчёты, эти доводы, где каждое слово — о деньгах? Да мне физически невыносимо здесь находиться и обсуждать с тобой всё, что связано с квартирой. Я просто не хочу этого. И требую, чтобы ты оставил эту тему. Хотя прекрасно понимаю, что ты будешь возвращаться к ней, чтобы растоптать последнее, что нас связывало… — Он с трудом перевёл дрожащее дыхание. — Но я не позволю этому случиться. Думай обо мне что угодно, папа… Но квартиру мы не будем ни ремонтировать, ни продавать. Вернее, я не буду. И не позволю себя ломать. Она останется со мной. И это решение окончательно. После чего тишина снова повисла в воздухе, тяжёлым грузом лёгшая на плечи всех присутствующих — и особенно на плечи Андрея. Сын вновь добился своего, выведя его из равновесия, но мужчина держался, хоть и остро чувствовал себя побеждённым. — Юра… — тихо начала Мария, когда никто так и не подал голос. — Пожалуйста, не надо так резко… Мы же… мы действительно надеялись, что это сможет стать… — Мам, прошу тебя… — с тихим вздохом перебил он, стараясь, чтобы в голосе звучала хоть капля мягкости. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но давай просто… закончим с этим. Мария почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза, и Андрей, уловив это состояние, бережно обнял её за плечи. В тот миг, когда она прижалась к Андрею, в душе Юрия что-то окончательно переломилось. Она выбрала сторону отца, это было очевидно, и теперь самое родное слово «мама» навсегда окрасилось для него болью. Отныне каждое имя, каждое воспоминание, каждая крупица общего прошлого, что прежде скрепляла их семью, будет ранить его. Хотя они всё ещё цеплялись за иллюзию, будто способны говорить друг с другом, но с уходом главы семьи окончательно исчезла сила, что их объединяла. Теперь всё лежало в руинах, всё было испещрено трещинами и всё кровоточило. Они были измучены и опустошены — все трое, отец, мать и сын, — и нервы у каждого были натянуты. Каждый нёс в себе своё бремя боли и обид, замыкаясь в собственном мире и отвергая саму возможность примирения. Винить их было не в чем — они были не герои и не злодеи, а просто люди, сломленные обстоятельствами. Не бывает семей, где всё безоблачно. И порой самые близкие люди, когда-то любившие друг друга, способны возненавидеть с той же силой, если между ними встанут деньги, наследство или иные тяжёлые испытания. Так устроен мир. Но когда твоя собственная семья рассыпается на глазах, смириться с этим почти невозможно. Как бы ни ранили его родители, Юрий отказывался поддаваться ненависти. Даже сквозь пылающий гнев он хотел сохранить в сердце любовь к ним. И с каждой проходящей минутой его охватывала всё более твёрдая уверенность: он обязан отпустить их. Не только для того, чтобы обрести покой в одиночестве, но и для того, чтобы и они, наконец, смогли вздохнуть свободнее. С этими мучительными, истощающими отношениями необходимо было покончить. Это был единственный способ уберечь друг друга от новых, ещё более глубоких ран. И раз уж в последнее время сама жизнь вынуждала Юрия принимать судьбоносные выборы, то именно ему предстояло стать тем, кто разорвёт этот порочный круг. Это решение пришло к Юрию внезапно, однако другого выхода просто не существовало — лишь так можно было спасти хоть какой-то шанс на нейтралитет в их отношениях. Минули долгие несколько минут молчания, прежде чем он наконец заговорил сам, обратившись к нотариусу, — тот, заметно уставший, всё это время ожидал, когда же процедура возобновится. — Всё, что прозвучало сегодня в этом кабинете, окончательно убедило меня. Я не хочу, чтобы наследство превратило нас во врагов. И поэтому… после этой процедуры я подпишу отдельный договор дарения своей квартиры в пользу родителей Этими словами Юрий заставил всех присутствующих повернуться к нему — и застыть в немом ошеломлении, пожалуй, даже более сильном, чем при оглашении завещания. — Ну и… к чему этот благородный жест? — нахмурился Андрей. — Потому что так будет лучше… — вздохнул Юрий. — И, знаешь, пап… Сколько бы мы ни ссорились, я никогда не забывал, сколько сил и лет вы с мамой в меня вложили. Так пусть эта квартира станет моей благодарностью. Я отдаю её вам без сожаления. Но взамен… я хочу надолго остаться в одиночестве. Слова прозвучали на удивление ровно и тихо, однако от этого не стали менее ранящими. Для родителей они означали лишь одно — окончательный разрыв, и больнее всего задели Марию, которая буквально ощущала, как рвётся последняя, едва видимая нить, ещё связывавшая их с сыном. — Юра… ты действительно считаешь, что это выход? — спросила она, не в силах поднять голову. — Так просто… взять и вычеркнуть нас из своей жизни? Даже… заплатив за это такой ценой? Взгляд, который Юрий бросил на мать, был усталым, но в его глубине на мгновение дрогнула нежность. — Поверь, мам… это единственный способ не растерзать друг друга. Мы уже давно мучаемся, пытаясь сохранить то, чего нет. Мы перестали быть семьёй, а теперь… нам нужна пауза, чтобы наши раны смогли затянуться. Я предлагаю решение, которое вполне устроит всех. Вы получаете квартиру — но уже не по воле деда, а по моей. А я наконец смогу собрать себя по кусочкам. И уж лучше жить врозь, но с миром, чем вместе, но с ненавистью. Эти слова дались ему труднее всех предыдущих, и, хоть в них и была своя мудрость, каждый в комнате почувствовал: на глазах только что распалась та самая семья, что уже давно держалась лишь на силе привычки. От охватившего её бессилия плечи Марии задрожали, и, спрятав заплаканное лицо в ладонях, она причинила сыну тем самым самую пронзительную боль. А нотариус, до этого момента безучастно обмахивавшийся блокнотом в попытке справиться с духотой, наконец увидел возможность тактично вмешаться. — Позвольте уточнить, господа… если я верно понял ситуацию, то вскоре мы приступим к оформлению дополнительного документа. А именно — к договору дарения другой квартиры, собственником которой является Плисецкий Юрий Андреевич. Верно? Взгляд Андрея прошёлся по комнате, по безвкусному дивану, по потухшему взору сына, по содрогающимся от рыданий плечам жены — и до мужчины вдруг дошла вся необратимость происходящего. — Видимо, да.

***

Казалось, он сделал всё правильно: разорвал болезненные связи, освободился от своего имущества, передав его родителям, и перебрался обратно в дедовскую квартиру, как и планировал. Он верил, что здесь, в родных стенах, одиночество станет лекарством, и что, оставшись наедине с собой, он постепенно исцелит свои раны. Но облегчение, на которое он подсознательно надеялся, так и не пришло. И что хуже всего — винить в этом было уже некого. Чаще всего выходит так, что самые изощрённые пытки для разума человек изобретает себе сам, примеряя на себя и личину палача, и венец жертвы. А в случае Юрия, он, как и миллионы других, раздавленных проблемами, оказался в западне собственного сознания, в ловушке, устроенной им же самим. Теперь его стали преследовать сны, в которых он вечно от чего-то бежал. Один и тот же сюжет повторялся ночь за ночью: он спускался вниз по бесконечной лестнице, и с каждым шагом темнота сгущалась, поглощая его, затягивала, как на дно глубокого, холодного океана. В этой мгле ему нередко чудились обрывки родных голосов, а сам он напрягал зрение в тщетных поисках света. Его руки шарили в пустоте, пытаясь найти хоть какую-то опору, но никогда не находили стену, к которой можно было бы прислониться. Ирония заключалась в том, что даже во сне ему приходилось противостоять всем трудностям в одиночку. Даже там он учился быть сильным, в то время как душа его сжималась до размеров испуганного ребёнка, потерявшего самое дорогое. — Юрка, ты слышишь меня? — Дедушка… Это ты? Где ты?.. — Я рядом. Всегда с тобой рядом, даже если далеко. — Нет… Не уходи, пожалуйста… Останься. Мне тяжело без тебя. Он снова и снова звал тех, в ком так нуждался, оставаясь тем самым круглым сиротой, у которого никого не осталось. Он всё равно был один в этом мире. И снова погружался во тьму, сжимаясь от слёз и боли. А когда реальность грубо выдёргивала его назойливым звонком будильника, он просыпался в холодному поту, ещё не очнувшись от кошмаров, и понимал: жизнь идёт своим чередом. Он садился на кровати, медленно оглядывал знакомые стены и невольно прислушивался к тишине вокруг. Почему-то ему всё ещё чудился тихий скрип кресла-качалки, даже казалось, что вот-вот коснётся его щеки шершавая, тёплая ладонь, прямо как в детстве. Но квартира навсегда осталась без своего прежнего хозяина, и теперь лишь Юрию предстояло стать её хранителем. Порой он задавался вопросом: почему же дед завещал жильё именно ему, обойдя собственного сына? И тогда в голове рождалась горькая догадка: старик, должно быть, слишком хорошо знал характер Андрея, и так же хорошо понимал, что Юрий ни за что не расстанется с этим домом. Решение выглядело одновременно мудрым и безжалостным, и всё же дед не ошибся — именно Юрий стал тем, кто сберёг о нём память. Каждое утро Юрий медленно обходил комнаты, и воспоминания о прошлом сжимали ему горло. Там, в углу стояли его кубки, в смутных отражениях которых угадывался собственный силуэт. Чуть дальше висели медали, а их тихий перезвон разносился от малейшего движения воздуха. Глядя на эту коллекцию, Юрий понимал: несмотря ни на что, дед хранил каждое его достижение, начиная с самой первой золотой медали, той самой, что когда-то досталась юному спортсмену и стала началом его пути. С тяжестью на душе Юрий переходил в другую комнату, и взгляд его вновь натыкался на знакомый оранжевый свитер, оставшийся на спинке кресла. Когда-то его связали заботливые руки и подарили на шестнадцатилетие. Теперь этих рук не стало. И не будет больше того дня, что стоило бы праздновать. Юрий решил оставить свитер на месте — как напоминание, которого он не смел касаться, но и не мог убрать. Пусть останется единственным тёплым пятном среди этих серых стен. А все эти кубки, медали, награды и грамоты он уберёт в шкаф, подальше от глаз, чтобы ничто не напоминало, что здесь когда-то рос чемпион. Этого чемпиона больше не существовало. Остался лишь молодой человек, бессильный перед собственной жизнью, даже перед кошмарами, что преследовали его каждую ночь, без надежды на прекращение. Единственное, на что он ещё мог влиять, — на информацию, а точнее, на её отсутствие. Один за другим он покинул все социальные сети, прекратил любые публикации, понимая, что лишний шум и внимание были последним, в чём он нуждался сейчас. Хотя, как это ни парадоксально, за пределами этого замкнутого мира Юрия всё ещё ждали. После ухода из фигурного катания телефон не умолкал: спонсоры, продюсеры, рекламные агенты наперебой предлагали съёмки в телешоу, рекламных роликах, на обложках глянца. Звали на интервью и на подкасты — обсудить это «громкое решение». А поклонницы, ошеломлённые внезапным завершением карьеры, засыпали его сообщениями с одними и теми же раздражающими вопросами, в которых сквозило лишь жалкое любопытство. На что Юрий никогда не отвечал. Он знал, что посторонние люди зачастую безжалостны к чужому горю, а его собственная боль была слишком личной и хрупкой, чтобы выносить её на всеобщее обозрение. Конечно, о случившемся общественности могли рассказать родители или дальние родственники, однако никаких новостей не возникало, что подтверждало — никто не выносил сор из избы. Днём Юрий занимался привычными делами, стараясь заглушить навязчивый внутренний диалог, а с наступлением вечера отправлялся в клуб в надежде наконец забыться. Он вправду думал, что так станет легче, что он найдёт способ вылечить себя. Однако ни алкоголь, ни попытки завязать лёгкое знакомство не приносили покоя. Все его усилия разбивались о всё ту же дикую боль, которая пронзала его даже в те мгновения, когда он пытался расслабиться. Со временем справляться с этими эмоциями становилось только труднее. Он снова погружался в себя, переживал смерть дедушки, уход из спорта, разлад с самыми близкими, и бремя этих потерь наполняло его такой горечью, что он не знал, как теперь с ней совладать. И в один из таких дней, получив новую порцию боли, пережив очередной кошмар, Юрий Плисецкий — тот, что так долго боролся, работал, выжимал себя до предела, терпел, отдавал всего себя, держал всё под контролем, — просто не выдержал натиска собственных эмоций.

***

Когда солнце утонуло в багровых красках заката, Юрий решительно направился к спортивному комплексу, где когда-то проходили его тренировки. С собой он предусмотрительно захватил коньки, чтобы не пользоваться теми, что предлагали напрокат. Поскольку Юрий был хорошо знаком со здешним персоналом, ему не составило особого труда выпросить разрешение остаться на льду допоздна. Все и так знали, что этот фигурист раньше подолгу задерживался на катке, отрабатывая элементы до самого закрытия, а значит, ничего подозрительного в его просьбе быть не могло. Даже тот факт, что Юрий официально покинул большой спорт, особо никого не смущал. Мало ли, возможно, он просто хочет поддерживать себя в форме после отставки, — так, вероятно, думали они, пропуская его на знакомый лёд. Но на сей раз их догадки оказались слишком далеки от истины. Когда каток окончательно опустел, Юрий ступил на лёд с последней надеждой — что боль утонет в ритме скольжения. Но первый же шаг пронзил его ледяным холодом, который шёл изнутри. Ничего не изменилось. Даже это — его последнее прибежище — не принесло облегчения. Всё, что оставалось, — лишь признать: он снова оказался здесь, на этом льду, что когда-то был и его пыткой, и его спасением. И что с этой самой секунды он больше не может выносить скрип собственных лезвий, не может воскресить в памяти того человека, которым был когда-то. До последнего он надеялся, что хоть искра любви к делу всей его жизни в нём тлеет. Но продолжать обманывать себя не имело смысла. Всё в нём, в Юрии Плисецком, бывшей звезде фигурного катания, угасло в тот миг, когда рухнул мир, даривший ему веру в мечту. Теперь мечта была мертва. А вместе с ней исчезла и часть его души, потерявшись во тьме, как в тех самых кошмарах, где он бесцельно блуждал по бесконечному лабиринту. В этот самый миг, в центре пустого катка, гнев, отчаяние и усталость сплелись в нём воедино, просочились в кровь, окутали разум, и Юрий, пытаясь справиться с этой болью, искал хоть какой-то выход. Озираясь по сторонам, он видел перед собой мираж: свет софитов, музыка, голоса репортёров, заполненные трибуны, и среди всех этих безликих людей были до боли знакомые, призрачные фигуры — мама, отец и дедушка. Последний, как когда-то давно, с улыбкой сжимал в руках того самого плюшевого тигра, а сам Юрий даже забыл, что игрушка осталась в его старой квартире, теперь принадлежащей родителям. Но это уже не имело значения. Ничего не имело значения. Было важно только то, что сейчас его охватила такая ярость, что, казалось, она во стократ превосходила бешенство любого разъярённого зверя, сметая всё на своём пути. С этой секунды разум отказывался управлять им, а ответственность, которую Юрий всегда нёс за каждый свой шаг, растаяла в воздухе. Он просто потерялся в вихре собственных эмоций. Он был обречён. Безнадёжно, бесповоротно обречён. И эта жгучая, пульсирующая мысль разом вытеснила все надежды, что он способен ещё что-то удержать. Сам момент, когда он снял конёк, стёрся из памяти. Осталось лишь ощущение дрожи в руке да отражение в стекле, призрачное и неуловимое, точь-в-точь как всё, что он когда-то называл своей жизнью. Он решился. И через секунду, оскалившись, стремительно занёс руку для броска. Его рука запустила конёк в стекло с такой силой, что лезвие, отскочив, оставило за собой оглушительно громкий, предательский звук, на который обязательно кто-то сбежится и устроит скандал. Но сейчас Юрия это нисколько не заботило. Он лишь смотрел вперед, всё ещё чувствуя дрожь в руке, и наблюдал, как некогда цельный мир, отражавшийся в стекле, теперь распался на множество разрозненных фрагментов, а его собственный полупрозрачный образ исказился, будто изуродованный шрамами. Не прошло и минуты, как что-то в его стойкости надломилось, подкосило ослабшие ноги, увлекая вниз когда-то сильное и выносливое тело. Теперь он стоял на четвереньках, чувствуя лёд под пальцами, и никак не мог преодолеть тяжесть боли, приковавшей его к этой до безумия ненавистной поверхности. Он не понимал, что натворил, да и вообще уже ничего не соображал, утопая в оглушительном шуме собственной крови. И вдруг сквозь этот гул до него донеслись отдалённые крики, почти граничащие с истеричным воплем: — Эй! Потрудитесь объяснить, что здесь происходит?! Что со стеклом? Вы вообще понимаете, что творите? Он слышал этот грозный окрик и смутно догадывался, что это охранник. Но даже пойманный с поличным, он не пытался прийти в себя. Застыв в сгорбленной позе и глядя на свои покрасневшие от холода руки, он чувствовал, как его закрутило, словно в водовороте, а боль, что всегда преследовала его по пятам, накрыла не только разум, но и всё тело. А этот голос, чёрт бы его побрал, не умолкал: — Да вы с ума сошли! Вы хоть представляете, сколько стоит эта ограда?! Но внезапно, вслед за этими криками, все звуки вокруг спутались и исказились. Юрий почувствовал, как что-то необъяснимое сомкнуло вокруг него кольцо, да так стремительно, что он не успел сделать и вдоха. Ясно было одно: его сознание медленно блокировалось. Нет. Он не хотел. Не хотел терять сознание, всеми силами противился этому, но уже не находил способа себя спасти. Уж лучше бы он закричал, потому что молчание только намного сильнее бьёт по ушам. Но невозможно кричать сквозь сведённое бессилием горло. И потому всё, что он мог произнести, сводилось к одному: — Уйдите. Его взгляд, пустой и отсутствующий, застыл на покрасневших руках, упиравшихся в обжигающий лёд. А потом внутри всё резко сжалось в мучительном спазме. Он зажмурился, и в темноте внезапно всплыли старые образы, надвигаясь всё ближе и ближе, врываясь в память, заставляя судорожно ловить воздух. Вероятно, именно это пугающее состояние заставило человека, недавно кричавшего на него, сбавить гнев в голосе: — Вам… помощь нужна? Содрогаясь от накатившей волны холода, Юрий с усилием вырвал из себя одно слово: — Нет. И тогда произошло необратимое. Тело его опутали странные, невидимые провода, что пронизывали кожу, пропускали огненные импульсы, сковывали ноги и руки, сжимали глотку, вырывая конвульсивные вздрагивания. Под воздействием этих разрядов перед его глазами поплыли чёрные пятна, очертания мира расплывались, сливаясь в единое искажённое полотно, а раскрытый рот судорожно хватал рваные глотки воздуха. Его тело вышло из повиновения. Он задыхался, задыхался так сильно, будто тонул в воде, пока тьма всей своей тяжестью вновь наваливалась на него. Но он продолжал бороться с ней до конца, жадно глотал кислород, поглощал его с чудовищной яростью, захлёбывался им, уже не понимая, что происходит, куда его уносит и чем это закончится. Останься у него хоть капля самосознания, то он распознал бы в этом ужасе то, чего никогда не знал прежде — первую в жизни паническую атаку. Настолько пугающую, что этот страх заражал собой весь окружающий мир, включая и того самого охранника, чьи слова уже с большим трудом доходили до сознания Юрия. А потом, сквозь сгущающийся туман, он почувствовал чьё-то прикосновение к своему плечу, и чужой голос попытался порвать стену мрака: — Так, давай, сынок… Осторожно вставай. Потихоньку. На удивление, тело Юрия, словно по какому-то чуду, покорно подчинялось указаниям охранника, опиралось на поддерживающие руки, не имея никаких сил сопротивляться. Потом он смутно ощутил, как его усаживают на скамью, только это чувство было таким отдалённым, что, казалось, происходило во сне. И когда охранник снова что-то произнёс, Юрий уже не различал слов. Сидячее ли положение сохраняло его тело или падало, было неясно, так как непроглядное облако тьмы уже надвигалось на него сплошным фронтом, принимало в свои объятия, сковывая безжалостной, ледяной хваткой.

***

— Что ж, Юрий Андреевич, самое плохое уже позади, — спокойно сказал врач, помечая что-то у себя на планшете, — к вечеру посмотрим ЭКГ и кровь, и если показатели будут в норме, то завтра переведём вас в обычную палату, а послезавтра сможете спокойно поехать домой. Но только с условием, что обязательно приведёте в порядок свои нервы. Эмоциональный срыв у вас был слишком сильный. А вы, между прочим, ещё слишком молодой, чтобы подвергаться таким перегрузкам. Конечно, в вашем возрасте организм обладает ресурсами для восстановления, но им нужно помогать, а не мешать. Поэтому не растрачивайте ваше здоровье понапрасну. Оно у всех истекает рано или поздно, но в ваших силах продлить это время. Спиной ощущая прохладную твёрдость больничной койки, Юрий, даже не повернув голову к врачу, медленно кивнул. Этого было достаточно, чтобы показать — он услышал эти слова, принял к сведению и таким образом дал сигнал, чтобы его пока оставили в покое. Говорить ему сейчас не хотелось совершенно, и врач, прочитав это по его позе, лишь молча поставил поднос с завтраком на прикроватном столике и вышел из палаты. Когда дверь закрылась и комнату окутала тишина, Юрий с усилием перевёл дыхание. Хотелось усмехнуться от слов наивного врача, но мышцы лица больше его не слушались. Худшее уже позади? Враньё. Он уже не мог заставлять себя верить в эти обнадёживающие сказки. Да, всё было кончено, спорить не о чем. Однако звук раскалывающегося стекла так и не растаял в его сознании, лишь настойчиво возвращался эхом, напоминая, что самое страшное происходит с Юрием до сих пор. А смерть деда стала всего-навсего первой упавшей костяшкой в этом домино, вызвав череду разрушений. Была какая-то горькая ирония в том, что все его личные катастрофы разразились именно в этом апреле, который, словно в насмешку, застыл во времени. Всего несколько недель назад он навещал в больнице ещё живого деда, а теперь лежал здесь сам, молодой, полный сил, с, казалось бы, целой жизнью впереди. Но теперь внутри он чувствовал себя древним и бессильным, раскрошившимся на тысячи острых, режущих осколков. И если он и впрямь сошёл с ума, если причина его пребывания здесь — нервный срыв, то уж лучше бы его определили в психиатрическую лечебницу. По крайней мере, там он был бы на своём месте, а не здесь, в этом тихом стационаре. Даже письмо от администрации, пусть и выдержанное в сухих, канцелярских выражениях, не оставляло никаких сомнений — своё наказание он получил по заслугам.       Уважаемый Юрий Андреевич!       Администрация спортивного комплекса уведомляет Вас о происшествии, которое произошло вечером 29 апреля на ледовой арене.       В результате неосторожных действий была повреждена стеклянная секция ограждения. По итогам внутреннего осмотра составлен акт, согласно которому сумма материального ущерба составляет […].       Просим Вас рассмотреть возможность добровольного возмещения указанной суммы в установленный срок. После поступления оплаты инцидент будет считаться урегулированным и дальнейшего разбирательства не потребуется.       После возмещения ущерба инцидент будет считаться урегулированным на уровне администрации комплекса.       Благодарим за понимание и рассчитываем на конструктивное решение вопроса. Перечитывать сообщение Юрий не стал, потому что чувствовал — каждое слово из письма будто выжгли раскалённым железом прямо на его коже. Может быть, сотрудники спорткомплекса всё-таки не сдержат обещание и распространят эту информацию, а СМИ с готовностью подхватят. А может, это дело удастся замять и никто об этом не узнает. Но этого он не мог предугадать. С этой поры будущее для него превратилось в сплошной туман, за которым не видно ничего, и только неизвестность отныне сопровождала его туда. Только, как бы там ни было, он уже закрылся от внешнего мира. Он добровольно провалился в эту бездну, и теперь будет долго плавать в запустении, как в немом и бесконечном космосе, не зная, когда вернётся назад. Но даже сейчас, отрекаясь от себя прошлого, он не чувствовал никакого облегчения. Боль по-прежнему обвивалась вокруг него, как опасная, ядовитая змея, готовясь к новому укусу. Ах, если бы можно было одним движением погасить всё — щёлкнуть выключателем и окутать комнату памяти беспросветной тьмой… Если бы. Но Юрий не знал, как это сделать, слишком уж он запутался в паутине воспоминаний и горя, которые не оставляли никакого просвета. Или… выход оттуда всё-таки был? И тут его осенило — он вспомнил, что когда-то говорил ему Вячеслав: — Я читал, что некоторые, перерабатывая, начинают так нервничать, что рвут на себе волосы или постоянно дёргают резинку на запястье — лишь бы сохранить иллюзию контроля. И тебе такое не нужно, понимаешь? Конечно, понимал, что не нужно. Конечно, осознавал, что с его выдержкой можно было преодолеть любые преграды. Но тот человек остался в прошлом. А нынешний, перемалывая в себе эти мысли, ощутил, как в душе что-то надламывается. И вдруг его взгляд, словно помимо воли, упал на кисть руки, пробежался по пальцам, по линиям, начертанным на ладони… и остановился на запястье. Пальцы, тоже минуя доводы разума, сами нашли в волосах резинку, сорвали её, высвободив пряди, затем, натянув эластичный круг, туго обвили им запястье и… Щёлк. По коже пробежала короткая, обжигающая волна боли. Юрий зашипел сквозь зубы от новой, неприятной вспышки и тут же инстинктивно погладил воспалённую кожу. Но уже через минуту он осознал, что боль эта была физическая, отпускающая, облегчающая, наконец-то не ментальная, а реальная и простая. И весь груз, что он тащил слишком долго, наконец рухнул с его плеч, сброшенный коротким щелчком по коже. Больно, мгновенно… и, на удивление, действенно. Значит, этот способ станет для него секретным спасительным механизмом, который он приведёт в действие, когда эмоции начнут разрывать изнутри. Стало быть, это и есть его новый путь. В тот судьбоносный апрельский день, когда за окном шёл снег, перекрывая своим резким холодом рождение цветов, оседая на уже едва пробившуюся зелень, заполняя собой улицы, затягивая небо серым, Юрий Плисецкий принял решение окончательно сдаться. Сложить оружие и позволить прежнему себе уйти.