Время и Стекло

Вместо воды — дождь. Он нас с тобой никогда не оставит. Я убегу прочь, Чтобы ты вновь не наткнулась на камень. Сердце луны — ночь, Что навсегда останется с нами. Я сохраню то… То, что нельзя будет тронуть руками.

Джизус — То, что нельзя тронуть руками

Несколькими месяцами ранее

За день до отъезда на петербургские сборы комната Тани превратилась в настоящее поле боя, где сам чёрт ногу сломит, а стратегической целью было умудриться впихнуть в раскрытый пластиковый панцирь чемодана добрую половину личных вещей. Спортивные костюмы, термобельё, чехлы для коньков, увесистая аптечка и прочее по списку перекочёвывали с разобранной кровати вниз, воздух буквально сгустился от предстартового мандража, пока в стороне от суеты, за столом перед светящимся экраном ноутбука, сидела Елена. Поиск временного жилья для дочери в северной столице оказался задачей не из лёгких — цены кусались, а бюджет был строго ограничен. Но внезапно, посреди скитаний от объявления к объявлению, женщина замерла, её пальцы остановились на тачпаде, а по лицу скользнула странная, тревожная тень. И, к сожалению, от Тани эта реакция не успела укрыться так быстро, как самой Елене того хотелось. — Мама, ну что там, есть какие-то новости? — поинтересовалась девушка, оставляя на время утрамбовку свитеров и подходя к столу, чтобы, склонившись над плечом матери, вглядеться в экран. — Ого, а это действительно стоящий вариант! — с оживлением воскликнула она, разглядывая на фотографиях скромную, но ухоженную комнату. — От метро до Ледового дворца — рукой подать, да и цена более чем подходящая. Именно то, что нужно. Меня такой вариант вполне устраивает. А тебя, мам?.. Она перевела взгляд на Елену, будучи уверенной, что та сейчас одобрительно кивнёт, однако улыбка девушки тут же угасла: в ответ на вопрос женщина лишь молча и как-то отстранённо отвернулась. — Устраивает, доченька. Конечно, устраивает, но… я бы, наверное, поискала ещё варианты, а их, сама знаешь, немало… Не стоит так сразу цепляться за первое попавшееся. Возможно, мы сможем найти что-то более светлое, в другом районе, подальше от центральных улиц и… — Думаешь, тут есть какой-то подвох? — уловив малейшее колебание матери, Таня напряглась и сама прокрутила колёсико мышки, открывая профиль хозяина. — Ну, смотри, вроде всё нормально: арендодатель проверенный, отзывы только положительные, рейтинг высокий, никаких дополнительных комиссий. Или… ты что-то знаешь об этом месте? — Нет-нет, я впервые вижу это объявление… просто… — Елена судорожно выдохнула и, резко выпрямившись, принудила себя вновь сфокусировать взгляд на мониторе, чтобы создать видимость активного поиска. — Я хотела получше изучить другие предложения, но… раз этот адрес тебе так подходит… и если цена самая лучшая… — она запнулась на мгновение, пряча подрагивающие пальцы на коленях под столом, — тогда давай сразу условимся, Танюш: ты будешь общаться с хозяином сама, хорошо? И звонить, и улаживать все детали. Ты у меня девочка уже взрослая, уверена, без труда сможешь обо всём договориться. — О чём речь, мам? Прямо сейчас и позвоню ему, — с усмешкой отозвалась Таня, чмокнув женщину в висок, и, не теряя ни минуты, выудила телефон из кармана худи. — Вот начну ещё сама на жизнь зарабатывать, и тогда вообще стану полноценной взрослой. — Ничего, ещё успеешь, тебе-то восемнадцать только на днях исполнилось, — слабо улыбнулась женщина, потирая лоб, но дальше говорить не стала. Прямо сейчас по внезапно притихшей комнате стали проноситься монотонные гудки, от которых сердце Елены на миг забыло о своём ритме, прекратив биться. А потом ударило с такой силой, что заложило уши. — Алло, здравствуйте, Иван? — заговорила дочь уверенным, деловым тоном, расхаживая из угла в угол и автоматически перешагивая через разбросанные вещи. — Очень приятно, меня зовут Татьяна. Я звоню по поводу объявления. Скажите, комната ещё свободна? Отлично. Да, планирую снять на короткий срок, но с возможностью продления, если обстоятельства изменятся. Наличными? Хорошо, спасибо, что предупредили. Когда я приеду? Через пару дней. Да, договорились. Я сохраню ваш контакт. И вам всего доброго! — Закончив разговор, она с довольной улыбкой повернулась к матери и торжествующе взмахнула телефоном. — Ну как? Первый шаг в самостоятельную жизнь только что был сделан. Я прям даже горжусь собой, если честно. — Ну что ж… хорошо, Танюш, — тихо произнесла женщина, опираясь локтем о край стола и подперев голову ладонью, пока сердце в груди продолжало выстукивать неровный ритм. — Если это твой выбор… значит, так тому и быть. После её слов Таня вернулась к постели и продолжила укладывать экипировку в чемодан, однако прежний энтузиазм, с которым она совсем недавно перебирала вещи, заметно поугас. Теперь девушка то и дело бросала украдкой взгляды на Елену, застывшую за ноутбуком, и никак не могла взять в толк причину такой внезапной перемены — отчего мать, ещё минуту назад казавшаяся спокойной, вдруг стала мрачнее грозовой тучи. Может, и вправду просто переутомилась от долгих поисков жилья перед отъездом… Ведь найти иное, более правдоподобное объяснение было бы куда сложнее.

***

Настоящее время

— Мне кажется… Елена продолжает что-то скрывать от тебя до сих пор. И даже если она рассказала тебе всю историю, это далеко не гарантия, что всё ею сказанное — правда. Особенно когда речь идёт о таком известном человеке, как Виктор… Застывшие от первоначального потрясения шестерёнки в её памяти вздрогнули и, издав внутренний скрежет, тяжело провернулись, цепляясь друг за друга зубцами. Посыпались искры, застонали пружины, но колесо пошло. И теперь для Тани вдруг стало всё объяснимо — до мельчайших, самых неприметных подробностей. Почему мама вела себя так странно, предлагая другие варианты, когда Таня остановилась на жилье у Ивана. Почему всякий раз, стоило Тане, уже перешедшей в резерв, позвать её на выходные в Петербург, мама находила бесчисленные отговорки, ссылаясь на невозможность приезда, на нехватку времени, на внезапные недомогания. Почему их путешествия из провинции в мегаполис за все минувшие годы можно было пересчитать по пальцам, словно этот город был заражён чумой. Почему Елена навсегда закрыла тему своей молодости, как бы девушка её ни расспрашивала, и всегда учила Таню не обременять себя, не оглядываться в прошлое, называя его «лишней информацией». Почему даже болезненное признание об отце обросло ещё большим количеством недомолвок. Почему мама, когда-то певшая маленькой Тане свои собственные песни под тихий, убаюкивающий перебор гитары, затем и вовсе надолго замолчала, оставив инструмент пылиться в дальнем углу спальни. Почему мама… всё это время врала. — Обычная молодость… Ничего особенного. Я просто училась… Ходила по кафе с подругами, иногда посещала музеи. Всё как у всех. Даже не знаю, что можно рассказать… Смешок тихо слетает с губ, без следа растворяясь в вечернем воздухе. А ведь и правда — ничего особенного. Ничего особенного в том, что их случайное знакомство с Виктором в библиотеке, украденные у времени тайные свидания и внезапный разрыв, якобы продиктованный плотным тренировочным графиком фигуриста и не имеющий никакой скрытой подоплёки… оказались не более чем ложью. Маленькой, но такой огромной ложью, за фасадом которой скрывался лишь голый каркас реальности. Но ведь… если ей самой ничего не стоило так долго скрывать свою правду, то почему мама не могла поступить точно так же, подсунув Тане лишь удобную, приглаженную версию прошлого? Теперь ясно, откуда взялась эта въевшаяся привычка лгать всему миру — она просто передалась ей по наследству. — Даже если я и знаю имя… автора вам лучше оставить в покое. Не думаю, что е… ему… не думаю, что ему захочется погружаться в эту историю спустя столько лет. Ей. Иван хотел сказать именно «ей». Таня больше в этом не сомневалась. А ещё — какой сюрприз — стало понятно собственное, подсознательное тяготение к этой рок-композиции, на долгие годы заброшенной в архив. Странным образом полюбившаяся песня, подозрительно узнаваемый авторский почерк — предпоследние недостающие кусочки пазла в этой истории. Последний же — колыбельная, исполненная Иваном на сцене. Сливающая воедино два мира, один из которых — сияющая ледовая арена, а другой — пышущее огнём нутро рок-клуба. — Да, мы все вместе работали над аранжировками, дополняли звучание, делали его плотнее и интереснее… но начало этих песен, их сердцевина — всегда будут стоять за одним человеком. — Тянет? Неудивительно, что тянет… мы ведь тогда очень долго корпели над этой композицией, вкладывали в неё по частице себя. Только вот, как мне теперь кажется, перестарались. Так сильно вложились в этот проект, что потом… уже просто стало тошно от него. Настолько тошно, что в итоге Виктор остался ни с чем, устная договорённость о сотрудничестве полетела в труху, группа вдруг наложила вето на работу с чемпионом, в последний момент подставляя его, отказываясь от денег, от славы, от шанса заявить о себе на весь мир… И в самом эпицентре всего этого урагана была она. Её мама. Тысячу раз сознание повторяло родное слово, казавшееся теперь и ядом, и болью, заполнявшее собой всё пространство, за которым не было ничего… ничего особенного. Так, пустяки. Всего лишь сделанный выбор — взять красную таблетку, проглотить её в один приём и посмотреть в глаза правде, от которой она так долго отгораживалась. А потом — понять, что песенка спета, как бы двусмысленно это ни звучало. Спета. Спета. Спета… Затерявшись в лабиринтах собственной памяти, Таня упустила тот миг, когда её дыхание полностью выровнялось, каким образом она поднялась с асфальта и как именно очутилась здесь, в полумраке сквера по соседству с баром, чья неоновая красная вывеска тонула в переплетении густых ветвей деревьев. Реальность возвращалась к девушке теперь лишь обрывками физических ощущений. Краем замутнённого сознания она улавливала, как щека прижимается к плотной коже куртки, как сильные руки крепко, но бережно удерживают её за плечи, как макушка ощущает мягкое прикосновение чужого подбородка, а сквозь пустоту пробивается тихий шёпот Юрия: — Тань… как ты себя чувствуешь?.. Тань… ты слышишь меня? Голос нежно обволакивал каждый слог её имени, повторял их снова и снова, укутывал, погружая в тишину и безмятежность. И убедить себя в том, что это не возвращает её к жизни, было бы попросту невозможно. — Слышу… — выдохнула Таня, пряча лицо у него на груди и даже не пытаясь поднять голову. — Просто… я не знаю… не знаю, как со всем этим быть. У меня в голове… сплошной вакуум. — Я догадался, — чуть улыбнулся Юрий, тёплым дыханием обдавая ухо девушки. — Хотя… если честно, я и сам понятия не имею, что теперь делать… в такой ситуации. Ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы спрятать собственный шок, оказавшийся ничуть не слабее Таниного, и позволить ей просто опереться на него в эту тяжёлую минуту. Судя по тому, как мелко дрожала девушка в его объятиях, напряжение не спало полностью, кризис был далёк от завершения. В любую секунду, несмотря на постепенное успокоение, она могла вновь сорваться в эмоциональную пропасть, и мужчина, не до конца понимая причин, ощущал себя обязанным удержать её на краю. В какой-то момент, действуя почти неосознанно, он скользнул ладонью вдоль рукава её куртки, намереваясь просто подхватить девушку за локоть, но вдруг опустился чуть ниже и вместо ткани наткнулся на её холодные, продрогшие пальцы. Кожа к коже. Маленький, случайный, скользящий разряд тока в каких-то жалких миллиметрах, пронзивший обоих насквозь. Касание готово было вот-вот оборваться, исчезнуть, будто никогда и не случалось… но Таня, ведомая слепым поиском подмоги, слабо согнула пальцы, цепляясь за его тепло и не позволяя ему отстраниться. Уловив этот робкий, беззащитный порыв, Юрий ощутил, как на мгновение замирает его собственное сердце, и вместо того, чтобы мягко высвободить руку, переплёл свои пальцы с её, надёжно замыкая их в замок. Он чувствовал — ей была критически необходима эта связь. Точно так же, как в своё время ему были необходимы её объятия, вытащившие его из нервного срыва. — Вот почему меня тянуло к этому миру… — горько усмехнулась Таня, крепче сжимая его руку. — К этой рок-музыке, к прокату Виктора, к самой атмосфере… Я просто шла к правде, сама того не зная. А теперь… я не могу остановить вопросы внутри меня… сотни вопросов… те, что я запрещала себе задавать всю жизнь… они больше не отпускают меня, Юра… Тихо обронённое последнее слово нежно коснулось его сознания, заставив мужчину снова дрогнуть в ответ, а затем бережно накрыть её затылок ладонью и прижать девушку к своей груди ещё теснее. Кажется, даже тогда, в самый разгар её недавней паники, когда приходилось касаться её лица, чтобы успокоить, он не был к ней настолько близко, как сейчас… — Рано или поздно это должно было случиться… — прошептал он ей в волосы, одновременно проводя рукой по растрёпанным чёрным прядям. — Но, поверь мне, главное сейчас — пережить этот момент… с болью, но пережить. Давай я поскорее отвезу тебя домой, чтобы ты отдохнула… Тебе это сейчас просто нео… — Только не домой, — порывистым выдохом вырвалось у Тани, с силой вцепившейся в его руку. — Я хочу… чтобы ты отвёз меня на вокзал. — З… зачем? — опешил Юрий, ощущая пальцами этот отчаянный, судорожный натиск. — Мне… нужно успеть на электричку, чтобы наконец-то поговорить с мамой… и наконец всё выяснить. Иначе… просто сойду с ума. Я не могу ждать до завтра. Пожалуйста, Юра… пожалуйста… Отдавая себе отчёт в том, насколько это безрассудно, Юрий попытался было напомнить, что время позднее и электричка прибудет на место лишь ближе к ночи, но вовремя осёкся. Он знал наверняка: как бы Таня ни была измотана, как бы ни держалась на ногах на одних лишь остатках воли, она всё равно уедет. Всё равно бросится наперекор здравому смыслу, твердящему, что утро вечера мудренее, и упрямо поплывёт против течения. Кому, как не ему, было знать, что её уже ничто не остановит. И, что куда важнее, кому, как не ему, понимать, отчего этот шаг нужно сделать именно сейчас, не дожидаясь рассвета. Окажись он сам на её месте, не раздумывая поступил бы точно так же, если бы на кону стояла правда о его собственной семье. А значит, лишить Таню права вернуться домой было бы сродни преступлению. Даже если ему с неохотой пришлось разомкнуть их сплетённые пальцы, позволив ветру проскользнуть в образовавшуюся между ними пустоту.

***

Фортуна оказалась к ним сегодня особенно благосклонна: им удалось домчать на мотоцикле как раз к отправлению электрички, которая вскоре, с шипением смокнув двери, тронулась и унесла Таню через ночную синь. Помутневшие стёкла уже покрылись россыпью дождевых капель, которые смазывали огни проносящихся мимо фонарей в зыбкий узор света и движения. Полупустой вагон покачивался на стыках, монотонный стук колёс вплетался в гул собственных мыслей, но, несмотря на стремительно растущее расстояние, девушка до сих пор ощущала объятия Юрия. Чувствовала тяжесть его руки поверх своей. Помнила, сжимала его ладонь в болезненном порыве. Прокручивала в голове его тихие слова, сказанные прежде, чем она выскочила на мокрую, блестящую в свете прожекторов платформу: «Только дай знать, когда доедешь, хорошо?». — Хорошо… — не понимая, зачем, тихо повторила Таня, когда электричка уже отмеряла тридцатую минуту её пути. Слева от неё, привалившись к сидению, дремал какой-то пожилой мужчина в намокшей куртке, в конце вагона двое подростков о чём-то вполголоса переговаривались, иногда срываясь на приглушённый смех, но для девушки все эти случайные попутчики давно превратились в блёклые декорации — они были здесь, и в то же время их не существовало. По-настоящему важным оставалось лишь то, что успел передать ей Юрий, когда мир зашатался вокруг неё и нужно было за что-то ухватиться. Пусть страх перед предстоящим разговором с матерью всё ещё сковывал грудь, поддержка мужчины действительно вдохнула в Таню необходимую силу. Более того — и это стоило признать — рядом с ним она всё чаще умудрялась извлекать скрытые резервы, даже когда была уверена, что они исчерпаны без остатка, когда не оставалось ни капли веры в себя. Ибо, как говорится, один в поле не воин. Но теперь, пока она была вновь наедине с собой, пока за окном мелькали лесные пейзажи родных мест, затерянных где-то неподалёку от финской границы, пока в стекле призраком отражалось собственное лицо, к ней пришло чёткое осознание: точка кипения достигнута. С неё довольно. Довольно этих воздушных замков, этого уютного, но душного кокона неведения — она уже по горло сыта и собственной, и материнской ложью, тянувшейся годами. В кои-то веки ей хотелось узнать своих родителей настоящими. Такими, какими она их никогда не знала, довольствуясь лишь обманчивыми образами, выстроенными для её же мнимого блага. И как бы преданно она ни любила волшебный образ Виктора, всю жизнь ведущий её за собой, как бы искренне она ни старалась уважать запертое прошлое матери, сегодня с этой красивой, но фальшивой сказкой ей придётся навсегда расстаться. Продираясь сквозь паутину страха, сквозь саднящий, ранящий до крови терновник внутреннего сопротивления, самой шагнуть за этот злосчастный Рубикон, что когда-то для себя начертила. И плевать, насколько неподъёмной окажется цена за добровольное уничтожение этих миражей. Всё равно больнее, чем сегодня, когда мир осыпался от осознания правды, дремавшей в старой колыбельной, уже никогда не будет. И она, Татьяна Клементьева, теперь готова была разрубить этот гордиев узел и пройти путь до самого конца. Чтобы наконец-то задать все мучившие её вопросы.

***

Мотор мерно урчал, сливаясь с шумом встречного ветра, а впереди, разрезая плотную ночную тьму, стелился острый конус света от одиночной фары. Возвращаясь с вокзала вдоль пустынной трассы, Юрий значительно снизил скорость, чтобы случайно не въехать на спортбайке в первый попавшийся столб. Риск потерять управление всегда возрастал, когда его сознание непроизвольно уходило в глубину мыслей, погружаясь, словно в тёмный океан, прямо к затонувшим кораблям прошлого — даже если это прошлое лично ему не принадлежало. Осознание того, что мать Тани — женщина, чья постоянная скрытность и без того вызывала массу вопросов, — была тем самым композитором, бесследно исчезнувшим после раскола группы и конфликта с Виктором, вызвало у Юрия противоречивые эмоции. Оно казалось одновременно ошеломляющим и на удивление закономерным. Ещё тогда, выслушав откровенный рассказ девушки о своём происхождении, он подсознательно уловил: за отчуждённостью её матери кроется нечто большее, какая-то ревностно охраняемая тайна. И теперь эти смутные подозрения обрели реальные очертания. Но самое важное — эта правда наконец-то проливала свет на то, как именно могли однажды пересечься судьбы Елены и Виктора. В отличие от первой, насквозь выдуманной версии событий, вторая выглядела куда более убедительной и куда больше походила на суровую, лишённую прикрас действительность. И всё-таки… даже такого удачного совпадения фактов пока не хватало, чтобы утверждать что-либо наверняка. К тому же, если верить рассказу Якова, конфликт Виктора с рок-группой оказался настолько разрушительным, что навсегда разделил их на предавших и пострадавших. Открытым оставался лишь вопрос о том, кто именно примерил на себя эти роли и какова была подлинная причина произошедшего. Поэтому для Юрия вывод напрашивался сам собой: чтобы собрать воедино осколки этой чужой семейной тайны, действовать нужно было немедленно, ковать пока что ещё горячее железо. А если быть предельно точным — вернуться в рок-бар, и как можно скорее. Разумеется, Таня ни о чём подобном его не просила, да и капать на мозги Ивану по второму кругу было затеей сомнительной. Но теперь, оказавшись участником этой мрачной головоломки, Юрий осознавал, что больше ни за что не пойдёт на попятную. А мотивы, толкавшие его вперёд… нет, пожалуй, в них он пока совсем не желал разбираться. И без того смешанных чувств внутри него было предостаточно. Как и прикосновений, оставшихся на пальцах… К тому моменту, как тяжелый мотоцикл замер в нескольких метрах от входа, «Старая Таверна» уже практически опустела. Задержавшись на пороге, Юрий заметил лишь пару припозднившихся мужчин в дальнем углу, неспешно допивающих заказанное на посошок. Большинство стульев уже покоились на столах ножками вверх, напоминая своеобразный частокол, на сцене громоздилась разобранная аппаратура, а за стойкой скучал одинокий бармен, небрежно закинув на плечо полотенце. Но, завидев уже знакомого гостя, он вдруг удивлённо присвистнул и отставил в сторону грязную кружку. — Опа. А мы уже закрываемся, командир. Поздновато ты спохватился. — Я не по этой части, — отозвался Юрий, стряхивая капли дождя с кожаных рукавов куртки. — Подскажи, Иван ещё здесь? Дело к нему есть, срочное. — А, ясно… на манеже всё те же, я так понимаю? — устало усмехнулся бармен, возвращаясь к протиранию посуды, и кивнул в направлении коридора. — Там он, у служебного входа. Накатил немного после концерта, сидит во дворе, струны перебирает. Похоже, накрыли какие-то вьетнамские флешбэки… После вашего визита с той девицей, между прочим. Мне вот всё любопытно… что же вы ему такого наговорили, что он решил выпить сразу после работы? Признаться, таким я его никогда не видел. Обычно он кремень… Невольное удивление проступило в чертах Юрия, отразилось во взгляде и вынудило погрузиться в короткое молчание. Раз уж Иван отреагировал на их появление до такой степени сильно… значит, в этой истории и впрямь попахивало жареным. — Вот именно поэтому я и хотел обсудить с ним всё заново, — вздохнул Юрий. — Чтобы, так сказать, расставить все точки над «ё» и не оказаться в разладе. — Походу, вас, спортсменов, хлебом не корми — дай обязательно что-нибудь обсудить, — нахмурился бармен, впрочем, не слишком усердствуя в попытках остановить визитёра. — Смотри, как бы тебе самому это боком не вышло. Ваня не очень любит, когда его о чём-то личном спрашивают. Проверено на опыте. Однако даже это предостережение не остановило Юрия, и он, кивнув бармену, решительно зашагал по коридору, вскоре оказавшись у распахнутой двери, ведущей во внутренний дворик. Иван сидел там, устроившись прямо на сложенных деревянных поддонах, и бездумно перебирал струны гитары, извлекая из неё какую-то простую мелодию. К счастью, разительного запаха перегара от него не исходило — мужчина выпил совсем немного, так как выглядел вполне вменяемым, и это подтверждала наполовину опустошённая маленькая бутылка, тускло поблёскивающая стеклом на кладке кирпичей. — О… Вот те раз… — случайно заметив краем глаза знакомый силуэт, Иван оборвал мелодию на полуноте и медленно обернулся. На его мрачном лице проступила усмешка, уголок губ пополз вверх. — Байкер-фигурист снова решил меня проведать… Хм… а где же твоя спутница? Испугалась моих песнопений? А то я ведь ещё тогда обратил внимание, что она пулей вылетела прямо посреди моего концерта. — Она уехала отдохнуть, слегка переутомилась, — приврал Юрий, пряча ладони в карманы и делая шаг вперёд, в тусклый круг света от уличной лампы. — Я же, как видишь, возвратился. И знаешь, мне почему-то кажется… тебе ещё есть чем поделиться. — Юрка… — тихо произнёс он, водружая гитару обратно на колени, — знаешь, что нужно делать, когда тебе что-то кажется?.. — Полагаю, креститься? — Именно. А ещё — забить и жить дальше. Но, я смотрю, ты точно не из таких. — Ну-ну… — с ухмылкой произнёс Юрий, игнорируя колкость и усаживаясь рядом на поддон. — Сам-то сейчас не очень похож на человека, который на всё забил. Иначе не сидел бы сейчас в одиночестве и не прикладывался бы к спиртному на ночь глядя. Иван одарил его взглядом исподлобья, но так и не успел произнести ни единой оправдательной фразы — стоящий на пороге бармен внезапно позвал своего начальника: — Вань, я на сегодня уже закончил. Касса сдана, в зале порядок, последние посетители разошлись. Мне тебя подождать, или сам тогда «Таверну» запрёшь? — Всё нормально, Паха, сам закрою, — бросил Иван, так и не оторвав взгляда от гитары и не прекращая монотонно щипать струны. — Давай, счастливо. Будь здоров, не кашляй. Встретимся завтра. — Ага… завтра, — неуверенно отозвался Павел, напоследок смерив его и Юрия подозрительным взглядом. Словно хотел что-то добавить, но передумал, махнув рукой. Даже когда торопливые шаги бармена окончательно затихли в сумраке подворотни, Иван не прекратил играть на акустике. Скорее всего, он одолжил гитару у выступавших сегодня музыкантов, пообещав вернуть её позже, — иначе с чего бы она всё ещё скрашивала его вечер? Но, по правде, сейчас это не имело никакого значения. Тихая музыка продолжала заполнять тесное пространство двора, незаметно погружая обоих мужчин в тягучую, необъяснимую тоску, только редкие капли дождя долбили по жестяному козырьку, отсчитывая минуты. И так продолжалось ровно до тех пор, пока Иван первым не оборвал меланхоличный поток резким аккордом, похожим на всхлип. — Знаешь… У меня отродясь такого не было, чтобы я выходил на сцену и пел давно забытые песни. Тем более… вот эти. Ещё и последний «Джек Дэниэлс» прикончил под конец смены… Словно и впрямь муха укусила, раз я решился на такое. — Просто до сегодняшнего дня тебе не попадались такие артефакты прошлого… — вдумчиво произнёс Юрий, не отвлекаясь от созерцания пасмурного неба над двором. — А мы, ко всему прочему, ещё и умудрились принести их тебе собственноручно. Все эти плоды ваших творческих разногласий. — Творческие разногласия… — повторил Иван, словно выплёвывая ругательство; рука на грифе заметно напряглась. — Если бы это и впрямь были творческие разногласия… наверное, я бы только порадовался. Хотя… для таких людей, как он, всё будет выглядеть лишь как обычные творческие разногласия. Ну а раз ты, как выяснилось, учился с ним у одного наставника… то, скорее всего, знаешь его повадки получше моего. — Определённо… — усмехнулся Юрий, скрещивая руки на груди и откидываясь на поддоны спиной. — Но всё же… вы могли бы продолжать работать группой, записывать альбомы, искать новых заказчиков, раз уж с Виктором ничего не вышло… Почему же тогда на нём свет клином сошёлся? — А ты, значит, так и не оставил попыток выведать у меня правду? — разочарованно вздохнул мужчина. — Скажи честно… зачем тебе всё это? Какой тебе вообще прок от этой истории? Понимая, что теперь он идёт по лезвию ножа, Юрий попытался выстроить ответ так, чтобы Иван ни о чём не догадался. Ведь подставить Таню в этой ситуации он хотел меньше всего. — На самом деле, — ответил он, сцепив пальцы в замок и опустив руки на колени, — лично для меня в этом нет никакой выгоды. Я не пытаюсь выведать чужие секреты из праздного любопытства. Но, возможно, в этой правде нуждаешься ты сам. Может быть, решившись рассказать эту историю, ты в итоге обретёшь гораздо большее… а кто-то другой… кхм… например, я… наконец услышав историю, найдёт ответы, которые так долго ищет. А может, и нет… может, всё останется как прежде. Но… если бы я собственными глазами не видел, насколько легче становится человеку от высказанной правды, то бы ни за что не завёл этот разговор. Хотя, должен признаться… после двух лет молчания я и сам только начал заново открываться людям. Казалось, тишина, повисшая после этих слов, намертво сковала дворик, вытеснив из него даже слабое дыхание ветра, в то время как сам Иван не проронил ни звука в ответ. Лишь его широкая ладонь медленно опустилась на деку гитары, наглухо гася вибрацию струн. Ещё секунда — и этот разговор умер бы, так и не начавшись. Ещё немного — и Юрию пришлось бы снова уйти ни с чем. И только когда он мысленно поставил крест на своей очередной попытке, собираясь подняться, как сквозь сумрак до него долетел тихий, утомлённый выдох: — Чувствую, завтра я буду очень сильно жалеть об этом…

***

Таня разом выскочила из вагона и, не глядя по сторонам, рванула к выходу в город. Рюкзак тяжело бил по лопаткам, лямка врезалась в плечо, но она не чувствовала ничего, ведомая лишь одной пульсирующей в висках мыслью: бежать. Бежать что есть сил домой, сквозь ночные, тускло освещённые провинциальные улочки; мимо исхоженных с детства мест; мимо бывшей школы, где на первом этаже ещё горел дежурный свет; через сонные кварталы частных домов, утопающих в деревьях. Бежать, пока из-под ботинок фонтаном разлетаются грязные брызги, капли колючего дождя жалят лицо, а намокшие пряди волос липнут к шее холодными змеями. Бежать, заставляя сердце колотиться о рёбра, а лёгкие — гореть от нехватки воздуха. Бежать, ежесекундно рискуя оступиться на выбоинах асфальта и в очередной раз повредить ногу. Бежать, не замечая, как от её безумного топота за соседской калиткой захлёбывается лаем цепная собака. Бежать, пока из тьмы не вынырнет знакомый дощатый забор, покрытый разводами старой краски, и не проступит тёмный, ещё не распустившийся силуэт куста сирени, прижавшегося к калитке. Бежать, пока с грохотом не распахнется дверь, со звоном ударившись о стену… и пока посреди тесного коридора она не столкнется лицом к лицу с матерью, наспех накинувшей хлопковую пижаму и встревоженно вышедшей на шум. — Т… Таня?.. — едва выдавила из себя женщина, шокировано глядя на то, как её дочь — насквозь промокшая, перепачканная и тяжело задыхающаяся после бега — опирается на колени, чтобы с хриплым свистом втянуть в себя спасительный кислород. — Господи, ты меня чуть до инфаркта не довела… Я уж подумала — всё, грабители посреди ночи в дом ломятся. А это, оказывается, ты… Но… почему так поздно? Почему без предупреждения? И что… что у тебя стряслось? — Прости, мам… — тяжело дыша, произнесла Таня и привалилась спиной к дверному косяку, чтобы удержаться на дрожащих ногах. — Прости… что не предупредила. Но… это важно. Капец как важно, раз я сорвалась и приехала… чтобы наконец-то поговорить с тобой. И как только последняя фраза растворилась в тишине дома, нарушаемой лишь мерным тиканьем ходиков на кухне, взгляд Елены, ещё секунду назад испуганный, внезапно переменился, покрывшись пеленой необъяснимой тревоги. — Поговорить? О чём, доченька? Мы же с тобой и так постоянно на связи, говорим каждую неделю… Ты ведь знаешь, что можешь поделиться со мной всем, что тебя тревожит. Совсем не обязательно было срываться с места и мчаться сюда за сотни километров… А если бы с тобой что-то случилось в дороге? Господи, ещё и посреди ночи… — В том-то и дело… — обронила Таня, стянула с плеч рюкзак и опустилась на стул, даже не подумав снять одежду, вода с которой каплями срывалась на пол и образовывала лужицу. — Если бы я попыталась заговорить об этом по телефону… ты бы снова технично ушла от темы. Как всегда. И тогда ровным счётом ничего бы не поменялось. Она не стала начинать диалог с чего-то нейтрального — адреналин, злоба и безысходность обрушились на неё такой волной, что тратить время на осторожные, издалека заходящие разговоры больше не осталось терпения. За все эти долгие годы она и так от них порядком устала. Но сегодня… пожалуй, устала так, как никогда в жизни. — Танюш… ты меня пугаешь, — прошептала Елена и присела на корточки перед дочерью, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Объясни мне, что случилось… А то, если честно… я пока с трудом понимаю всё, что ты сказала. Просьба матери послужила мгновенным сигналом к действиям — Таня хотела сразу что-то сказать, повинуясь порыву, продиктованному эмоциями. Но когда взгляд наткнулся на Елену, пытающуюся найти с ней контакт, внутри невольно сжалось сердце, пальцы нервно затряслись, а застарелый инстинкт — дать заднюю — вцепился в девушку клешнями, борясь в схватке с искренним желанием из этого плена наконец-то вырваться. И всё же, спустя минуту таких внутренних колебаний, жребий был безвозвратно брошен. — Как забавно… — тихо усмехнулась Таня, опустив глаза, — что теперь именно я понимаю всё без труда. Причём тогда, когда совсем этого понимания не ожидала. Когда… я отказывалась быть готовой к этому. А оно, представляешь, просто взяло и свалилось на меня разом… И архив, в котором затерялся неизданный прокат Виктора… И таинственная группа, когда-то работавшая с ним… И рок-музыка, показавшаяся мне до боли красивой… И анонимный композитор, который сначала отозвал все права, а затем и вовсе исчез… Но самое главное — «Старая Таверна», где сегодня я услышала колыбельную, под которую засыпала совсем крохой… Твою колыбельную. И её пел не кто иной, как Иван Дубровин, хозяин бара и мой арендодатель. Столько всего интересного, оказывается, скрывал от меня этот мир… не правда ли, мама? Она и сама не ожидала, что накопленное в ней схлынет так быстро — всё облеклось в предложения само собой, каждое слово дошло до своего адресата, точно дротики в мишень. Но наблюдать за тем, как Елена, широко распахнув глаза, поднимается на ноги и начинает медленно пятиться назад, будто перед ней находилась не родная дочь, а прокажённая, оказалось для Тани куда большим, чем просто реакцией. Этот жест стал истиной, которую мать больше не в силах была прятать. Даже от самой себя. Женщина отступала до тех пор, пока её лопатки с глухим стуком не уткнулись в дверцу шкафа, а потом… стала медленно спускаться спиной вниз, пока окончательно не осела на пол, обессиленная и раздавленная. Между ними пролегли всего несколько метров, но по ощущению это расстояние напоминало пропасть от одного края до другого. Стеной встала тишина, поглотившая даже дробь дождя по оконным стёклам; исчез узкий, тесный коридор, растворился весь родной мир, а вместе с ними бесследно исчезли прежние мать и дочь. На их месте остались лишь два человека, всю жизнь знавших друг друга ближе всех на свете и в то же время бесконечно, мучительно незнакомых. Их сковали минуты пустоты, наступившей так внезапно после Таниных слов, и понимание того, что уже ничего нельзя повернуть вспять. А злость внутри девушки, ещё недавно распалявшая её, раскалявшая добела, начала понемногу отступать, отдавая место ноющей боли. Боли от того, что отныне это была их общая, неприкрытая, честная реальность. — Ты знала… — дрожащим голосом проговорила Таня, не поднимая глаз от своих мокрых, перепачканных грязью ботинок, чувствуя, как с волос стекают капли, а пальцы впиваются в острые углы стула. — Ты знала, что жильё принадлежит Ивану, но даже не попыталась меня остановить, не настояла на другом варианте… потому что не хотела выдать того, что когда-то была с ним знакома. Ты боялась, что я начну задавать вопросы, ты боялась личной встречи с Иваном… ведь она могла в один миг вскрыть все карты, которые ты так старательно от меня прятала. Но, судя по всему, ты не знала одного… что теперь он владелец бара, где вы когда-то вместе выступали. Иначе ты сделала бы всё возможное, чтобы я никогда в жизни не снимала у него комнату, чтобы я ни за что не узнала… кем ты была на самом деле. Когда речь оборвалась, Таня с трудом подняла голову и попыталась перехватить взгляд матери, но та старательно его отводила в сторону, прижимаясь спиной к шкафу и медленно, с каким-то напряжённым отчаянием массируя пальцами виски. Прежний образ заботливой мамы, окружённый нежным ореолом, больше не пытался выпячиваться на передний план, не пытался заслонить собой истинную личность. Перед ней осталась только женщина, сидящая на полу и уже совершенно не понимающая, какие слова теперь вообще можно произнести в ответ, как оправдаться, куда спрятаться. И, должно быть, прямо сейчас шипы вскрывшейся правды глубоко вонзались наконечниками в её собственную кожу. Игла за иглой, укол за уколом. — Но… откуда… — с трудом проглотив вставший поперёк горла ком, выдавила Елена. — Откуда тебе известно всё остальное? Этот архив, программа, музыка, конфликт… Господи… Я же была уверена, что всё это похоронено и никогда не вернётся… — Всё банально, мам… всё, на самом деле, до смешного банально. Меня просто закрепили за наставником, который когда-то учился с Виктором в одной группе… Я сама узнала об этом совсем недавно, а потом… всё пошло как по накатанной, одно открытие цеплялось за другое. Долго рассказывать, но сейчас это не самое важное. Сейчас я не могу понять лишь одного… почему ты так долго оберегала меня от всего этого? Почему ты считала, что я не смогу принять твою настоящую историю? Почему научила меня не искать чужую правду, а свою — скрывать от других? Почему, мам… ну почему? Вместо ответа Елена лишь ссутулилась, будто от неотвратимого удара и низко опустила голову, уткнувшись лицом в скрещенные на коленях руки. Чёрные, длинные волосы упали вперёд, закрывая лицо, тонкие плечи мелко подрагивали при каждом рваном вдохе, и, казалось, женщине потребовалась целая вечность, чтобы набраться сил для неизбежного откровения. — Потому что… я не хотела никаких перемен. Если бы я рассказала тебе всё, как есть, ещё тогда… мне пришлось бы снова становиться частью той истории, вспоминать, корить себя за случившееся… и видеть, как в тебе умирает любовь к фигурному катанию, умирает любовь ко мне… и к нему тоже. Я не хотела, чтобы ты считала себя последствием некрасивой истории… не хотела, чтобы твоя жизнь стала сложнее из-за этой правды… Но… если теперь ты всё это знаешь… то, наверное, уже ненавидишь меня. А я… справедливо этого заслуживаю… Услышав, как со стороны матери доносятся сдавленные звуки плача, Таня ощутила острейший укол в груди, резко подалась вперёд и, опустившись на колени, порывисто заключила Елену в объятия, несмотря на мокрую куртку. — Не говори так больше, слышишь? Не смей. Даже сейчас, когда я злилась, то ни на секунду не переставала тебя любить… я бы и не подумала от тебя отдалиться, мамочка, родная моя… Просто мне уже стало невыносимо жить именно так — в молчании, во лжи, в подавлении себя, своих вопросов, своего интереса к миру… мне давно хотелось разорвать этот дурацкий замкнутый круг, только я не знала, как это сделать… но оно наконец-то случилось. Стоило Тане замолчать, продолжая крепко удерживать маму в объятиях, как Елена судорожно выдохнула и, потеряв оставшийся контроль, уронила голову на плечо дочери, спрятала заплаканное лицо в складках её куртки. Непрекращающиеся, беззвучные слёзы мгновенно впитывались в холодную ткань, дрожащие руки в ответ отчаянно и бережно обвили плечи девушки, а с побелевших губ срывалось надломленное: — Прости меня, Танечка… пожалуйста, прости.

***

Оставив за спиной сырость двора и переступив порог притихшего заведения вслед за Иваном, Юрий неожиданно осознал, сколько скрытого покоя может таить в себе обычно шумное место, когда его покидают последние гости. Ещё пару часов назад здесь яблоку негде было упасть, смешивались голоса и звенели бокалы, а теперь пространство казалось вымершим, погруженным в обволакивающую дремоту. Над полированным деревом стойки разливался тёплый, янтарный свет; мерный, убаюкивающий гул холодильника невольно усыплял слух, а терпкий запах алкоголя почти выветрился в ночной прохладе, ворвавшейся в распахнутую дверь. Единственным напоминанием о выпитом оставался лёгкий, но стойкий шлейф, исходивший от самого хозяина. Пока Иван всё ещё оставался подшофе, судя по неуверенной походке, однако этого было недостаточно, чтобы осуждать его или тем более упрекать в непрофессионализме. Если человек позволяет себе подобную слабость впервые за долгие годы, имея на то более чем вескую причину, — значит, это была вынужденная мера. Кто знает, насколько невыносимо было Ивану в те секунды, когда жизнь, словно в насмешку, преподнесла ему живое, дышащее напоминание о его далёкой юности. Тем более — вот так, внезапно. — Хм, ну что же… — откашлялся он, удобнее перехватил гитару за гриф и одним пружинистым движением поднялся на помост, оказавшись на уровень выше своего единственного слушателя. — Раз уж такое дело… ты ведь не станешь возражать, если я буду вещать отсюда, в самой привычной для себя манере? Тут как-то сподручнее душу наизнанку выворачивать. — На правах хозяина — пожалуйста, — с понимающей улыбкой отозвался Юрий, после чего опустился за ближайший к сцене столик и с видимым облегчением вытянул уставшие за день ноги. — А вообще… если уж говорить честно, то я до последнего был уверен, что ты пошлёшь меня куда подальше. Но… от ворот поворот я так и не получил. И это, признаться, уже радует. — Тебя-то такой расклад, может, и радует… — вздохнул Иван, устраиваясь поудобнее на высоком барном стуле и примериваясь пальцами к гитарным ладам. — Но, поверь, от того, что я сейчас расскажу, мне самому легче точно не станет. Я иду на это только потому, что сегодня так фатально сошлись обстоятельства… Вы заявились ко мне с этим видео, я дал слабину, поддался эмоциям, ударился в ностальгию со старыми песнями, выпил лишнего… Да и чего уж тут скрывать — в отличие от моих коллег, ты хотя бы вызываешь у меня доверие. Разумеется, это не отменяет факта, что после разговора я накидаюсь в стельку, но… если уже сгорел сарай, так пусть теперь горит и хата. Всё равно у этого прошлого давно истёк срок давности… за исключением моей памяти о нём. Ничего не проронив в ответ, Юрий только внимательно смотрел на бывшего — а может, и не совсем бывшего — музыканта, который в следующую секунду порхнул пальцами по струнам. Резкий, но удивительно чистый и мелодичный аккорд разорвал повисшую тишину зала, звук стремительно взмыл к высоким сводам и, многократно отражаясь от стен, принялся медленно оседать, превращаясь в минорную волну. Как ни странно, этот мотив оказался сильно схож с песней, которую Юрий слышал сегодня на импровизированном концерте… и которая так сильно ударила по чувствам Тани, буквально выбив у неё почву из-под ног. — Песню написал всё тот же автор, верно? — уточнил он, наблюдая за тем, как рука Ивана на мгновение дрогнула на струнах. Натянутая сталь отозвалась коротким, резким звоном, оставив после себя лишь металлическое эхо. — Верно… тот же, — подтвердил Иван, по-прежнему не поднимая глаз. — А то, что сегодня я решил сыграть именно эти песни… вовсе не было случайным выбором. В конце концов… именно с них когда-то всё и начиналось. И стоило последнему слову растаять в воздухе, а пальцам — вновь извлечь полный надрыва аккорд, как залитые дождём окна внезапно озарились ослепительной вспышкой молнии. И, подобно острому серебряному клинку, рассекающему ночную тьму, она насквозь прошила пространство зала, скользнула по стенам и столикам, на краткий миг выхватила из полумрака застывшие силуэты собеседников. Чтобы затем, так же внезапно, как и появилась, потухнуть за мокрым стеклом.

***

«Я уже дома, рядом с мамой. Расскажу утром, как всё прошло…» — торопливо отбила Таня на экране смартфона, выкроив короткую паузу среди домашних хлопот. Последние несколько минут она двигалась по квартире как заведённая, а руки сами собой, на чистом рефлексе, развешивали потяжелевшую от влаги одежду на прутья раскладной сушилки, стирали грязные разводы с линолеума в коридоре и суетились на кухне, заваривая крепкий, такой нужный сейчас чай. Правда, в тот миг, когда девушка подхватила обе кружки, намереваясь отнести их в мамину спальню, предательская дрожь в руках чуть было не подвела её. Керамика тревожно звякнула, тёмная жидкость опасно колыхнулась у самых краёв, однако, сделав глубокий вдох, Таня заставила себя сосредоточиться на главном и поскорее шагнула в комнату. Стоит отдать должное — для человека, которого ещё каких-то два часа назад рвало на куски от эмоционального шторма, девушка держалась просто молодцом. А ещё, конечно же, утешало то, что Елена больше не выглядела настолько обескровленной, когда она, приподнявшись на подушках, осторожно приняла из рук дочери чайный настой. — Спасибо, дорогая, — с теплотой в голосе произнесла Елена, после чего осторожно поднесла кружку к губам и сделала первый, маленький глоток. Уловив во взгляде матери долгожданное умиротворение и заметив, как напряжение постепенно отпускает её плечи, Таня позволила себе слабую улыбку, а потом, забравшись на край просторной кровати, устроилась поудобнее и поджала под себя ноги. После сумасбродного, выматывающего дня, который даже не думал заканчиваться, к девушке незаметно подкрадывалась усталость. И пока Елена молча цедила горячий напиток, по крупицам приходя в себя, Таня плавно наклонилась вбок, чтобы с нежностью прислонить голову к материнскому плечу. Ткань вязаного кардигана откликнулась под её щекой мягкой шероховатостью, на душе впервые за долгие часы стало мирно, а до сознания снова доносились звуки бушующей за окнами стихии. Они молча слушали музыку затяжного апрельского дождя, шуршавшего по жестяным отливам и крупными каплями бившего в стёкла. Наблюдали за тем, как сквозь тюлевые шторы время от времени прорывались далёкие, приглушённые всполохи молний. И когда те в очередной раз проникли в комнату на несколько секунд, озарив её призрачным сиянием, внимание Тани остановилось на предмете, который больше не казался ей просто деталью интерьера. Ведь теперь в изогнутом корпусе инструмента, дремавшего в углу, таилось куда больше жизни, чем он мог вместить в себя на первый взгляд. — Мам… скажи… а ты вообще долго училась играть на гитаре? Наверное, поначалу было трудно, да? Почувствовав, как голова дочери доверчиво устроилась на её плече, Елена тихо улыбнулась и, наклонившись, почти невесомо коснулась губами родной макушки, в волосах которой всё ещё хранилась влажная прохлада после дождя. — Конечно трудно, Танюш… Мозоли набивала, психовала, бросала, потом снова бралась. Но, знаешь, этот навык освоить куда проще и быстрее, чем исполнять те же четверные на льду. При всём желании я бы так никогда не смогла, как ты. Тут всё-таки нужна совсем иная смелость. — Скажешь тоже… — усмехнулась девушка, чуть плотнее прижимаясь к её боку. — Мне вот почему-то кажется, что играть и при этом уметь сочинять на гитаре новую, интересную, красивую музыку — намного сложнее, чем просто взять готовую и поставить под неё программу. Это сколько же сил нужно вложить, чтобы песня, которую ты создал, нашла отклик среди людей… чтобы она… заставляла сердце трепетать. На этих словах, явно намекавших на тот самый таинственный архив, Елена заметно притихла. Но, к огромному облегчению Тани, отстраняться и привычно уходить в себя женщина больше не собиралась, как это часто бывало раньше. Помедлив несколько мгновений в задумчивости, она медленно поднялась с кровати, оставила кружку на тумбочке и направилась босиком вглубь полутёмной комнаты. Туда, где в тени угла годами спало её далёкое прошлое. И теперь, затаив дыхание, Таня наблюдала за тем, как долго вглядывается мама в свою гитару, как бережно проводит рукой по её потертому лаку, прежде чем вернуться с инструментом обратно на кровать. Колки с лёгким скрипом поддавались движению её пальцев, стальные струны отзывались на пробу не совсем чистым, чуть дребезжащим звуком, но постепенно, при каждой новой проверке, они обретали былую звонкость. И лишь когда настройка увенчалась первым, безупречным аккордом, Елена наконец заговорила: — Если ты действительно так сильно хочешь знать, как на свет появилась эта песня, что я в неё вложила и что потом получила взамен… тогда, прежде всего, нужно начать историю с самой первой. С той, откуда пошёл отсчёт. А потом уже двигаться по хронологии, от одной к другой, вплоть до самой последней. Только… я не уверена, что ты будешь готова выслушать все эти подробности за один раз, после стольких лет моих недомолвок… И… не знаю, смогу ли я сама достойно пережить всё это заново… Даже сейчас, когда, казалось бы, она уже смирилась со всем, что произошло, страх по-прежнему не отпускал, цепко за неё держался. Однако допустить, чтобы в решающую секунду Елена снова замкнулась в себе, было попросту нельзя. И, упреждая сомнения матери, Таня мгновенно накрыла ладонью её пальцы, оцепенело застывшие на струнах. — Я тоже не знаю. Я тоже не уверена. И мне тоже страшно. Но, поверь мне, мама… какими бы ни оказались эти истории, я готова выслушать каждую. Каждую — целиком принять. Пусть нам с тобой будет сейчас непросто… но зато мы будем точно знать, что это правда. И потом… — улыбнулась девушка, — дай мне возможность хотя бы раз познакомиться с тобой. Познакомиться с твоей молодостью, увлечениями, ошибками… познакомиться через тебя с ним… и увидеть, каким ты его действительно запомнила. Чтобы наконец стало понятно, есть ли разница между человеком… и тем образом, который я сама для себя выдумала. Насколько трудно далось Тане это признание, и говорить не приходилось — оно читалось в каждом напряжённом вдохе, особенно когда речь заходила о последнем, самом святом и сокровенном в её жизни. Оттого Елене было ещё больнее осознавать, что собственными благими намерениями ей когда-то пришлось выстлать для дочери дорогу к этим страданиям. Но, увы, ничего уже нельзя было исправить, сожжённые мосты не отстроить заново, и теперь всё, что женщине оставалось, — это аккуратно высвободить свою руку из дочерней, поудобнее перехватить гитару, прижимая её к груди, и, сделав последний, отрывистый выдох, провести пальцами по холодным струнам. Их жёсткая, ребристая обмотка тотчас отозвалась на прикосновение подушечек, и после нескольких ритмичных, отточенных взмахов кистью в тишине расцвела вкрадчивая, пропитанная меланхолией вязь гитарных переборов. Переливаясь десятками оттенков — от густого бархата до щемящей грусти, — мелодия восстала из пепла ушедших лет, точно пылающий феникс, и слилась воедино с тоскливым, протяжным плачем дождя, который неустанно барабанил по окнам. Достигнув слуха Елены, мелодия проникла глубоко в её сердце, заставив его забиться сильнее в ответ на каждую льющуюся ноту. И наконец, увенчанная строчками, когда-то написанными в минуты отчаяния, мелодия унесла свою создательницу назад, увлекая за собой в том числе её дочь — заворожённую звучанием, благоговейно притихшую и снова рискнувшую ступить в неизвестность.