Время и Стекло

Сколько Лена себя помнила, в глазах окружающих она всегда оставалась не более чем удобным объектом, лишенным собственной воли. С ранних лет за ней прочно закрепился образ идеальной пай-девочки: аккуратно заплетённые длинные косы, перехваченные бантами, безупречно выглаженная школьная форма и абсолютная покорность старшим. — Леночка, выйди к доске и продекламируй стихотворение — с чувством, с толком, с расстановкой, именно так, как умеешь только ты. Пусть эти лоботрясы полюбуются, что значит настоящая прилежность, а то совсем от рук отбились. — Лена, иди сюда, гости хотят послушать музыку. Ну-ка, сыграй нам на фортепиано тот сложный этюд. А ещё, кстати, продемонстрируй, как ты ловко импровизируешь. Растёт будущий Моцарт, не иначе! — На региональной олимпиаде по математике участвовать будешь ты. Это даже не обсуждается. Ты должна показать, что остаёшься лучшей среди остальных сверстников. — Леночка, надень-ка то белое платье с кружевами и спустись поздороваться с мамиными подругами. И, пожалуйста, прочитай им тот монолог Гамлета на английском — пусть видят, что мы не зря платим репетитору такие деньги. — Так, после музыкальной школы сразу домой за уроки, никаких бесцельных прогулок. Улица — не место для порядочной девочки, мало ли какие там компании. У тебя на носу краевой конкурс эссе, и ты обязана взять первое место. Ты ведь не хочешь нас разочаровать, дорогая? — Лена, выпрямись, расправь плечи и улыбнись! Что за хмурый вид? Подойди к дяде Гоше, поздоровайся, а потом помоги маме — подай гостям что-нибудь, посмотри, не нужно ли кому долить чай. Ты ведь воспитанная девочка, будущая хозяйка, так что держись соответственно. И каждый раз, вопреки подступающей простуде, скверному настроению или внутреннему нежеланию, Лена заставляла себя выходить к доске, чтобы выдавить из себя заученные строки, не вникая в их суть. Участвовать в бесконечной череде конкурсов и олимпиад, впоследствии складывая в шкаф грамоты и медали, которые ей самой были нужны не больше, чем прошлогодний снег. Быть прилежной старостой, превращаясь в раздражающий укор для всего класса, эдакую белую ворону, с которой мало кто хотел сидеть за одной партой. Садиться за инструмент, словно выдрессированный зверёк, и перебирать клавиши на потеху публике — в то время как внутри всё кричало от желания с грохотом захлопнуть крышку и сбежать прочь, ни разу не оглянувшись. Она заставляла себя даже имитировать любовь к людям: встречая гостей в родительском доме, она натягивала дежурную ангельскую улыбку и терпела, когда какой-нибудь друг семьи, воркуя о родстве душ, настойчиво подталкивал к ней своего заносчивого, неуклюжего отпрыска, уже примеряя на них роли будущих супругов. — Да уж, отличный вы билет вытянули с дочерью, — пробасил отцу этот самый знакомый, поднимая бокал во время домашнего фуршета. — Никакого тебе переходного возраста, никаких истерик и хлопанья дверями — сидит себе спокойно, улыбается, классику на фортепиано разучивает. Моего и на пять минут за уроки не усадишь, а ваша Леночка — просто настоящая маленькая леди, загляденье. Очень удобная во всех отношениях. Уж простите за прямоту: будь я на тридцать лет моложе, сам бы к ней засватался. Родители весело подхватывали его шутку, в тон ему обещая непременно так и поступить, пока саму Лену физически мутило от одного лишь присутствия этого грузного, вонючего мужчины, от которого за версту несло коньяком. И всё же, чувствуя себя выставленным на аукцион породистым щенком, она по старой привычке заставляла себя внимать словам гостям с той самой улыбкой, которую все вокруг принимали за искреннюю. Самым тяжёлым бременем, которое Лене довелось нести с самого детства, была её собственная покладистость — а это означало, что она никогда не была по-настоящему свободной. Она даже не имела самого обычного права на слёзы: ни дома, ни на улицах, ни тем более в школьных коридорах, где за её спиной ежедневно звучали слова, полные жестокости и несправедливости. — Опять эта Воронцова перед учителями выслуживается. Смотреть противно, подлиза… — Она вообще живая или заводная игрушка? Папашка кнопку нажал — она заиграла, директриса нажала — запела. Ничего в ней настоящего нет. — Наша староста хоть иногда из своих книжек вылезает? С ней даже поговорить не о чем, кроме уроков. — Не трогай её, а то испачкаешь святую недотрогу. Она же у нас из фарфора, разобьётся от твоих ручонок. Поди ещё целоваться начнёт только в сорок лет, лишь бы своих родаков порадовать. Девственницей, судя по всему, так вообще до конца жизни останется. — Спорим, она даже матом ругаться не умеет? Ставлю сотку, что, если ей случайно на ногу наступить, она только Цветаеву процитирует, закатив глазки к потолку. — Да и вообще, легко строить из себя идеальную, когда предки при бабках. У неё же всё на блюдечке с золотой каёмочкой: от шмоток до оценок. А мы тут должны корячиться, чтобы хоть что-то получить. С рождения всё куплено, ни дня в реальном мире не жила. Ей не понять, как бывает по-настоящему трудно. И уже к семнадцати годам, вдоволь наслушавшись бестактных поучений от взрослых и ядовитых насмешек от сверстников, Лена окончательно осознала, что ненавидит каждую такую часть себя. У неё не было друзей, кроме тех, что ей навязывали, выбирая их исключительно по критериям достатка, внешней правильности и показной эрудированности — таких же выхолощенных ребят из «приличных семей». У неё отсутствовали увлечения, которые доставляли бы ей хотя бы каплю радости, а не служили очередной галочкой в списке достижений. У неё не было ничего, что напоминало об истинной себе, потому что эту самую себя она никогда не имела возможности узнать. Она задыхалась в этой клетке с позолоченными прутьями, где находилась с первого дня жизни, где каждый шаг был заранее выверен, каждое слово — подвергнуто строгой цензуре, а любое движение — лишено малейшей свободы. Но выкрикнуть свою боль родителям или целому миру она не могла. Механизм сопротивления чужой воле, как и сама способность к бунту, попросту не были в неё заложены. Чаще всего она чувствовала себя Татьяной Лариной из «Евгения Онегина» — пожалуй, единственного произведения, которое она любила по-настоящему, искренне и без принуждения. Подобно пушкинской героине, она ощущала себя заложницей обстоятельств, обречённой смиренно ждать своей участи и век хранить верность тому, к кому сердце абсолютно глухо. Обидно было лишь одно: в отличие от великого романа, её реальность была напрочь лишена поэзии. Своего Онегина она никогда не встретит, пугающий вещий сон с медведем ей не приснится, да и трагичной дуэли с Ленским в сюжете не предвидится. Её удел — плоская, скучная и предсказуемая жизнь без единой искры чуда. Но однажды, когда Лена уже почти свыклась с мыслью, что её жизнь никогда не изменится, наступил тот самый вечер, который перевернул всё. Родители тогда уехали на очередной званый ужин, а Лена осталась дома одна и сидела за пианино, вколачивая в клавиши сонату Бетховена, ненавистную до зубного скрежета, пока на фоне в гостиной бормотал телевизор, который кто-то оставил включённым на музыкальном канале. И в какой-то момент классическую гармонию внезапно разорвал электронный звук, за которым тут же последовал тяжёлый гитарный рифф, отчего пальцы Лены вмиг замерли в воздухе, так и не дожав до-диез. Она медленно повернула голову и увидела на экране клип, где мужская группа играла в огромном готическом соборе, а параллельно с этим разворачивалась история юной художницы, которая рисовала в своём блокноте, чувствуя себя абсолютно невидимой в толпе сверстников. Над ней смеялись. Её игнорировали. На неё с раздражением кричала мать, требуя, чтобы она стала другой. Движимая одним лишь порывом, она размашисто разбрызгивала краски по холсту, отдавшись боли и отчаянию. И теперь, замерев перед экраном, как будто перед собственным отражением, Лена уже не могла оторвать взгляд. А благодаря английскому, который в неё вдалбливали годами, ей было понятно каждое слово.

I’m tired of being what you want me to be

Feeling so faithless, lost under the surface

Don’t know what you’re expecting of me

Put under the pressure of walking in your shoes

(Caught in the undertow, just caught in the undertow)

Every step that I take is another mistake to you

(Caught in the undertow, just caught in the undertow)

I’ve become so numb, I can’t feel you there

Become so tired, so much more aware

I’m becoming this, all I want to do

Is be more like me and be less like you

Это была сырая, слякотная осень 2003-го. Это была рок-группа «Linkin Park». Это была песня под названием «Numb». Это был полный надрыва голос Честера Беннингтона, кричащий именно то, что она никогда не решалась сказать. И в этот миг агрессивная рок-музыка заговорила с Леной на одном языке, став для неё не то предупреждением, не то благословением, не то оголённым нервом души. Но, как бы там ни было, тогда она открыла для себя совершенно новую вселенную. Тогда она вновь ожила. И, должно быть, пробудила внутри себя ту яростную, незнакомую часть, о существовании которой даже не догадывалась, но которая, как оказалось, долгие годы ждала своего часа.

***

Но, в отличие от Лены, одиннадцатиклассник из соседнего района Ваня Дубровин понятия не имел, каково это — жить взаперти. Если у него когда-нибудь и была своя «клетка», то она собиралась из груды запчастей, пахла терпким машинным маслом, а её двери всегда оставались распахнутыми настежь. Да и, по правде говоря, в этой своеобразной неволе ему всегда было по-настоящему свободно и чертовски весело. — Ванька, не спи там, подай торцевой на тридцать два! — скомандовал отец из смотровой ямы, где возился под днищем чьей-то насквозь проржавевшей «девятки». — Да не сплю я, вон, держи! — отозвался Ваня, играючи перекидывая увесистый гаечный ключ из ладони в ладонь, прежде чем с лязгом бросить его на бетонный пол рядом с ямой. — Но чур, у нас уговор: сегодня я помогаю тебе перебрать карбюратор, а вечером ты отдаёшь мне «Урал». Мы с пацанами собрались рвануть на карьер. — Добро… но только учти: если вдруг убьёшься — домой можешь не возвращаться! — без капли реальной злости ворчал старший Дубровин, вытирая мазут со лба, чем и вызывал заразительный смех у своего сына. Образцовым ребёнком Ваня не был и близко, но его никогда ни в чём не ограничивали. Так уж вышло, что с самого детства, после развода родителей, он воспитывался одним отцом — человеком миролюбивым, уставшим от постоянной работы в автомастерской, который относился к сыну с простотой и теплом, не давя на него авторитетом и не устанавливая жёстких правил. И, что удивительно, Ваня почти не вспоминал о матери: ему хватало отцовской любви, чтобы чувствовать себя настолько полноценным, насколько это было возможно. Учёба не вызывала у него ни малейшего энтузиазма — он лениво балансировал на грани между тройками и четвёрками, собирая регулярные выговоры от учителей, но никогда не получая за это ремня дома. Отец лишь тяжело вздыхал, подписывая дневник, исчёрканный красной пастой, и просил хотя бы не вылететь из школы со справкой. Однако недостаток прилежания компенсировался другим: к своим семнадцати годам Ваня успел превратиться в безоговорочную душу любой компании. С лохматыми тёмными волосами до плеч, с вечной щетиной, лукавой ухмылкой, в старой потёртой куртке и с гитарой наперевес — этот юноша притягивал к себе людей, как магнит притягивает металл. Вокруг него постоянно бурлила жизнь, а после уроков его законным троном становилась спинка обшарпанной лавочки на заднем дворе школы, где регулярно собиралась вся его шумная компания. — Слышь, Вань, сбацай ту, которую вы вчера у гаражей гоняли, — просил кто-нибудь из местных ребят, в качестве платы протягивая ему банку дешёвой газировки. — Легко, — ухмыльнулся парень, стряхнул пепел с сигареты прямо на сухие, пожухлые листья и лишь затем принял «гонорар», аккуратно пристроив его на край скамьи. — Только, народ, вы уж подпевайте мне, а то я вчера связки сорвал, лады? Уловив одобрительные возгласы, он с силой ударял по струнам, высекая первые, резкие аккорды, и в тот же миг вокруг него смыкалось плотное кольцо из парней и девчонок, заворожённых его хрипловатым, пробирающим до мурашек голосом. Они пели всё подряд — от дворовых хитов до западных баллад, травили байки, потягивали газировку, делились сигаретным дымом и не замечали, как плавно на город спускались сумерки. А когда тусовка наконец начинала разбредаться по домам, Ваня садился на отцовский мотоцикл и мчался сквозь тьму на свидание к своей девчонке, с которой они были неразлучны ещё с шестнадцати лет. — Ванюша, неужто снова физику пропустил? — поддела она, ловко запрыгивая на пассажирское сиденье и тут же обхватывая юношу руками. — А то сегодня наша классная рвала и метала, когда тебя не обнаружила. — А зачем мне нужна эта физика, Анют? — весело парировал Ваня, оборачиваясь и хитро подмигивая. — Главный закон всемирного тяготения я и без всяких учебников знаю назубок. Чувствую же, как крепко ты ко мне прижимаешься! — Дураков ты, а не Дубровин, вот ты кто! — заливалась смехом девушка, легонько колотя его кулаком по куртке, пока сам Ваня с оглушительным рыком оживлял тяжёлый двигатель и, подняв облако пыли, резко срывался с места вперёд. И всё же, при всей любви к ночным заездам на мотоцикле со своей девчонкой, главной страстью Вани оставался рок. Эта одержимость началась давно — в тот самый день, когда он, будучи ребёнком, случайно отыскал в отцовском серванте старую пластинку «Scorpions». С первого же прослушивания он влюбился в мощные гитарные риффы, и вся его жизнь уже не была прежней. В дальнейшем он впитал в себя репертуар десятков культовых групп, в совершенстве овладел гитарой и даже загорелся дерзкой мечтой — сколотить собственный коллектив. Причём, не где-нибудь, а в самом Питере, куда намеревался рвануть из родного захолустья сразу после получения аттестата. Ну а пока одиннадцатый класс тянулся своим чередом, Ване оставалось лишь разучивать новые аккорды и после уроков сбегать с корешами в местный полуподвальный музыкальный магазинчик, где можно было и заветные инструменты в руках подержать, и о песнях поговорить, и новых ребят по интересам завести. Сегодняшний осенний день, хмурый и немного сырой, тоже не стал исключением. В помещении, где всегда пахло пластиком новых компакт-дисков и канифолью, Ваня заворожённо разглядывал новенькую электрогитару, висевшую на стене, и мысленно прикидывал, сколько месяцев ему придётся перебирать движки в гараже у отца, чтобы купить эту красоту. Димка же (его приятель из соседней школы) тем временем лениво ковырялся в стойке со свежими релизами, изредка вытягивая то один, то другой и скептически кривя губы. Но общее любование быстро закончилось, когда звякнул колокольчик на входной двери, в магазин ворвался порыв прохладного ветра, колыхнув плакаты, и на пороге возник не абы кто. — Да ладно, — вдруг фыркнул Димка и пихнул товарища локтем в бок, заставляя отвлечься от витрины. — Ты только зацени. Какими судьбами… Никак сама достопримечательность с моего района сюда пожаловала. Предвкушая увидеть кого-нибудь из городских чудаков, каких можно было по пальцам пересчитать, Ваня с любопытством обернулся, но обнаружил в дверях лишь школьницу — на вид их ровесницу. Строгая осанка, две аккуратно заплетённые косы, школьная форма, выглядывающая из-под распахнутого коричневого пальто, и длинные белоснежные гольфы, натянутые выше колен, — весь её облик казался настолько правильным и невинным, что сразу бросался в глаза, вступая в резкий диссонанс с мрачным андеграундом, которым насквозь пропах этот магазин. И Ваня, бросив на неё быстрый, но цепкий взгляд, сразу понял: она здесь чувствовала себя совсем неуютно, словно маленький ребёнок, по случайности зашедший в заведение для взрослых. — И чем же она заслужила статус местной достопримечательности? — едва слышно поинтересовался Ваня, подавшись ближе к товарищу. — Как её вообще зовут? — Ленка Воронцова. Староста моего класса, — Димка скривился так, словно только что раскусил лимон. — Как любят повторять мои родаки: спортсменка, комсомолка и просто красавица. Её вечно всем в пример ставят, и, честно говоря, именно этим она жутко бесит. Куда ни плюнь — везде лезет со своим пианино, матан сечёт лучше всех, да ещё и предки у неё местной фабрикой заправляют. Короче говоря, типичная мажорка и выскочка. Последнюю фразу он произнёс достаточно громко, чтобы она долетела до ушей Лены, и та, обернувшись, на мгновение встретилась глазами с Димкой, а затем заметно стушевалась и крепче вцепилась в лямки своего рюкзака. Ваня не упустил эту реакцию из виду. — Эй, староста! — язвительно протянул Димка на весь магазин. — Компас дома забыла? Магазин с партитурами Чайковского вообще-то находится через два квартала отсюда, тут тебе ловить нечего. Ты же в курсе, что рок слушают только отбитые сатанисты вроде нас? Или пришла сюда святой водой всё забрызгать? Ваня никак не ожидал от друга такой откровенной грубости и уже открыл было рот, чтобы его осадить, но не успел: в тот момент Лена решительным шагом направилась прямо к ним. И, высоко вздёрнув подбородок, посмотрела на обидчика так, что в её глазах сверкнули злые, колючие искры. — А я тебя в навигаторы не нанимала. Иди, куда шёл, придурок, — огрызнулась она. — Ах да, конечно, не забудь растрепать всему классу, что заучка Воронцова шляется по подвалам для сатанистов. Будет вам свежая пища для сплетен между уроками. Хоть чем-то свои пустые головы займёте. Димка аж поперхнулся от неожиданности — такой дерзкой он свою старосту ещё никогда не видел. В свою очередь, у Вани, до этой минуты не подозревавшего о существовании девушки, один уголок рта дёрнулся в улыбке, а из носа вырвался лёгкий смешок. Надо же. Зажатая, как пружина, но кусается — будь здоров. — Ого, какие мы борзые, — вылупился на неё Димка, возмущённо всплеснув руками. — Ты чё, Воронцова, совсем рамсы попутала? Смотрите-ка, у нашей идеальной куклы вдруг голос прорезался. Думаешь, зашла в неформальный магазин — и всё, сразу великой бунтаркой заделалась? — Так, Димон, тормози. Оставь девчонку в покое, — отрезал Иван, закрывая её широкой спиной и сурово смерив друга взглядом. — Ты и так уже наговорил на хороший подзатыльник. Радуйся, что при дамах я воспитательные меры не применяю. — С этими словами он перевёл взгляд на брюнетку и одарил её тёплой, ободряющей улыбкой: — Всё в порядке, он тебя больше не тронет. А если вздумает обижать — ищи меня в сороковой школе. Я быстро объясню ему правила хорошего тона. Нервно сглотнув, Лена бросила на Димку последний враждебный взгляд, после чего робко подняла глаза на своего заступника. Удивительно, но рядом с этим высоким юношей вся её тревога внезапно улетучилась, уступив место такому нужному сейчас чувству покоя. — Кстати, меня Ваня зовут. А тебя, если я правильно услышал, Лена? — Верно… — ответила она, с шумом выдыхая скопившееся напряжение. — Ну, в таком случае, Лена, рассказывай, — произнёс Ваня, с неподдельным интересом разглядывая её. — Димон тут вещал, что ты специализируешься исключительно на классике. Но мне показалось, что в наш подвал ты забрела не просто так. Выходит, не ошибся? — Да… всё именно так, — кивнула она, продолжая теребить лямку рюкзака. — Просто… на днях случайно услышала по телевизору одну песню… Её исполняли «Linkin Park». И она меня настолько зацепила, что я решила купить их альбом. Ну, или хотя бы что-то похожее по звучанию. — Воронцова и «Linkin Park»? — стоящий позади Димка откровенно заржал. — Серьёзно? Да ты в обморок хлопнешься от первых басов. Может, всё-таки побережёшь свою тонкую душевную организацию? — Тебе не надоело ещё? — спокойно, но веско бросил Ваня, затем снова посмотрел на Лену с искренним одобрением. — Значит, понравились «Линкины»? Снимаю шляпу, вкус у тебя что надо. Очень смелая заявка для новичка. Идём за мной, покажу, на каких полках они тут обитают. Заодно проведу тебе небольшую экскурсию по альбомам. Он уверенно зашагал вглубь полутёмного магазина, лавируя между стеллажами, забитыми дисками, кассетами и плакатами, пока Лена послушно шла за ним, как за проводником в совершенно новый для неё мир. Оставшийся не у дел Димка лишь раздражённо засопел и, бормоча проклятия о впустую потраченном времени, потащился за ними следом. И уже вскоре, остановившись у полки с зарубежной альтернативой, Ваня ловко пробежался пальцами по пластиковым корешкам коробок. — Так, смотри… — он выудил с полки два диска и протянул их девушке. — Вот это их база — «Hybrid Theory», а это свежак — «Meteora». Бери сразу оба, не пожалеешь. Вокал там просто на разрыв аорты, Честер выдаёт такую энергетику, что просто мурашки по спине! — Я успела это прочувствовать, когда услышала их впервые, — улыбнулась Лена, бережно приняла из его рук коробочки и, опустив глаза, с замиранием сердца принялась изучать рисунки на обложках. — Ну, раз тебе сразу зашёл такой надрыв, одними «Линкинами» сыт не будешь, — воодушевлённо продолжил Иван и, войдя во вкус, снова заскользил пальцами по рядам, один за другим докладывая находки поверх стопки в руках Лены. — Вот, держи ещё. Это «Evanescence», их альбом «Fallen». Там просто невероятная вокалистка, буквально проживает каждую строчку — тебе точно понравится. А вот это — «System of a Down». Абсолютно дикий кач, сумасшедшие ритмы и очень классные тексты. Ну и «Papa Roach» до кучи закинем ради шикарных риффов. Думаю, для первого погружения в тему этого набора хватит с головой. Лена как зачарованная смотрела на растущую коллекцию дисков в своих руках, уже представляя, как сегодня начнёт их слушать на плеере, однако момент идиллии нарушил Димка, привалившись плечом к соседнему стеллажу: — Ванёк, а чего мелочиться? Ты ей сразу «Slipknot» заверни для полного счастья. Чтобы наверняка от испуга заикаться начала. — Да не жужжи ты над ухом, ради бога. Иди лучше медиаторы себе повыбирай, — небрежно отмахнулся Ваня, даже не удостоив друга взглядом. Дождавшись, пока недовольный Димка отойдёт к соседней витрине, он снова повернулся к Лене, склонился чуть ближе и с понимающей усмешкой прошептал: — И давно этот балбес тебя так допекает? — Пару лет где-то, — со вздохом призналась Лена, провожая сутулую спину одноклассника. — Для него, как и для половины нашего террариума, я просто удобная мишень. Стоит тебе хоть в чём-то отличиться, как тебя тут же попытаются уколоть. Так что мне уже не привыкать. Но… спасибо тебе за поддержку, Ваня. Правда. — Да пустяки, — улыбнулся он. — Но моё предложение в силе: будут проблемы — сразу говори. Для меня ты ябедой не станешь, обещаю. Сам терпеть не могу, когда кого-то задирают на ровном месте. А вообще… приходи как-нибудь к нам в компанию? Мы с ребятами часто собираемся за моей школой. Поём песни под гитару, общаемся и просто отлично проводим время. Что скажешь? Лена замерла, почувствовав, как щёки обжигает краска. Предложение прозвучало так легко и обыденно, но для неё оно было равносильно прыжку с парашютом без страховки. Присоединиться к уличной компании, которой её запугивали всю сознательную жизнь? Да если родители хоть краем уха об этом узнают, дома разразится скандал вселенских масштабов. — Я… я даже не знаю, — пробормотала она, крепче прижимая к груди коробки с дисками. — У меня расписание забито под завязку. Музыкальная школа, репетиторы по английскому, олимпиады… К тому же, твои друзья вряд ли обрадуются моему появлению. Взять хотя бы Диму. Для него я так и останусь занудной «выскочкой-старостой», которой среди вас совсем не место. — Димона я беру на себя. Пусть только попробует хоть слово вякнуть, — абсолютно серьёзно ответил Ваня. — Насчёт остальных тоже не парься: у нас не судят по оценкам или школьному статусу, пока человек сам не начинает выпендриваться почём зря. Но вот что касается твоего расписания… — Он выдержал небольшую паузу, внимательно заглянув девушке в глаза. — Хочется верить, что всё это тебе действительно по душе. Потому что если нет, то непонятно, ради чего спускать на нелюбимые занятия столько сил и времени. Эти простые, брошенные вскользь слова ударили Лену под дых, а вопрос «Ради чего?», прозвучавший в её голове эхом, заставил задуматься намного глубже, чем любое сложное алгебраическое уравнение. Подойдя к кассе, она выложила на прилавок карманные деньги, а потом, попрощавшись с новым знакомым, вместе с купленным добром выбежала на сумеречную улицу, исчезая среди золотых крон деревьев. И только Ваня, прикрывая ладонью вспыхнувший огонёк зажигалки, молча стоял у входа и сквозь сизый табачный дым смотрел вслед её хрупкому, тающему вдалеке силуэту. — Ну что, отчалила наша святая инквизиция? — буркнул Димка, выныривая из магазина с приобретённым медиатором и лениво подбрасывая его на ладони. — У меня к тебе, кстати, вопрос назрел, и я его просто не могу не задать. Какого хрена ты вообще пригласил её к нам в компанию? Мне её смазливой мордашки в классе вот так хватает, — он выразительно чиркнул ребром ладони по горлу. — А теперь она ещё и здесь будет мне глаза мозолить? — Знаешь что, Димон… — с кривой усмешкой протянул Ваня, хлопнув кореша по плечу, отчего тот едва не покачнулся. — Дамы здесь больше нет, так что я со спокойной совестью могу прописать тебе хорошего леща, чтоб мозги на место встали. Ты бы научился видеть чуть дальше собственного носа, а не судить людей по обложке. Прицепился к девчонке, будто она тебе в душу плюнула. Или, погоди-ка… Может, ты просто запал на неё, вот и бесишься, как детсадовец? — Я? На Воронцову?! — глаза Димки округлились от ужаса. — Да не приведи меня Господь! Свят-свят-свят! Чего угораешь, Вань? Нет, вы посмотрите на него, ему всё хиханьки да хаханьки. Я лучше с табуреткой встречаться начну, в ней и то больше эмоций. Говорю же тебе: если она припрётся к нам, тусовке конец. Будет сидеть со своей кислой миной и всю атмосферу нам портить… Ай! Больно же, ну! — резко взвыл он, массируя затылок после неожиданного, звонкого шлепка. — Я же предупреждал, что влеплю, — невозмутимо отозвался Ваня, отряхивая ладонь и пряча её обратно в карман куртки. — Это тебе профилактика, чтобы даже мыслей не было самоутверждаться за счёт девчонок. И ещё кое-что запомни: если она наберётся смелости и всё-таки появится в нашей компании, ты будешь сама вежливость. В противном же случае — вылетишь сам. У нас тут все равные, если ты не заметил. Усвоил? — Да усвоил я уже, усвоил, не тупой… — обиженно ответил Димка, всё ещё морщась и растирая ушибленную шею, на которую пришёлся нехилый такой удар. — Только не удивляйся потом, если окажется, что я был прав… Ваня оставил этот выпад без ответа, всем своим видом показывая, что глубокая затяжка и серые облака интересуют его сейчас гораздо больше. Однако на деле мысли его по-прежнему вились вокруг той самой Лены. Заучка, мажорка, выскочка, староста, недотрога, отличница… Каких только ярлыков на неё не навешали, но ни один из них не подходил к тому облику, который открылся ему сегодня во время короткого разговора. Застенчивая? Определённо. Немного напуганная? Пожалуй. Искренне желающая открыть для себя другой мир через музыку? Сто процентов. Ваня выпустил в воздух тонкую струйку дыма и беззвучно усмехнулся. Ну… Если уж копаться в собственных впечатлениях до конца, то по-настоящему его обезоружили лишь две детали: длинные косички и белоснежные гольфы выше колен. В этом было столько наивного очарования, что Ваня при всём желании не смог бы разглядеть в ней ту высокомерную и холодную особу, о которой так рьяно рассказывал Димка.

***

Оказавшись дома, Лена первым делом бесшумной тенью прошмыгнула к себе в комнату, чтобы спрятать компакт-диски, словно самую опасную контрабанду, за которую полагался расстрел на месте без суда и следствия. В их семье подобную музыку считали не иначе как искушением от лукавого, а всех, кто её создавал или слушал, — сплошными наркоманами, маргиналами и отбросами общества, которым не место среди добропорядочных людей. Однако… Ваня, тот случайный знакомый из музыкального магазина, совершенно не вписывался в эту демоническую картину. Наоборот, от него веяло такой искренностью и спокойствием, что Лена безотчётно доверилась и ему самому, и той стопке альбомов, которую он для неё так бережно собрал. И даже если теперь она негласно примкнула к тем самым «пропащим» людям, которых родители так боялись и презирали, — пускай. Теперь это не имело никакого значения — впервые в жизни она нашла то, от чего сердце билось быстрее. Всю следующую неделю Лена буквально упивалась роком: в её наушниках сотни раз ревели перегруженные гитары, вокалисты срывались на отчаянный крик, выплёскивая ту боль и ярость, которые ей всегда запрещали не только выражать, но даже чувствовать, а она сама проживала каждый трек как отдельную жизнь. И эта музыка никак не могла ей наскучить. Свою тайну Лена оберегала с фанатичной преданностью, а для её сохранения выстроила целую систему конспирации: по пути в школу и обратно её спасал портативный плеер, который она всегда держала при себе, дома диски надёжно прятались в самом дальнем углу под кроватью, а за семейным ужином она снова надевала маску непорочной дочери и делала вид, что ничего не изменилось. Но жить по-прежнему, когда внутри уже бушевал ураган, становилось с каждым днём всё труднее. Теперь, когда родители вновь подзывали её к пианино развлекать своих высокопоставленных друзей, Лена с трудом доводила сонату до конца — её мысли были полностью поглощены голосом Эми Ли, а пальцы, казалось, вот-вот сорвутся на агрессивный бой. Теперь, когда мамины приятельницы растягивали губы в приторных улыбках, расточая комплименты, девушка прятала глаза — в её сознании проносились откровения Честера. Даже на уроках, вместо подготовки к контрольной, в её голове пульсировали строчки из «Numb», а один только вид понурого Димки за партой тут же возвращал её к той встрече с Ваней. И в конце концов, раз за разом прокручивая в памяти его слова, нашедшие отклик внутри, Лена осознала: просто слушать музыку в одиночестве ей уже было недостаточно. Она хотела сойти с привычных рельсов, как бы страшно ни было. И в один из будних дней, наконец преодолев дрожь, она направилась в соседний район, к заднему двору сороковой школы, откуда уже доносились раскатистый смех и переборы гитарных струн. Там, на бетонном парапете, разрисованном граффити, обосновалась большая компания, а в самом её центре находился Ваня, который заметил подошедшую почти сразу, оборвал аккорд, вскинул голову и расцвёл в искренней, широкой улыбке. — Ну что ж… Всё-таки набралась смелости посетить обитель зла? Под множеством любопытных и оценивающих взглядов, направленных на неё со стороны незнакомых парней и девчонок, Лена на мгновение ощутила желание провалиться сквозь землю, зарыться поглубже в сухую листву, но, сделав глубокий вдох, она собралась с силами и подняла голову. — Я… я много думала над тем, что ты сказал тогда в магазине, — произнесла она, чувствуя, как пальцы неосознанно мнут край пальто. — И ты был прав. Тратить время на то, что не любишь, — ужасно. Поэтому… я наконец пришла сюда. Надеюсь… вы не прогоните меня… Шумная компания на парапете мгновенно затихла, повисла секундная пауза, разорванная лишь чьим-то изумлённым присвистом. А Ваня, который не сомневался, что рано или поздно эта девушка придёт, молча сдвинулся в сторону и похлопал ладонью по бетону рядом с собой, приглашая Лену стать частью их коллектива. В первые дни ей доставалась роль тихого наблюдателя: она скромно пристраивалась в кругу ребят, вслушивалась в их беззаботный смех, смотрела, как по рукам гуляет бутылка с газировкой, и улыбалась, когда они со всех сторон начинали упрашивать Ваню сыграть на гитаре что-нибудь ещё. Но время шло, ледяная корка, сковывавшая её снаружи, начала потихоньку таять, и вскоре Лена перестала вздрагивать от крепкого словца, свыклась с сигаретным дымом и постепенно прониклась всей той бесшабашной, но такой притягательной искренностью, которой жили эти ребята. Если не брать в расчёт вечно недовольного Димку, который дулся и отворачивался, компания приняла её на удивление радушно. Здесь не было ядовитых насмешек, никто не пытался уколоть её побольнее или выставить на посмешище, как это слишком часто бывало в школьных коридорах. В этой дружной, принимающей атмосфере Лена шаг за шагом втягивалась в общие разговоры. Её улыбка теряла заученную фальшь, становясь по-настоящему искренней, а страх рассуждать о любимых группах растворился: теперь она открывала для себя новые треки, с радостью делилась своими находками и даже успела пообещать кому-то из ребят помощь с английским, за что получила крепкое рукопожатие и банку колы в подарок. Но стоило хоть раз мыслям вернуться к тому, что ждёт её дома, как внутреннее тепло мгновенно вытеснялось тревогой, улыбка меркла, взгляд прятался, и девушке, скрепя сердце, приходилось прощаться и покидать компанию раньше всех, словно Золушке, сбегающей с бала до полуночи. До поры до времени родители не замечали подвоха, лишь слегка хмурились, когда дочь всё чаще начала отпрашиваться в «библиотеку» или на «дополнительные занятия». Въевшийся в пальто запах сигарет Лена умело списывала на случайность: то неудачно прошла мимо курящей компании, то на школьном субботнике заставили жечь сухие листья. В ответ отец заводил нудную пластинку о том, что приличной девочке не стоит даже дышать одним воздухом с деградирующей молодёжью, чья участь — подметать улицы, вставать на панель или того хуже. Но Лена, покорно кивая и пряча взгляд, с удивлением осознавала, что больше не испытывает ни капли стыда за свой обман. В её голове теперь вихрилась лишь одна мысль: когда улизнуть к своим новым друзьям в следующий раз. По какой-то невероятной случайности никто из знакомых так и не застукал её в компании уличных неформалов, да и в школе было относительно спокойно — несмотря на всю свою желчность и неприязнь к старосте, Димка оказался не таким уж и законченным подлецом. Трепать языком о её тайных вылазках в чужой район он никому не стал, а Лена, испытывая тихую признательность, в долгу не осталась — с тех пор её тетради с готовой домашкой всегда были в полном его распоряжении. Парень не ожидал подобной щедрости со стороны Воронцовой, но отказываться от её помощи, разумеется, не стал. Он даже начал относиться к ней чуть терпимее, хотя на людях всё так же закатывал глаза при её появлении. Так незаметно пролетел первый месяц осени, и наступил промозглый октябрь, в начале которого, в один из вечеров, отрабатывая сложный пассаж на фортепиано, Лена внезапно оборвала игру. И, опустив взгляд на свои руки, изящные, с аккуратно подстриженными ногтями, вдруг поняла, что до безумия хочет ощущать под подушечками пальцев не гладкую, набившую оскомину кость клавиш, а жёсткий рельеф гитарных струн. Твёрдо решив воплотить задуманное в жизнь, Лена дождалась очередной уличной сходки, чтобы потом, когда все разойдутся, наконец-то поговорить с Ваней наедине. Осторожным движением потянув друга за рукав кожанки, она заставила его сбавить шаг и перевести на неё вопросительный, слегка удивлённый взгляд. — Вань… ты это… только не смейся, хорошо? — тихо произнесла девушка. — В общем… я очень хотела попросить тебя. Научи меня играть на гитаре. Пожалуйста. — Ого. Серьёзная заявочка, — протянул он и, целиком развернувшись к подруге, на мгновение задумался. — Только, Лен… ты же сама знаешь — препод из меня так себе. Где я, а где педагогика? Я всё подбираю на слух, теорию знаю постольку-поскольку, а в музыкалке тебе поставят базу куда профессиональнее, чем я смогу. Почему бы тебе не попробовать пойти туда? Тем более, ты всё равно ходишь на клавиши… Сам бог велел, как говорится. — В этом и проблема… — прошептала Лена, ещё крепче сжимая его рукав. — Я бы с радостью пошла туда, но просто не могу. Мои родители тесно общаются с тамошним руководством, они в тот же день узнают, если я запишусь на новый инструмент без их ведома. А я и так от них слишком многое скрываю: диски, прогулки, общение с вами… Так что другого выхода у меня просто нет. Придётся прятать и это тоже. Догадываясь, какие порядки царят в доме девушки, Ваня тяжело вздохнул и замялся. С одной стороны, ему было искренне жаль, что она была заложником собственной семьи, но с другой — затея стать для неё подпольным учителем скорее настораживала, чем привлекала. — И всё равно, Лен, мне кажется, это дохлый номер, — обречённо покачал он головой. — Во-первых, если моя Анюта узнает, что я с другой девчонкой наедине по струнам бряцаю, она мне эту гитару о голову и разобьёт. Ты же знаешь, характер у неё взрывной — такой скандал закатит, мало не покажется. А во-вторых… судя по тому, как ты рано убегаешь, времени у тебя самой в обрез. Поэтому не представляю, как нам всё это провернуть, чтобы не подставиться ни тебе, ни мне, да и смотреться наши тайные встречи будут, мягко говоря, странно… — Я найду место, где нас никто не увидит. Честное слово, я что-нибудь придумаю! — её глаза горели таким искренним отчаянием, что Ваня немного растерялся. — Я возьму на себя всё расписание, я буду врать родителям, я найду любую лазейку, только бы научиться. Поверь, Вань… я очень… очень… очень хочу играть… Ты даже не представляешь, насколько это для меня важно. Давай представим, что ты просто мой репетитор, а я буду платить тебе за уроки — у меня есть сбережения, так что твоё время окупится… Пожалуйста, Вань, умоляю… — Воу-воу, полегче, коммерсантка, — по-доброму усмехнулся он и мягко, но уверенно отцепил её пальцы от своей куртки. — Какие ещё деньги, ты чего? Со своих я ни копейки не возьму. Разве что… — он лукаво прищурился, — можешь иногда проставляться баночкой пива. — Пива? — растерянно переспросила она, часто заморгав. — А… какого именно? Я просто в этом не разбираюсь, сама ни разу не пробовала, а подойти с таким вопросом к родителям… — Да шучу я, шучу, расслабься, — прыснул в кулак парень. — Не надо мне ничего покупать, а то тебя ещё в отделение загребут за попытку раздобыть алкоголь. Это я, если захочу, ещё могу сойти за совершеннолетнего, а тебя при всём желании не замаскировать… с твоими косичками и школьной формой. — Ну уж простите, другой гардероб мне не спонсируют, — показательно фыркнула Лена, опуская глаза, и лишь спустя пару секунд робко спросила: — Так значит… ты всё-таки согласен? — Согласен. Куда ж я теперь от тебя денусь… — вздохнул Ваня, воровато оглядываясь по сторонам. — Хотя, признаюсь, вся эта идея до сих пор меня изрядно напрягает.

***

Вопрос с местом для занятий решился на удивление быстро: идеальным укрытием оказался просторный чердак в доме Дубровиных, представлявшем собой старую, местами покосившуюся, но добротную кирпичную двухэтажку на окраине района. Посторонние туда не поднимались, а сам Ваня давно превратил эту заброшенную территорию в свою личную берлогу. Вот только первое совместное появление с Леной вышло не самым гладким. Стоило им на цыпочках, стараясь не шуметь, скользнуть в прихожую, как из кухни, откуда на весь дом пахло жареной картошкой с мясом, раздался голос Ваниного отца. — Анюта, ты, что ли, с моим оболтусом явилась? — громко поинтересовался мужчина, сгребая овощи с разделочной доски на шкворчащую сковороду, над которой сразу взметнулся столб пара. — Давайте, ребятня, мойте лапы, минут через десять садимся вместе ужинать! Поняв, что отступать уже некуда, Ваня с комичным страданием закатил глаза. Затем, чтобы успокоить заметно напрягшуюся Лену, ласково коснулся её плеча и, готовясь к объяснениям, ступил в ярко освещённую кухню. — Бать, это не Анюта. Это… Лена. Моя… подруга, — он слегка запнулся на этом слове. — Я пообещал научить её играть на гитаре. Мы сразу пойдём ко мне, так что к столу спустимся позже. Отец тут же обернулся, приподнял густые брови, с изумлением разглядывая незнакомую девочку с длинными косичками и до смешного испуганными глазами. Впрочем, первоначальное замешательство на лице мужчины быстро сменилось хитрым прищуром. — Ага, Лена, значит? Ну что ж, будем знакомы. Меня Михаилом величают, — улыбнулся он, перехватив смущённый кивок школьницы, и снова сосредоточился на сковороде, ловко орудуя деревянной лопаткой. — Ладно, Джими Хендрикс местного разлива, иди учи, раз пообещал. Только смотри, чтобы твоя боевая Анюта за такие педагогические порывы тебя живьём за гаражами не закопала. Имей в виду: откапывать я тебя не пойду. И алиби обеспечивать не стану. — Очень смешно, бать. Прям животик надрывается, — процедил Ваня и, ухватив Лену за рукав пальто, поспешил увести её подальше от кухни, к узкой деревянной лестнице. Уже на первых ступеньках он виновато покосился на подругу. — Надеюсь, он тебя не сильно смутил своими приколами? А то он у меня иногда меру не чувствует… — Совсем нет, — хихикнула Лена, послушно поднимаясь вслед за ним. — Наоборот, он показался мне очень классным и весёлым. У нас дома так искренне не шутят, к сожалению… — Понятно, — выдохнул Ваня и, толкнув плечом фанерную перегородку, помог девушке взобраться на чердак. — Тут немного не прибрано, так что не пугайся. Обычно я сюда никого не приглашал раньше… ну, кроме Анюты. Под мерный, убаюкивающий стук дождя по шиферным скатам крыши, Лена неотрывно оглядывалась по сторонам. После дорогого, но слишком уж холодного интерьера родительской квартиры этот чердак казался невероятно уютным и по-настоящему домашним. Скошенные потолки сплошь пестрели вырванными из журналов постерами рок-групп, в углу пристроился гудящий обогреватель по соседству с древним комбиком и ворохом спутанных проводов, а по центру находился продавленный диван, заботливо укрытый старым клетчатым пледом. — Здесь очень здорово, — искренне ответила Лена, стягивая с плеч пальто. — Серьёзно, Вань. Сказать по правде… я бы, наверное, всё отдала, чтобы у меня была такая же комната. — Надо же… — Ваня суетливо пнул под диван пустой пакет из-под сухариков и почесал затылок. — Никак не ожидал, что моя творческая мастерская вызовет столько восторгов. Как по мне, тут тот ещё бардак. Даже Анюта вечно жалуется, что здесь слишком сыро и грязно. — Значит, она просто ничего не понимает. По-моему, здесь можно быть самим собой. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их обдумать. А потом повисла тишина, сковавшая двоих одним махом. Ваня неловко провёл ладонью по штанине, совершенно не представляя, как реагировать в подобных ситуациях, пока Лена, оцепенев, внутренне умирала от стыда. Благо, мучительная пауза не затянулась: парень быстро сориентировался, спасая положение, и с подчёркнуто деловым видом опустился на край дивана, пристроив гитару на коленях. — Иди ко мне, — позвал он девушку, стараясь выглядеть увереннее, чем он сам себя чувствовал. И когда Лена оказалась рядом, немедленно перешёл к делу: — Начнём с самых азов. Смотри и запоминай… Именно так было положено начало их тайным урокам, которые с тех пор почти не отменялись. К удивлению Лены, из Вани вышел невероятно чуткий и спокойный наставник, а она сама оказалась на редкость жадной до занятий. К тому же, она впервые радовалась тому, что годы упорной муштры за фортепиано не прошли для неё даром: безупречный слух и врождённое чувство ритма позволяли ей с лёгкостью схватывать аккорды и мелодику. Не прошло и месяца, как она уверенно освоила базовые переборы, приручила непослушный медиатор и теперь вовсю пыталась высекать из струн резкие квинтаккорды, подражая звучанию своих кумиров. Но у гитары были свои, жестокие правила, к которым клавишный инструмент её не готовил. Металлические струны впивались в подушечки пальцев, оставляя глубокие, саднящие борозды, которые вскоре начали превращаться в грубые мозоли. И когда мать за семейным ужином с ужасом заметила испорченные руки дочери, Лена, даже не моргнув глазом, пустила в ход заранее заготовленную легенду. Она списала всё на усердную подготовку к грядущей олимпиаде: мол, исписала столько черновиков, что натёрла пальцы ручкой, а потом ещё и помогала перетаскивать тяжёлые стопки архивных книг в библиотеке, перетянув ладони жёсткой бечёвкой. Ложь слетела с её губ так естественно и уверенно, что Лене на мгновение стало жутко от самой себя. Однако если с мозолями ещё можно было как-то смириться, то сложные гитарные приёмы давались Лене с настоящим боем. Главным камнем преткновения стало баррэ — техника, при которой указательный палец должен был намертво зажать сразу все струны на ладу. Как бы упорно она ни старалась выжать чистый звук, струны продолжали глухо дребезжать, а кисть сводило судорогой от выкручивающего, временами невыносимого усилия. — Ай… да провались он пропадом, этот фа-мажор! — в очередной раз зашипела Лена сквозь сжатые зубы, в сердцах выронив медиатор на пол, и встряхнула занемевшую левую руку. — Больно? — обеспокоенно откликнулся Ваня, подавшись навстречу. — Ну, Лен… Ты слишком сильно вжимаешь гриф в ладонь. И вообще, тут нужна не грубая сила, а правильный угол. Вот, смотри. Он придвинулся ближе, сокращая дистанцию до минимума, и его большие, мозолистые ладони легли поверх её рук, выстраивая правильный аккорд на дереве грифа. От этого мимолётного касания по спине Лены скользнула волна трепетного тепла, а сердце испуганной птицей забилось в груди. Ваня тоже замер на полувздохе, осознав, насколько непозволительно близко сейчас её лицо. Однако он тут же заставил себя отстраниться, поспешно подавляя это внезапное ощущение — совершенно неправильное и недопустимое для него. — Вот так… палец упри чуть ниже, — выдохнул он, торопливо возвращая руки на свои колени и уводя взгляд в сторону пыльного окна. — Попробуй ещё раз. Прогнав остатки смущения, Лена упрямо нахмурилась, крепко сжала челюсти и с остервенением вдавила указательный палец в гриф, полностью игнорируя боль в стёртых подушечках. Резкий взмах правой руки, удар медиатора по металлу — и под сводами чердака вдруг раздался абсолютно звонкий, не испорченный дребезжанием аккорд. Наконец-то получилось. — Есть! Победа! — Она вскинула гитару с чувством триумфа, какого у неё не бывало, наверное, ни после одной выигранной олимпиады или блестяще отыгранной сонаты. — Я же говорил, — ухмыльнулся Ваня. — Никакой магии. Главное — правильный угол, упорство и немного ярости. Дальше всё как по маслу пойдёт. Ну а теперь… закрепляем материал. Осталось двадцать повторений. И без перерывов на поплакать. — О не-е-ет… — жалобно протянула Лена, в изнеможении запрокинув голову. — Вань, ну может, сжалишься, а? У меня пальцы сейчас отвалятся и останутся лежать прямо здесь, на диване. Я просто умоляю о пощаде… дай мне хотя бы десять минут… — Ангелы не играют рок-н-ролл, — парировал Ваня, отбивая костяшками короткий ритм по корпусу гитары. — Давай-давай, отставить нытьё. Сама же напросилась. Хочешь рубить «Линкинов» — ставь баррэ заново, поехали. И девушке, несмотря на стёртые до крови подушечки пальцев и ноющие запястья, оставалось лишь со вздохом подчиняться своему наставнику. Но как бы трудно ей ни было, главное, что отличало эти уроки от всех прежних занятий, — она любила их. Любила настолько сильно, что каждый следующий раз ждала с тем же замиранием сердца, что и в самый первый день. Приход декабря и опустившиеся на город холода не разрушили их традицию. Они продолжали видеться после школы на старом чердаке, постепенно выстраивая доверие и становясь всё более крепкими друзьями. И пиком этой искренности стал момент, когда Лена решилась на то, чего не делала никогда: она показала Ване свои стихи, которые не видела ни одна живая душа, включая родителей. Парень оказался её первым читателем. И первым человеком, чьё сердце эти строчки задели настолько сильно.

Я громче, чем эта глухая стена,

И ярче, чем серость в глазах прохожих.

Меня не сломать, даже если одна,

И даже когда мне никто не поможет.

Я не буду чьей-то беззвучной тенью,

Я стану огнём — и сожгу всё, что ложно.

Я хочу, чтобы музыка стала спасеньем,

И чтоб в ней было всё, что ещё так возможно.

— Ничего себе… — запнувшись, Ваня отложил тетрадку со стихами и принялся бесцельно ковырять отслоившуюся обшивку дивана. — Это прям… очень красиво. Меня аж до мурашек пробрало, честно. Откуда в тебе вообще столько этого… надрыва? Лена робко опустила голову, заправляя за ухо выбившуюся из косы прядь. — Наверное, потому… что всё это слишком долго копилось внутри. И мне просто некуда больше выплеснуть этот надрыв, кроме как на бумагу. И потом… когда я наконец научусь нормально играть, я хочу превратить эти стихи в песни. Которые будут кричать за меня. Ваня на миг замолчал, догадываясь, что скрывается за этими словами, и лишь потом тихо спросил: — Значит… твои родители всё ещё не знают, о чём ты на самом деле мечтаешь? В ответ девушка подтянула колени к груди и посмотрела вверх, на заиндевевшее чердачное окно, за которым кружился снег, покрывая ветки деревьев плотным белым саваном. — Не знают. И никогда не поймут. Для них «музыкант» — это вообще не профессия, если ты не играешь классику в Венской филармонии. Стоит мне только заикнуться про гитару и эти стихи, как начнётся очередная лекция о том, как надо жить. Так было всегда: если мне хотелось чем-то искренне увлечься, они тут же это вытравливали из моей жизни. И что в итоге? Мне семнадцать, а я умею только щёлкать уравнения, собирать грамоты на олимпиадах да выдавливать из рояля какую-то высокодуховную тоску… У них уже всё за меня расписано: в следующем году поступление в МГИМО, престижный факультет, потом — «правильный» муж из нужной семьи. А я… Как же я хочу сбежать от всего этого. Стать бродягой. Бременским музыкантом. И просто петь о том, что нам дворцов заманчивые своды… — …не заменят никогда свободы, — подхватил Ваня. Их голоса сплелись в красивое созвучие, которое тут же рассыпалось в искреннем совместном смехе. Затем парень опёрся локтями на колени и добавил: — Знаешь, Лен… всё, что ты сейчас сказала, мне очень близко. Я ведь тоже мечтаю отсюда вырваться. Пусть меня на цепи никто не держит, но мне просто душно в этом городе. Давно хочу уехать в Питер, поступить куда-нибудь, а по вечерам лабать со своей будущей группой. Потом и вовсе буду колесить с турами по всей стране. Денег срублю, отцу буду отсылать каждый месяц, гитару самую лучшую куплю, мотоцикл поновее. Только вот… мои грандиозные планы никому не нужны. Димон спит и видит, как останется навсегда жить здесь, ребята из моего класса уже планируют уходить на завод, а Анюта… тут сложнее всё. — Почему? — осторожно спросила девушка. — Разве она тебя не поддерживает? Или… просто хочет другой жизни? — Типа того. В восемнадцать лет хочет выскочить за меня замуж, свить гнездо и остепениться, — криво усмехнулся Ваня. — Ты не подумай ничего такого, Анютку я люблю, мы год вместе, но… как ей объяснить, что нельзя так торопиться? Иначе всё закончится в точности как у моих родителей. Они ведь тоже по малолетству глупостей наделали, а потом не знали, что с этим внезапным счастьем в виде меня делать. Оказалось, батя человек приземлённый, а мамке подавай приключения и романтику. Вот она и не выдержала бытовухи. Развелась, бросила нас и укатила с каким-то хмырём за красивой жизнью. Поэтому… я не хочу, чтобы у нас с Аней всё так же рухнуло. Мне просто хочется, чтобы человек рядом со мной… разделял мои мечты. Чтобы понимал, а не пытался привязать к одному месту. Лена чуть повернула голову, внимательно посмотрев на его задумчивый профиль. В тусклом свете единственной лампы черты его лица казались непривычно мягкими, сам юноша — до невозможного беззащитным, а она… она вновь не смогла удержать собственные слова. — Если бы ты позвал меня в свою группу… я бы разделила твою мечту, не раздумывая. Я бы поехала вместе с тобой. Хоть на край света, лишь бы стать свободной. Ваня замер, застигнутый врасплох, а затем посмотрел на Лену — на её слегка растрепавшиеся чёрные косы, на мягкую линию губ, на серые глаза, в которых сейчас было столько понимания, сколько он никогда не видел у Ани. Минутная слабость, похожая на ту, что накрыла его, когда он поправлял её пальцы на грифе, нахлынула мгновенно, начала разрастаться внутри, опутывать сердце, но… он быстро прогнал это дурацкое ощущение прочь. Как, впрочем, и Лена, внезапно осознавшая, что у неё вырвалось слишком странное, пусть и искреннее признание. — А что, хороший выйдет тандем! — чересчур бодро выдал Ваня, сбрасывая оцепенение и натягивая на лицо свою фирменную широкую ухмылку. — Ты будешь писать тексты и музыку, я — всё это петь, пацаны — играть на фоне, а Анюта — станет нашей единственной фанаткой. Будет стоять в пустом зале с плакатом и швырять в меня лифчики во время каждого концерта. Что ещё надо для счастья? — Ну да, план и правда идеальный, — усмехнулась она и забрала у него гитару, удобно пристраивая её на скрещенных ногах. — Теперь дело за малым: сделать всё это реальностью… и послать эту ебучую «правильную» жизнь нахуй. Отчего Ваня в ответ лишь запрокинул голову и заливисто, от души расхохотался, хватаясь за живот. — Ого! А материться-то ты, оказывается, умеешь! Растёшь просто на моих глазах! — Иди ты в пень, Дубровин, — буркнула Лена, чувствуя, что краснеет до состояния свёклы. А потом, не сумев сдержать ответной улыбки, шутливо ткнула его кулаком в плечо.

***

После того разговора на чердаке мечта стать частью группы — их с Ваней группы — больше не казалась просто недостижимой фантазией. Девушка загорелась ею по-настоящему, дав себе твёрдое обещание: если уж и быть композитором, то только таким, чьи песни бьют наотмашь и переворачивают чужие миры наизнанку. Теперь, запираясь у себя, она даже не смотрела в сторону учебников, пока не исписывала свежими строчками заветную тетрадь. Из-под руки взлетали стаи стихов и набросков аккордов, она писала жадно, взахлёб, интуитивно прикидывая ритм и представляя, как эти слова лягут на гитарный бой, в то время как в голове уже рождался ещё десяток новых мелодий. А когда родителей не было рядом, она тайком пробиралась к пианино и прогоняла сочинённую музыку через инструмент, пытаясь переложить придуманные гитарные риффы на академичное звучание. — Леночка, что за странный мотив? — неожиданно раздался за спиной голос матери, заставшей её за этими экспериментами. — Это точно из твоей учебной программы? — Да, мам, — безмятежно ответила Лена, и пальцы её на лету смягчили звучание, плавно переводя агрессивный аккорд в скучное классическое арпеджио. — Нам задали разобрать современную партитуру для развития беглости пальцев. Вот… как раз тренируюсь. Мать удовлетворенно кивала и уходила, а Лена, глядя ей вслед, чувствовала, как внутри закипает раздражение. Эта регулярная заинтересованность, этот контроль начали душить её с удвоенной силой, и с каждым таким эпизодом в ней крепла жажда протеста. Она не собиралась закатывать истерики или бить посуду, нет. Однако она продолжала рушить эту стерильную картинку понемногу, исподтишка, как начала делать ещё с сентября, и до сих пор ни разу не была поймана с поличным. Вскоре она начала позволять себе то, о чём раньше боялась даже помыслить. Сначала был пропущенный урок в музыкальной школе — Лена сослалась на несуществующую мигрень. Затем она стала откровенно зевать на занятиях с репетиторами по английскому, слушая их лишь вполуха, и, наконец, перестала маниакально готовиться к олимпиадам. И хотя в табеле успеваемости эти мелкие диверсии почти не отразились, Лене не хотелось останавливаться на достигнутом. На уроках она всё чаще витала в облаках, без зазрения совести игнорируя лекции, а на переменах, вместо того чтобы привычно зубрить стихотворение, уходила с головой в музыку на своём компактном плеере, отбивая ритм пальцами. Более того, к шоку одноклассников, Лена всё чаще втягивалась в общие беседы, раз за разом снимая маску той отстранённой и надменной одиночки, какой её привыкли видеть. Однако с наступлением морозов ни саму компанию, ни примкнувшую к ней Лену на улицах было уже не увидеть: их встречи плавно переместились в полузаброшенное крыло местного Дома культуры, куда ребят по старой памяти пускал знакомый сторож. Именно там, среди облупившихся стен и сваленных в кучу театральных декораций, девушка окончательно раскрепостилась в коллективе. Сидя в тесной подсобке на перевёрнутом ящике, она впервые в жизни неумело затянулась сигаретой. Едкий дым мгновенно обжёг горло, словно наждачкой прошёлся по связкам, и она согнулась пополам, закашлявшись до слёз под дружные, добродушные смешки окружающих. — Ленка, ну ты же не паровоз, тяни в себя, а не глотай! — выкрикнул кто-то из парней, давясь порциями громкого смеха. — Как говорится: с чувством, с толком, с расстановкой… — Да засохните вы все, — хрипло отмахнулась Лена, всё ещё пытаясь откашляться. Однако в её голосе не было ни капли обиды: пуская сигарету по кругу, она счастливо и открыто улыбалась. Здесь же она впервые глотнула портвейна прямо из общего горлышка, смешно поморщилась, вызвав одобрительные аплодисменты и свист. Ведь наблюдать за тем, как вчерашняя тихоня приобщается к алкоголю, было, без сомнения, одним из самых захватывающих зрелищ, которые ребята вообще могли себе представить. А перед тем, как Лене приходилось возвращаться в свою домашнюю «клетку», в дело вступал Ваня. Взяв над ней негласное шефство, он постоянно суетился перед её уходом, торопливо распихивал по её карманам мятные жвачки, а в ладонь вкладывал жменю растёртых еловых иголок, специально припасённых по пути, чтобы перебить нежелательный запах. — Ты только не увлекайся, ладно? — заботливо предостерёг парень. — А то твои предки в два счёта поймут, что ты в библиотеке не книжки читала, а спиртом стеллажи протирала. — Да я только попробовать… — беспечно улыбнулась Лена, перекатывая жвачку за щекой. — Гадость несусветная, конечно, но знаешь… мне правда понравилось. Ни капли не жалею, что наконец на это решилась. — Чую, затянет тебя эта романтика подворотен, — тепло усмехнулся Ваня и, покачав головой, неосознанно поправил воротник её пальто. Но в следующую же секунду, осознав, насколько интимным получился этот жест, резко отдёрнул руки. Возникшая между ними неловкость ощущалась ещё острее на фоне шумной реальности: в соседней комнате, ни о чём не зная, громко смеялась Анюта в окружении ребят. Несмотря на то, что она успела подружиться с Леной, у неё не возникало подозрений о том, что новая подруга изо дня в день запирается на чердаке с её же парнем. Стараясь игнорировать неприятные уколы совести, Ваня с Леной договорились держать свои встречи в строжайшей тайне — исключительно ради того, чтобы не ранить Анюту. Ведь она ни за что бы не поверила, что все эти долгие месяцы они проводили вдвоём только ради уроков игры на гитаре. Хотя именно это и было неоспоримой правдой. Ну, или почти правдой — если вычеркнуть из памяти все затянувшиеся паузы и случайные касания рук. Разумеется, Лена изо всех сил старалась не придавать этим мгновениям значимости. Но, оставаясь наедине с собой, она переплавляла эти запретные, пугающие и запутанные ощущения в новые стихи и мелодии. А когда эмоции остывали, навсегда увековеченные на бумаге, Лена захлопывала тетрадь и возвращалась мыслями к главному — к грядущей новогодней вечеринке в Доме культуры, куда ей хотелось попасть во что бы то ни стало. Родители со спокойной душой отпустили Лену, в полной уверенности, что она будет чинно танцевать вальс на официальном школьном балу. Чтобы окончательно усыпить их бдительность, девушка взяла с собой соответствующее платье, в то время как на самом дне пакета уже был надёжно спрятан её настоящий, купленный втайне на днях, костюм, который и должен был стать главным сюрпризом вечера. Едва переступив порог здания, Лена первым делом скользнула в уборную, где её уже поджидала Анюта, во всеоружии распахнувшая косметичку. — Ну что, подруга, готова убить в себе примерную девочку и преобразиться до неузнаваемости? — весело хмыкнула она, покрутив в пальцах тубус с тушью. — Ещё бы, — губы Лены тронула усмешка, а руки уже уверенно расстёгивали пуговицы пальто. — Сегодня компромиссам места нет. Жги, Анюта. Тут же девушка с азартом начала колдовать над её лицом, со знанием дела подведя глаза Лены угольно-чёрным карандашом, густо прокрасив ресницы и смело очертив губы вызывающе тёмной помадой. Глядя на своё отражение в зеркале над раковиной, Лена без малейшего сожаления расплела свои косы, решительно взбив пальцами волны волос, которые тут же небрежно рассыпались по плечам, придавая ей совершенно новый, дерзкий облик. А затем, сменив школьную форму на рваные джинсы и обтягивающий чёрный топ, она вместе с подругой шагнула в зал, где в хаотичных вспышках стробоскопов надрывно гремел рок, а слившаяся в едином ритме толпа подростков отрывалась под его мощное звучание. Ваня в этот момент стоял у аппаратуры, что-то раздражённо втолковывая местному звукачу, и, казалось, был всецело поглощён техническими неполадками. Но, случайно бросив взгляд на входные двери, он буквально поперхнулся воздухом. Увидев Лену — преобразившуюся, выхваченную из полумрака клубными вспышками, — он моргнул, потом ещё раз, надеясь, что это просто игра софитов и его обманывает воображение. Однако со зрением у него было всё в полном порядке: она действительно стала совершенно другой. В этой улыбающейся, обжигающе красивой девчонке с горящим взглядом не осталось ни следа от той зажатой, прилежной отличницы, которую он когда-то встретил в музыкальном магазине. А в нём самом вдруг не осталось больше сил, чтобы сдерживать себя и не смотреть на неё. Мысль опьяняла, била в голову, но ровно до той секунды, пока его поле зрения не заслонила Анюта. — А вот и мы! Теперь я готова посвятить тебе весь вечер! — рассмеялась она, по-хозяйски повиснув у Вани на шее и звонко чмокнув его в щёку. — Ну, если поможешь мне настроить пульт так, чтобы басы не хрипели, цены тебе не будет, — усмехнулся он, мягко обнимая свою девушку за талию, чтобы не вызвать никаких подозрений. Глядя на то, как они обнимаются, Лена слабо улыбнулась, инстинктивно спрятав руки в карманы джинсов. Что ж… очевидно, им хорошо вместе. Так и должно быть. Совершенно ни к чему вспоминать, как всего минуту назад его взгляд был прикован к ней, изучая каждую деталь её нового образа. А то, что сейчас так неприятно и остро кольнуло под рёбрами… ничего, бывает. Рано или поздно пройдёт. В конце концов, дружба и доверие были для неё не пустым звуком. Но ещё важнее оказалась эта дурманящая, долгожданная свобода. Вдохнув её полной грудью, Лена наотрез отказалась портить этот вечер из-за мимолётной и отчаянно неправильной слабости. Тряхнув распущенными волосами, она смело шагнула в ревущую стихию праздника. Ведь именно этого она так давно хотела. И никто ей больше не указ. Однако в самой середине концерта — пока Ваня играл на сцене с местными ребятами, а она бок о бок с Анютой поддерживала его из зала, утопая в море качающихся рук с традиционной «козой», — случилось непредвиденное. Едва стих гул очередного трека, парень, тяжело дыша и смахивая со лба влажные пряди, поднял ладонь, призывая музыкантов и зрителей затихнуть. А затем из динамиков донеслось то, чего Лена никак не ожидала. — Спасибо, народ! Вы сегодня просто огонь! — его хрипловатый от пения голос разнёсся из колонок, отражаясь эхом от стен. — А теперь… давайте-ка проведём небольшой эксперимент. Скажите мне, есть тут среди вас те, кто умеет держать в руках гитару? Или, может, даже играть на ней? Подростки начали переглядываться, кто-то выкрикивал имена местных пацанов, а Лена удивлённо захлопала глазами, совершенно не понимая, что он задумал. Но в следующую секунду их взгляды встретились. Ваня смотрел прямо на неё, и в его глазах плясали такие хитрые, провокационные искры, что девушку словно ударило током — она всё поняла. Сердце камнем ухнуло куда-то вниз. Он брал её на понт. Прямо здесь. При всех. А она — просто не смогла воспротивиться этому вызову, вскинув руку и сделав резкий шаг вперёд. Толпа послушно расступилась, пропуская её под удивлённый гул, а за спиной раздался ошарашенный вздох Анюты. Но стоило Лене подняться по ступеням на сцену, как былая решимость слегка пошатнулась: она почувствовала неожиданную дрожь в коленях. Ваня тем временем обводил её оценивающим взглядом, ни на секунду не выходя из образа дерзкого фронтмена. — Надо же! Сама Лена Воронцова к нам пожаловала, — усмехнулся он в микрофон, чтобы этот дразнящий тон услышал каждый в зале. — Выходит, умеешь бренчать? И откуда только такие таланты берутся? — Ну, я же всё-таки заучка, — с лёгкой улыбкой отозвалась Лена, принимая правила его незамысловатой игры. — Научилась в музыкальной школе, между хоровым пением и сольфеджио. Никакой магии, всё предельно прозаично. По залу прокатились смешки, Ваня же в ответ лишь медленно кивнул, всем своим видом демонстрируя, что такой ответ его более чем устроил. — Ну что ж, сейчас и проверим твою прозаичность на деле, — хмыкнул он и властно махнул рукой второму гитаристу. Тот нехотя снял с плеча ремень и, явно сомневаясь в адекватности затеи, протянул Лене свой инструмент. Она приняла гитару, физически ощущая тяжесть десятков взглядов, устремившихся на неё снизу вверх, и ослепляющий удар сценического света. Дрожащими от волнения пальцами она вогнала джек в старый, повидавший виды комбик, который недовольно, утробно зафонил в ответ, заставив пару человек в первом ряду поморщиться. Чужой инструмент, казалось, мог в любой момент не подчиниться ей, подвести прямо на глазах у всех, но едва Лена заняла позицию, как многолетний опыт академических концертов и экзаменов за фортепиано сработал словно тумблер. Спина выпрямилась, дыхание выровнялось, волнение растворилось в концентрации, а во взгляде снова вспыхнул знакомый огонёк. Момент истины. Бросив короткий кивок Ване, она перехватила гриф, ударила по струнам — и плотный, перегруженный дисторшном рифф врезался в тишину, разорвав её надвое. Зал мгновенно взорвался оглушительным рёвом, узнав культовый мотив. В пространстве зазвучала мощная, агрессивная и до боли откровенная «Open Your Eyes» от Guano Apes. Песня, которую Лена до этого разбирала на чердаке неделями, до судорог в кистях и стёртых подушечек пальцев, пока Ваня курил в приоткрытую форточку, вслушиваясь в каждую ошибку и неровность. Но сегодня каждая нота, летящая в толпу, была доведена до абсолютного идеала. Барабанщик сходу подхватил бешеный темп, бас ударил прямо по внутренностям, заставив старый деревянный пол вибрировать под ногами, и в ту же секунду Ваня обеими руками вцепился в микрофонную стойку. Срывая голос уже на первом куплете, он кричал в толпу, доводя зал до абсолютного экстаза, а Лена уверенно играла вместе с ним. Пребывая в адреналине, она не чувствовала ни жжения в пальцах, ни капель пота на лбу, ни того, как жёсткий ремень врезается в плечо. Раскачиваясь в такт рваным, тяжёлым аккордам, она отдалась музыке целиком, а её распущенные волосы дико летали в воздухе, вспыхивая в пульсирующих лучах стробоскопов. Здесь, на сцене, Лену накрыло абсолютным, оглушительным счастьем. Вкладывая всю себя в неистовую игру, она улыбалась беснующейся толпе и без остатка отдавала себя моменту. Определённо, это был самый лучший Новый год в её жизни. Который она заберёт с собой навсегда, вписав его в самую яркую страницу своей памяти.

***

Зима уступила место слякотной весне, превратив дворы в непролазное месиво из подтаявшего снега и луж, а вместе с этим над головами школьников нависла грозная тень будущих экзаменов. Чтобы хоть как-то вытянуть одиннадцатый класс и не доводить отца до белого каления тройками в аттестате, Ваня внезапно взялся за ум, а из-за его бесконечных бдений над учебниками встречи с Леной — и в общей компании, и на любимом чердаке — свелись к минимуму. Они, конечно, умудрялись выкраивать время для редких прогулок, но эти часы теперь стали настоящей драгоценностью. А вот Лена, напротив, впервые изменила себе и готовилась к экзаменам откровенно через пень-колоду. Запираясь в своей комнате, она долгими часами гипнотизировала потолок, репетируя в голове неизбежный разговор с родителями. Она пыталась понять, как признаться им в своём решении уехать в Питер, но пока не находила ни единого аргумента, способного пробить стену их ожиданий и вырвать билет в город, который стал для неё синонимом свободы. Поэтому, задержавшись вечером после музыкальной школы, она позвала Ваню на серьёзный разговор. Они сидели на старых качелях во дворе, мерно раскачиваясь в такт и слушая, как ржавые петли натужно взвизгивали при каждом движении. Запрокинув голову к темнеющему небу и рассеяно болтая ногами, Лена задумчиво отпила из баночки пива и, не глядя, передала жестянку обратно Ване. — Я твёрдо решила, что летом поеду следом за тобой, — поделилась она. — Мы можем одновременно поступить на заочное, устроимся куда-нибудь работать, а вечером будем выступать. Я поселюсь в общаге, вы с Анютой снимете что-нибудь своё. Проблема только в одном: просто так, за красивые глаза, родители меня в Питер не отпустят. А как убедить их это сделать, я понятия не имею. — С Аней мне это ещё только предстоит обсудить, а вот твоя ситуация — та ещё задачка, — хмыкнул Ваня, сделал глоток и оттолкнулся кроссовком от земли. — Я бы, конечно, посоветовал просто поставить твоих предков перед фактом, но понимаю, что с ними этот номер не пройдёт. И всё-таки не вздумай просить их оплатить тебе какой-нибудь элитный вуз в Питере. Иначе они и там достанут тебя своим контролем от и до. А ты ведь рвёшься туда как раз для того, чтобы от этого сбежать. — Что правда, то правда… Но как тогда быть? — с нервным смешком пробормотала она. — Сказать, что я рвусь в Питер ради живописи? Или соврать, что у меня резко открылась страсть к изучению истории архитектуры? Да они в жизни не поверят в этот бред. Я рисовать-то умею только скрипичные ключи на полях. — Ну, это всяко лучше, чем заявить, что ты едешь туда работать дегустатором привокзальной шавермы, — добавил Ваня, откидываясь назад и натягивая скрипучие цепи качелей. — Или что тебя завербовал тайный орден для захвата Эрмитажа. — Ага, и для этой секретной миссии мне жизненно необходимы электрогитара, косуха и ты в качестве личного телохранителя. Прямо вижу лицо отца. Он же вместо билета на поезд сразу вызовет мне бригаду экзорцистов. — О-о-о, в таком случае прямо во время изгнания бесов тебе придётся орать припевы «Раммштайна». Пусть уж до конца поверят, что ты одержима! Лена на секунду задумалась, затем театрально откашлялась, сделала максимально зверское, пугающее лицо и, картинно выкатив глаза, выдала на удивление низким, хриплым басом: — Du hast mich gefragt, und ich hab nichts gesagt! — прорычала она, яростно затрясши головой прямо на раскачивающихся качелях. Ваня согнулся пополам от приступа хохота, рискуя вывалиться с качелей прямо на асфальт, отчего Лена рассмеялась ещё громче, а звонкое эхо её голоса заметалось между спящими панельными многоэтажками. Но именно эта минутная беспечность и стала их главной ошибкой, за которую пришлось расплатиться почти мгновенно. — Да вы, никак, с ума посходили, хулиганы малолетние? Что за безобразие вы тут устроили?! Весь двор на уши подняли! Смех Лены оборвался так резко, будто ей перехватило горло — эту интонацию она узнала бы из тысячи. Из темноты на освещённый участок перед качелями выступила её преподавательница по классу фортепиано, очевидно, возвращавшаяся с поздних занятий. И, увы, эта случайная встреча не предвещала ничего хорошего. — Между прочим, распитие алкоголя на детской площадке карается законом! Я сейчас же вызову милицию, и вас там… — разглядев лица подростков в полумраке, она вдруг замерла от неподдельного шока. — Елена?! Это ты?! Что ты здесь делаешь в таком виде?! — Вань, — выдохнула девушка одними губами, хватая друга за рукав. — Бежим отсюда, быстро. Кажется, меня спалили. Дважды повторять не пришлось. Ваня сориентировался за долю секунды: швырнул недопитую банку в сторону урны и, перехватив руку девушки, рванул в спасительную темноту дворов. Они неслись так, будто за ними гналась стая гончих, перепрыгивали через лужи и скользили по вязкой грязи, оставляя за спинами лишь возмущённые крики опешившей преподавательницы. На бегу Лена чувствовала себя сказочной идиоткой: ну кто в здравом уме назначает тайную встречу на площадке в соседнем дворе от места, где тебя все знают? Раньше её конспирация работала как часы, так с чего вдруг она потеряла бдительность именно сегодня? Видимо, наивно решила, что за полчаса болтовни ничего не случится. И так крупно она не ошибалась ещё никогда. — Дерьмо дерьмовое… — сквозь тяжёлое дыхание выругалась Лена, когда они спрятались под козырьком какого-то незнакомого, тёмного подъезда. — Сразу ведь доложит всё родителям. Иначе никогда не бывало. Они там все в одной упряжке. — Да уж, влипли так влипли, — мрачно констатировал Ваня, проводя ладонью по лицу. — Слушай, Лен. Давай я сейчас пойду с тобой. Поднимемся к тебе, я сам поговорю с твоими родителями. Скажу, что это исключительно мой косяк. Что я тебя вытащил на улицу, заставил выпить… да что угодно скажу. Переведу все стрелки на себя, только чтобы он тебя не трогал. — Даже не думай об этом! — вскинулась Лена, судорожно скомкав в кулаках ткань его куртки. — Ты просто не представляешь, на что они способны. Стоит тебе переступить порог, как отец тут же вызовет милицию и добьётся, чтобы тебя забрали в участок. И тогда прощай музыка, прощай твой аттестат и нормальное будущее. Нет. С этим я разберусь сама. Ваня зябко поёжился — не то от промозглой весенней сырости, не то от навалившихся дурных предчувствий. — А если они после этого вообще запретят нам видеться? Тогда прощай наша группа и дружба. — Этого не будет, — упрямо отрезала Лена, глядя ему прямо в глаза. — Я что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю. Скрывались же мы как-то полгода у них под носом. Значит, и сейчас выкрутимся. Но, поднимаясь на свой этаж, она чувствовала, что идёт не домой, а прямиком на эшафот, внутренне сжимаясь в ожидании худшего. И её интуиция, разумеется, оправдалась на все двести процентов. Стоило ей лишь повернуть ключ в замочной скважине, как дверь с силой распахнулась изнутри. Лицо матери, обычно такое приторно-улыбчивое, сейчас было искажено яростью, а отец грозно возвышался позади, скрестив руки на груди. — Римма Аркадьевна уже позвонила, так что можешь не утруждать себя оправданиями, — его голос звучал пугающе ровно. — Итак… кто этот молодой человек, Елена? Имя, фамилия, номер школы. Живо говори. — Нет, — бросила девушка, пересиливая страх, который сжимал грудь. — Я вам ничего не скажу. — Не скажешь? Значит, решила покрывать этого малолетнего алкоголика? — он сделал медленный, угрожающий шаг к ней. — Любопытно… А что ещё ты от нас скрываешь, доченька? Чем на самом деле забита твоя голова, пока мы оплачиваем репетиторов и планируем твоё будущее? Лена молчала, вжавшись лопатками в стену прихожей. Хотелось бы ей огрызнуться посильнее, но она и так знала, что такая защита лишь подбросит дров в огонь. — Мы давно догадывались, что с твоей «учёбой» что-то не так, — тихо, но с металлом в голосе произнесла мать. — Все эти твои дополнительные занятия, походы в библиотеку, мозоли на пальцах, опоздания после музыкалки, ухудшившаяся успеваемость… Не смотри на меня так, я постоянно на связи с твоим руководителем, и в курсе всего, что происходит с тобой на уроках. Мы старались верить твоим словам, списывали подозрения на случайность, усталость, недомогания. Но после сегодняшнего… просто не знаем, что и думать. Это просто позор для всей нашей семьи. Скажи честно: что ещё ты успела натворить с этим гопником, кроме как пить на площадке? Курила? Принимала наркотики? Или, может быть, уже переспала с ним в каком-нибудь подвале? Она буквально выплюнула эти обвинения дочери в лицо, но Лена, несмотря на разрывающую изнутри боль, заставила себя выстоять под этим градом упрёков. — А что… вы действительно переживаете, что я могла так сделать? Или вам страшно, что об этом узнают другие? — ядовито усмехнулась она, перехватив ошарашенные взгляды родителей. — Почему-то мне кажется, что вы всегда знали об этом, но предпочитали молчать, делая вид, что вам показалось. А когда кто-то из ваших знакомых сразу ткнул вас носом в эту правду, так сразу всполошились. Забавно… Как много всего вы пропустили, пока были заняты выставлением своей красивой жизни напоказ. Хотя, если честно, мне теперь кристально поебать, что о вас… — Рот сейчас же закрой. — Отец резко приблизился, нависая над ней всей своей массивной фигурой. — И чтобы я больше никогда не слышал от тебя таких выражений. Ты хоть понимаешь, в кого превратилась? Или ты на полном серьёзе думаешь, что копирование повадок этого отребья делают тебя особенной? — Они не отребье. И, в отличие от вас, за эти несколько месяцев они дали мне больше счастья, чем вы за всю мою жизнь. С ними я наконец-то научилась улыбаться, заниматься тем, что мне действительно нравится, и… чувствовать, что я живу. А не существую для того, чтобы постоянно стараться, лишь бы не разочаровать вас. Чтобы соответствовать вашему дурацкому ГОСТу. — Основательно же они тебя обработали… — усмехнулся отец, не скрывая презрения. А потом его взгляд скользнул мимо дочери, уперевшись в дверь в её комнаты. — Ну что, сама отдашь всю ту гадость, которую прячешь от нас? Или мне придётся конфисковать это силой? — Не отдам, — процедила Лена, встав в дверях, словно загнанный зверь, готовый броситься в атаку. — Только попробуйте сунуться в мою комнату или поднять на меня руку. Я не буду молчать. Я лично заявлюсь в опеку и расскажу им, как вы со мной обращаетесь. Как растите удобную мебель вместо дочери. И поверьте, ваш позор не отмоет никто. Это будет особенно «приятно» услышать вашим дружкам-чинушам и их жёнушкам, перед которыми вы постоянно заставляли меня лебезить и развлекать на вашем блядском пианино. Мать уже занесла руку, чтобы наказать её за дерзость, но в последний момент остановилась. Перспектива визита органов опеки и общественное осуждение пугали её куда больше, чем внезапная грубость дочери. — Вот до чего тебя довела вся эта дрянь, — с отчаянием выдохнула мать, устало потирая виски. — А ведь ты была такой чудесной, светлой девочкой… Боже, куда делся мой ангелок, в которого я вложила всю свою душу? Кто подменил тебя, дорогая? Но Лена ничего не ответила, продолжая стоять в дверях и защищая линию своего личного пространства. Воздух между ними троими накалился до предела, дышать становилось почти невозможно, и в этой духоте отец всё же решил вставить своё веское слово. — Значит так, Елена… так уж и быть, твои вещи останутся на месте, раз ты готова шантажировать нас опекой из-за всякого мусора. Но запомни: если я ещё хоть раз узнаю, что ты встречалась с этой дворовой швалью, я лично прослежу, чтобы всю их компанию поставили на учёт. Так что любое твоё отсутствие дома или задержка будут автоматически расцениваться как попытка подставить их. А ты ведь не хочешь, чтобы они пострадали из-за тебя, верно? — Они такие же подростки, как и я… — едва сдерживая слёзы, прошептала Лена. — У них есть свои мечты, чувства, эмоции… и родители, которые их любят. Так почему вы хотите испортить им жизнь? Почему вы не считаете их людьми? — Людьми? — отец издал короткий, сухой смешок, от которого по спине Лены побежал холод. — Сброд, маргиналы, биомусор — такие названия им больше подходят. Потому что своими действиями они уже утянули тебя на дно. Но, к сожалению, ты пока слишком юна, чтобы понимать это. А мы слишком дорожим твоим будущим и твоими талантами, чтобы позволить тебе вот так запросто всё потерять. Подумай хорошенько над этим. И сделай правильный выбор. Но Лене не хотелось думать — её просто тянуло блевать от всего, что они говорили. От того, что у неё, оказывается, не просто высокомерные родители, а люди, для которых человеческая жизнь измеряется лишь положением в обществе и количеством нужных знакомств. И что она выросла в этой среде, обречённая чахнуть среди стен, которые никогда не были ей домом. После этого разговора она не сомкнула глаз — всю ночь, вытирая непрекращающуюся влагу с лица, она перебирала на кровати диски, каждый из которых был частицей её настоящей жизни, перебирала воспоминания о каждом дне, приносившем радость, о каждом стихе, о каждой мелодии, о каждом мгновении, в который она беззаветно влюблялась и сгорала от ощущения свободы. А когда за окном забрезжил серый рассвет, пробиваясь сквозь занавески бледным светом, пришло осознание: меньше всего в этой жизни ей хотелось потерять мечту, чем репутацию и правильное будущее. Меньше всего ей хотелось быть похожими на них. И больше — на себя. Как когда-то прокричал в своей песне Честер Беннингтон.

***

На следующий день, сидя за партой, Лена прямо во время контрольной работы ломала голову над тем, как теперь искать возможности для связи с Ваней. Звонить по телефону было рискованно — она знала, что родители будут втихую мониторить историю звонков, чтобы вычислить её круг общения. Встречи с компанией, к сожалению, тоже пришлось отложить до лучших времён, чтобы не подвергать опасности всех ребят сразу. Но связаться с Ваней было катастрофически важно. Она ни на секунду не отказалась от мысли сбежать в Питер после экзаменов, а такой серьёзный шаг требовал слаженности действий. Им нужно было вместе решить, что делать с документами, где брать деньги и как грамотно запутать следы, иначе её одиночный демарш обернётся провальной авантюрой, а её саму вернут домой с позором под конвоем. На удивление, выход из ситуации нашёлся быстро. Ведь Димка только что подал голос с задней парты. — Псс, Воронцова, — прошептал он, легонько дёрнув её за длинную косу, чтобы привлечь внимание. — Дай списать второй вариант по-братски. Трубы горят. Лена на секунду замерла, а затем её губ коснулась почти незаметная, расчётливая улыбка. Девушка быстро набросала решение логарифмов на вырванном из черновика клочке бумаги, но перед тем, как передать шпаргалку, микроскопическим почерком вывела на самом краю: «Передай Ване, чтобы он сегодня ждал меня за старыми гаражами у котельной ровно в четыре. Это срочно!» Заметив скрытое послание, Димка чуть подался вперёд и добавил с усмешкой: — Что, под грифом «совершенно секретно»? Вы там к революции решили готовиться? — Будешь расспрашивать — помощи до самого выпуска не получишь. Просто передай, Дим. Это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста. — Принято, товарищ главнокомандующий, — тихо хмыкнул Димка, пряча шпаргалку под парту. — Не кипишуй, сделаю в лучшем виде. Отказать мировой девчонке, которая так отжигала на концерте в ДК, я просто не имею права. И знаешь… должен признать, что был не прав. Ты совсем не такая зануда, как я думал. Так что… извини за все мои прошлые выходки. — Ладно уже, проехали и забыли, — улыбнулась она. — Главное, передай всё слово в слово, это очень важно. В четыре часа дня, крадучись и поминутно озираясь, Лена юркнула в узкий просвет между кирпичной стеной котельной и железным гаражом. Ваня уже ждал её там, нервно пиная носком кроссовка мелкую щебёнку, но как только девушка появилась, он мгновенно подобрался, делая шаг навстречу. — Хвоста нет? — сходу спросил он, окидывая взглядом проход. — Вроде чисто, — выдохнула Лена, прислоняясь спиной к стене. — У нас максимум минут десять. Мать думает, что я задержалась на консультации по истории, но если не вернусь вовремя — мне крышка. Слушай внимательно. Телефон мой постоянно проверяется, из дома меня теперь выпускают строго по часам. Шаг в сторону — и они организуют для вас показательную порку. Напрямую нам больше пересекаться нельзя. — Понял. Залегаем на дно, — серьёзно кивнул Ваня. — Но как связываться будем? Дёргать Димку каждый раз — такой себе вариант. Он быстро от этого устанет, да и палевно это. — Димка будет передатчиком только для экстренных случаев. Теперь у нас основной канал связи — моя музыкалка. — Предлагаешь мне срочно записаться на баян? — усмехнулся Ваня. — Нет, шутник, план другой. На заднем дворе музыкалки есть дерево с дуплом. Я буду заворачивать записки в фольгу и оставлять там, а ты будешь забирать их после уроков в одно и то же время. Свои ответы прячь туда же. Так мы и будем шаг за шагом разрабатывать план побега. Кстати, ты уже поговорил с Анютой? Она согласна с тобой в Питер ехать? — Пока пытаюсь уговорить, — тяжело вздохнул парень. — Идёт туго, мы даже немного поругались из-за этого… Но я надеюсь убедить её приехать хотя бы на лето. Только знаешь, Лен… между нами есть одно огромное отличие: я не ставлю на кон абсолютно всё. Если у меня ничего не выйдет, я всегда могу вернуться домой — здесь меня примут с радостью. А у тебя пути назад не будет. Ты точно уверена, что готова рискнуть всем? — Если я даже не попробую… — Лена опустила глаза, а затем твёрдо посмотрела на него. — Я просто не смогу с этим жить. Я никогда себе этого не прощу. Отговаривать подругу Ваня не стал — знал, что это бесполезно. Но то отчаянное рвение, с которым она стремилась к побегу, поразило его до глубины души. До какой же степени родители должны были загнать её в угол, если теперь она готова на самые крайние меры, лишь бы вырваться на волю… И всё же во всём этом хаосе была одна мысль, которая грела душу: в его мечте о создании великой группы наконец-то появился первый по-настоящему крепкий союзник. На счастье обоих, им стукнуло по восемнадцать лет уже в апреле, а это значило, что официально над ними уже никто не мог властвовать. Фактически же родители Лены продолжали это делать. Дома они торжествовали, уверенные, что их жёсткие меры сработали, ведь всю весну дочь только и делала, что прилежно училась, как прежде. Снова заплетала волосы в косы, носила строгую форму, часами готовилась к итоговым экзаменам в музыкальной школе, зубрила билеты к окончанию одиннадцатого класса, вовремя возвращалась домой. Однако на деле всё было совершенно не так. Она готовилась к тому, чтобы рискнуть и сбежать. Шанс был ничтожно мал, но ради него Лена была готова притворяться кем угодно. Даже святой великомученицей. Чтобы скопить хоть какие-то деньги на первое время в новом городе, Лена втайне от родителей начала распродавать свои вещи, действуя с предельной осторожностью. Пару золотых кулонов, подаренных бабушкой на крестины, она отнесла в ломбард, низко надвинув капюшон толстовки, чтобы никто её не узнал. Следом в скупку электроники пришлось отдать и свой mp3-плеер вместе с наушниками. Но тяжелее всего было расставаться с теми немногими дисками, которые Ваня подобрал ей при их самой первой встрече и которые она чудом спасла от родительских проверок. Продавая эту музыку ребятам из параллели, Лена чувствовала, словно отрывает от себя кусок сердца. Однако тонкая стопка наличных, надёжно зашитая в подкладку рюкзака, стоила любых жертв. Как и билет на поезд, купленный на то же число в конце июня, что и у Вани. Эту заветную бумажку она берегла как зеницу ока, а вещи для побега паковала медленно, по одной, чтобы не вызвать ни малейших подозрений. Последние недели мая и начало июня слились для Лены в один изматывающий марафон: она сдавала школьные и музыкальные экзамены на автомате, выдавая именно те результаты, которых от неё ждали. План работал без сучка и без задоринки. Видя в табеле сплошные пятёрки и высший балл по сольфеджио, родители окончательно успокоились, решив, что их воспитание возымело нужный эффект, подростковый бунт успешно подавлен, а вся та дурь, которой маялась их дочка некоторое время, сама собой отвалилась. И вот, во время ужина, за пару дней до выпускного, отец с довольным видом разрезал стейк и озвучил план, который должен был стать завершением их воспитательной программы. — Сразу после твоего выпускного мы выезжаем в Москву, — сообщил он, промокая губы салфеткой. — Сначала подадим оригиналы твоих документов в приёмную комиссию, а вечером нас ждёт важное мероприятие, на котором ты обязана присутствовать с нами. Там соберутся лучшие пианисты страны, уверен, вам будет о чём поговорить. — Конечно, обязательно будет, пап… — выдавила из себя улыбку Лена, хотя уже мысленно посоветовала родителям засунуть этих пианистов себе глубоко в задницу, вместе со всеми их мероприятиями. — А как только мы уладим дела с партнёрами, — воодушевлённо подхватила мать, приподнимая бокал с вином, — мы могли бы всей семьёй съездить на крытый каток. Я тут на днях смотрела соревнования по фигурному катанию — потрясающая эстетика, воистину спорт аристократов! Ой, а больше всего меня поразил один юноша… как же его… а, Витенька Никифоров, точно! Твой ровесник, между прочим. Просто невероятный самородок для своих лет. Вот на кого нужно равняться. Труд, упорство и искусство в чистом виде, а не эти сомнительные увлечения в подворотне… Мать переключилась на супруга, продолжая увлечённо расписывать ему все прелести фигурного катания, но Лена их уже не слушала — имя хвалёного спортсмена-самородка пролетело мимо ушей. Она просто смотрела на календарь, отсчитывающий дни до того момента, когда она наконец станет свободной. Точнее, до её единственного шанса эту свободу отвоевать. Выпускной вечер Лена отбыла как тяжкую повинность: стоически отсидела торжественную часть в актовом зале, раздала дежурные улыбки учителям, а затем, сославшись на растёртые туфлями ноги, покинула праздник одной из первых. Родители, уставшие от праздничной суеты, быстро легли спать, напоследок велев ей собрать сумку для завтрашней поездки. И тогда настало время икс. Девушка переоделась в удобные джинсы и тёмную водолазку, закинула на плечо свой пухлый рюкзак, похлопала по карману, где лежал паспорт с билетом, бросила последний взгляд на свою комнату и глубоко выдохнула, справляясь с бешено колотящимся в горле сердцем. А потом подошла к открытому окну, наблюдая за пространством со второго этажа. Согласно плану, который они неделями скрупулёзно выверяли через записки, спрятанные в дупле дерева, Ваня должен был ждать её ровно в два часа ночи. И он не подвёл. Знакомый силуэт отделился от густой тени раскидистого тополя, в лунном свете Лена разглядела, как он беззвучно подкатил под её окно старый деревянный поддон и поставил его вплотную к стене, соорудив шаткую, но всё же ступеньку. Затем Ваня поднял голову и молча махнул рукой, сигнализируя девушке действовать. Первыми делом вниз полетел рюкзак, который парень ловко поймал в воздухе и отставил на земле. Вслед за этим Лена перекинула ноги через подоконник, перевернулась на живот и медленно сползла вниз, повиснув на вытянутых руках, чтобы максимально сократить высоту падения. — Отпускай, я тебя держу, — шепнул Ваня, встав на поддон и протянув руки вверх. После чего, резко выдохнув, Лена разжала пальцы. Падение вышло коротким, Ваня успел подхватить её за талию, однако они не удержали равновесие и кубарем покатились в мягкую, влажную от росы траву, чудом не издав при этом ни одного громкого звука. Несколько долгих секунд они так и лежали, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину спящего двора, прерываемую лишь стрекотанием цикад. Окна спальни на втором этаже оставались тёмными, никто не проснулся. Первая часть плана удалась. — А теперь быстро ликвидируем улику и делаем ноги, — шёпотом приказал Ваня и рывком помог ей подняться, на ходу отряхивая джинсы от налипшей земли. Уже через пару минут дворы замелькали один за другим. Двое беглецов мчались сквозь спящий город, задыхаясь от бурлящего в венах адреналина и страха, что в любую секунду за спиной взвоет сирена или раздастся гневный окрик. Но и вторая часть плана сработала безупречно: в скором времени они выскочили к привокзальной площади, когда до отправления поезда оставались считанные минуты. Едва они заскочили в тамбур, обдав сонного проводника запахом ночной свежести, как состав тяжело вздрогнул, лязгнули железные сцепки, и поезд медленно покатился вперёд. Добравшись до своих мест, Ваня закинул их рюкзаки на багажную полку и без сил рухнул на нижнюю, утирая рукавом мокрый лоб. Лена же, в полном изнеможении, просто прижалась виском к прохладному оконному стеклу. — Ну что, уже придумала, что им скажешь, когда они поутру тебя хватятся? — хрипло спросил парень сквозь мерный перестук колёс. — Представляю, какой ядерный взрыв там будет. Не меньше мегатонны. — Это уже меня не волнует, — устало ответила Лена, не отрывая взгляда от мелькающих огней фонарных столбов. — Теперь по закону я могу быть где угодно и с кем угодно. Если кинутся искать, начнут подключать свои связи… я просто скажу им по телефону, что это бесполезно. Пусть смирятся с моим выбором. Слушай, а твой папа как? Нормально тебя отпустил, без скандалов? — Поворчал для приличия, конечно, куда без этого, — усмехнулся Ваня, расслабленно закидывая руки за голову. — Но отпустил. Сказал: раз уж решил свою жизнь строить — давай, дерзай. И, кстати, главная новость дня: Анюта наконец согласилась! Решит личные дела и скоро приедет вслед за нами. Я ей не стал говорить, что мы сбежали вместе — сама понимаешь, как это может выглядеть со стороны. Но когда дело дойдёт до главного, я во всём признаюсь. Скажу прямо, что мы будем играть вместе с тобой в одном коллективе. А то я и так кучу всего от неё утаил, самому тошно от собственного вранья. — Я понимаю, — Лена опустила виноватый взгляд. — Прости, что я втянула тебя в эту ложь. Мне правда жаль, что тебе приходилось обманывать её из-за моих проблем. — Эй, завязывай с извинениями, — Ваня потянулся через узкий столик и легонько ткнул её кулаком в плечо. — Что сделано, то сделано. В конце концов, мы вытаскивали тебя из рабства, твоё стремление тоже можно понять. А что до Анюты… она правда классная девчонка. Просто порой слишком эмоциональная, вот и придумывает себе проблемы там, где их нет. — Ну, в таком случае, если она начнёт ревновать тебя ко мне, когда мы будем выступать… я сделаю всё, чтобы не дать повода. Честное слово. Всё-таки моя главная страсть — это музыка, и совсем скоро у нас с ней начнётся настоящий, головокружительный роман. Кстати… я как раз перед самым побегом сочинила одну мелодию. И стихи набросала. Хочешь послушать? — Конечно! Держи, — улыбнулся он, перекладывая чехол с гитарой ей в руки. К счастью, беглецам невероятно повезло урвать два места в закрытом полупустом купе, так что они могли позволить себе немного поиграть, не рискуя нарваться на гневного проводника или разбудить весь вагон. Тихонько тронув струны, наслаждаясь их упругим сопротивлением под подушечками пальцев, Лена перебрала пару аккордов, пробуя ритм и вчитываясь в свои пометки на полях тетради. А затем в маленьком пространстве зазвучал плавный, текучий мотив, в который парень, сам того не замечая, вслушивался с лёгкой улыбкой на губах.

Стены из гипса, заученный такт,

Я разрываю негласный контракт.

Билет в темноту, в кармане ни гроша…

Но бьются осколки, и дышит душа.

Сброшены цепи, окончена ложь,

В теле от смелости лёгкая дрожь.

Путь по камням будет труден и крут,

Но маяки сквозь туманы ведут.

И пусть эта клетка прочнее свинца,

Я буду сбивать кулаки до конца.

Мой лёд наконец-то пошёл по реке,

И ветер свободы поёт вдалеке.