Remedy

Лави проснулся от прикосновения холодной ладони к его щеке. Всё тело горело, а боль не унималась с прошлого вечера, лишь иногда притупляясь, а после накрывала вновь, заставляя метаться по постели и выть от боли. Он положил свою ладонь поверх чужой, прижимая сильнее, наслаждаясь прохладой. Над ухом раздражённо фыркнули, и Лави открыл глаз, пытаясь безуспешно выдавить из себя улыбку. — Ты рано, Юу… - Прошептал он. — Вернулся так быстро, как только смог, - сказал он, садясь на край кровати. – И не зря. Стоит тебя тут одного оставить, как тут же распускаешь сопли и ноешь. Крори весь замучился с тобой, устал больше, чем после прошлой миссии. Лави с опозданием заметил, что Крори действительно не было. Видимо, Юу отправил его к себе, отдыхать. Оно и к лучшему. Наплыли воспоминания о прошедшем дне. Жестокое «не прикасайся ко мне» и печальное «прости». Лави взвыл: боль вернулась. Он весь задрожал, чувствуя, как всё тело скручивает в судорогах, а лёгкие будто стискивают другие органы, не давая нормально дышать. — Эй, что с тобой? – Юу отдернул руку и потряс Лави за плечо. У того уже текли по щеке слёзы, а глаз, красный, как будто после трёх бессонных ночей, отражал все страдания этого мира. – Какого чёрта? — Мне так больно, Юу… - Лави всхлипнул. – Мне ещё никогда не было так больно… Голова, сердце, даже в желудке всё скручивает… — Твою мать, - он шипит, начинает осматриваться в поисках чего-то, что поможет ему. – Да что с тобой случилось в моё отсутствие?! Такого быть не должно! — Аллен… - Прошептал Лави. – Я обидел его. Я причинил ему боль. Болезнь в ответ заставляет страдать меня. Чёрт, - он закрывает лицо ладонью. – Мало того, что хреново морально, так ещё и физически давят. Это так невыносимо! — Из-за его присутствия ты быстрее приближаешься к смерти, - Канда встаёт с кровати, скрещивает на груди руки, смотрит серьёзно, решительно. – Потерпишь. Я за это время найду способ тебя вылечить. — Юу… — Заткнись и отдыхай. Попытайся. И держись от этого парня подальше. Лави разрывается от желания поблагодарить Юу за его заботу и накричать на него. Безумно хотелось унять боль, безумно хотелось увидеть Аллена, даже несмотря на то, что с каждой секундой его времяпровождения около Лави ускоряет приближение Карги с Косой. Лави закрыл глаз и попытался уснуть. На этот раз ему снилась его Третья Женщина, и последняя, которая Лави запомнилась по-особенному. Все девушки в промежутке между этими тремя и после – либо непродолжительные несерьёзные отношения, либо на одну ночь, либо проститутки из разнообразных борделей, внимания его недостойных. После Третьей Женщины единственный столь важный человек по этой части был Аллен.

***

Случилось это два года назад, незадолго до присоединения к Ордену. Тогда Лави был в Испании, наблюдал зоопарк, который устроили испанцы. Зоопарк своеобразный, потому что в основном в клетках были люди с чёрным цветом кожи. Лави вновь и вновь убеждался в том, что люди – ужасны и бесконечно тупы, не останавливаясь на одних войнах и убийствах. В Европе чёрных считали за животных, а в Америке – за рабов. Не то чтобы Лави это сильно беспокоило, и он хотел бы им помочь, но то, что они воспринимают себе подобных как низших существ – отвратительно. Тогда была зима, и Лави отчётливо помнил встречу с той девушкой, как будто это было вчера. Он случайно столкнулся с ней, и она выронила пакеты, которые держала в руках. Классическая встреча из романтических книг, которые Лави терпеть не мог из-за их банальности. Чернокожая, действительно красивая девушка, смотрела на него напуганными глазами, такие позже Лави видел у Миранды. Он попытался ей помочь, но она бросилась бежать, так и оставив продукты валяться на дороге. Лави, как истинный джентльмен, подобрал всё и побрёл в сторону, в которую убежала девушка, и когда постучал в дом, где она скрылась, дверь открылась и захлопнулась прямо у него перед носом. — Больно, вообще-то! – Зарычал он, потирая ушибленный нос свободной рукой. – Я вам продукты принёс, мэм! Вылезайте или я кину их на пороге! Она открыла дверь, забрала продукты и сразу же закрыла. Лави фыркнул, удивляясь такой невежливости (даже спасибо не сказала!), и побрёл домой. Он снова её встречал около зоопарка с чёрнокожими, где она испугано наблюдала, как белые кидали чёрным за решётку еду, как животным. В один день Лави решил подловить её, положил сзади на плечо руку, воскликнув прямо над её ухом: «попалась!». — П-Простите! – Она отскочила от него, затараторив быстро на ломанном испанском, и Лави не понял ни слова, кроме извинений. — Эй, это я тебя, вообще-то, напугал, - он хмыкнул. – Плохо знаешь испанский? Американка же? Она упорно молчала, смотря себе под ноги, теребя в руках своё чёрное платье. Лави сделал тяжёлый вздох. Хорошо, что он не начал к ней открыто приставать, иначе бы она так и померла на месте. Вероятно, от разрыва сердца. От другого и не могла. — Видно, что американка. Небось, утащили прямо из рабынь? – Он потрепал её по волнистым волосам. – Зато ты здесь свободна. Ну, относительно. Пока тебя не запрягли в зоопарк. — Н-не надо! — Ого, говорить умеешь! – Лави хлопнул в ладони, но, увидев странный, в какой-то степени обиженный, взгляд девушки, он мягко улыбнулся. – Ты же явно испанский плохо знаешь. Говори на английском, я пойму. Силой, но Лави смог разузнать о ней. Например то, что её зовут Паула, но это имя, которое ей дала её хозяйка, она же Тереза Мартинез, а настоящее Паула забыла. «Или не имела его», мрачно подумал тогда Лави, вспоминая отношение американцев к чёрным. Паула была поистине милой, и, как казалось самому Лави, безумно красивой, как бы на неё не смотрели окружающие люди. Волосы – тёмные, мягкие, приятные на ощупь, а глаза, необычно жёлтого цвета («прямо как у Ноев», вспомнил Лави, но девушка Ноем не была, стигмат на ней не было) излучали всё добро окружающего мира, несмотря на то, как плохо к ней относились. Сама невинность и святость, робкая, добрая и милая. Лави и не удивлён теперь, что спустя два года влюбился в Аллена. Видимо, это его типаж людей. Лави понимал, почему она так боялась всех вокруг. Тереза говорила ей, что ей стоит сторониться здешних белых людей, особенно мужчин, что они ничем не лучше тех, в Америке. Лави понимал к чему была эта угроза, потому что в ночь, когда Паула оказалась с Лави в одной постели, тот внимательно рассмотрел её тело. Следы изнасилования были буквально повсюду: едва заметные гематомы на бёдрах (видимо, переехала Паула в Испанию совсем недавно), царапины на талии, заметные раны на внутренней стороне правого бедра. Она вздрагивала буквально от каждого касания и плакала, боясь, что ей снова причинят боль. Тогда Лави понимал, что хочет защитить её от всего мира, укрыв от проблем. Тогда он с ужасом осознал, что влюбился. Дом семьи Мартинез был сожжён спустя месяц местными жителями. Лави казалось, что после последней казни ведьмы, лет сорок-шестьдесят назад, люди успокоили свои предрассудки, но нет. Вокруг этого дома год блуждали слухи о том, что живут там ведьмы, но правительству дела не было до бредней местных жителей, поэтому они взяли дело в свои руки. Паулу, вместе с Терезой и остальными её родственниками, сожгли заживо. Лави помнил, как стоял над пеплом и останками дома, равнодушным взглядом осматривая то, что когда-то было домом. — Ты всё запомнил? – Спросил Панда, выкидывая свою сигарету. — Даже слишком хорошо. Благо, тогдашний Он быстро справлялся со своими эмоциями. Ведь все люди – тупы и отвратительны. Все до единого. Кроме Аллена. Он вечное исключение из правил. И, может быть, Юу. Если выйдет из режима задницы, разумеется.

***

Когда Лави отпустили воспоминания, он тут же распахнул глаза, чувствуя тяжесть на груди. Это был Тики Микк. Улыбающийся своей насмешливой ухмылкой, перекидывающий в руках игральные карты, зажимая сигарету зубами. Из колоды выпал туз пик, навеивающий не лучшие воспоминания об исчезновении Аллена, вызывая приступ аритмии. Лави быстро-быстро задышал, пытаясь отогнать наваждение, зажмурив глаз. — Тебя здесь нет! Убирайся! — Да что ты? – Он фыркает. – Карга близко, Одноглазый. Печально, что ты умрёшь так рано, да ещё и по такой глупой причине. Ты же… Книгочей. — Не тебе мне об этом говорить, - Лави шипит, открывает глаз, смотрит со всей злостью на глюк. Тот посмеивается. — Ну да, не мне, - Тики засовывает колоду в карман, подбирая туз пик. – Мы ведь слишком похожи, чтобы судить друг друга. Оба не должны привязываться к обычным людям, но делаем это. Мерзкие существа мы, двуликие, лицемерные… — Не сравнивай меня с собой. Я не убиваю людей. — Ты молча за этим наблюдаешь и не вмешиваешься, - Тики хмыкает. – Чем ты лучше меня? Ничем. Действительно ничем. Он всю жизнь наблюдает за смертями людей, никогда не вмешиваясь. Он позволил двум девушкам, которые стали ему близки, погибнуть. Он чуть было не потерял Аллена. Он чуть было не убил его собственными руками. Лави стонет, когда руки в перчатках касаются его шеи. — Но ты не волнуйся, - Тики сжимает сигарету между зубами сильнее, едва не ломая её пополам. - Я облегчу твои страдания. Дыхание резко прекращается. Воздуха в лёгких нет, один лишь лавандовый сад. Руки прикованы чем-то невидимым к кровати, и Лави выгибается от боли. Он пытается вдохнуть, но что-то упорно мешает. Что-то – это вполне себе реальный глюк Тики Микка, Удовольствие Ноя, сжимая руки на чужой шее. Тики душил Лави не давая даже шанса сделать хоть один несчастный вдох, и Лави бы подумал, что Тики реален, если бы у него было время думать. — Лави, чёрт возьми, очнись! Лави чувствует, как его резко отпускают, а образ Тики Микка перед глазами развеивается. Вместо него он видит те самые добрейшие глаза, которые видели всю жестокость и мерзопакостность мира, оставаясь такими же невинными. Глаза Аллена. Лави чувствует разряды тока по телу от сжимающихся на плечах ладоней, и то, как быстро цветёт лаванда у него в лёгких, но не может удержать эмоций. Он плачет. Плачет от счастья. — Лави, я… - Аллен закусывает губу. – Прости, что пришёл. Я, наверное, последний человек, с которым ты бы хотел сейчас говорить. — Не будь таким идиотом, Аллен, - Лави стирает слезу со щеки, облегчённо улыбаясь, чувствуя, как боль его медленно отпускает. – Ты единственный, с кем бы я хотел сейчас говорить. На лице Аллена расцветает улыбка, так же, как расцветают лавандовые сады в лёгких Лави. Но они оба счастливы, а на то, что лепестки постепенно становятся красными, Лави, откровенно говоря, плевать. Аллен сейчас рядом. Это главное.

***

Аллен говорил много. Он рассказывал подробно о всех событиях прошедших дней, о том, как они обманывают Панду и Комуи, когда заходит разговор о Лави, о том, как сильно за него беспокоятся Линали с Крори, о том, какой же идиот этот Баканда… Идиотом Лави бы его не назвал. А вот стесняющимся признать свою привязанность к кому-либо – вполне. Как выяснилось, это он отправил Аллена к Лави. По словам самого Аллена, тот его пнул ногой, добавив, что настоящие друзья не прохлаждаются в библиотеке, пока их друг страдает от болезни. О том, что это смертельная болезнь, Юу тоже ему рассказал, но об этом Аллен умолчал. Больше всего он желал, чтобы Баканда нашёл хоть какое-то иное средство излечения в книгах, потому что время Лави почти закончилось, и они чувствуют это все втроём. Лави бы согласился бы умереть и сейчас, тихо и спокойно. Слушая голос Аллена, улыбаясь ему, совсем рядом. Лави даже готов был перед смертью взять его за руку, хоть в последнее мгновение осмелиться сделать хоть что-то. Но Карга с Косой хоть и поджидала уже за дверью, заходить явно не собиралась сейчас. Лави почему-то уверен, что она с порога показывает ему один палец, несколько соединённых кости, намекая на оставшееся время. Один чёртов день. Ещё один день мучений, паранойи и невыносимого чувства любви. Вместе с приходом Аллена этот день стремительно сокращался. Лави чувствовал, как Карга с Косой присела на его кровать, как раз когда Аллен уснул совсем рядом. Дышать стало просто невыносимо, а постель была обсыпана чёрной лавандой. Время почти закончилось. В комнату вошёл уставший Юу, с глубокими мешками под покрасневшими глазами. Он стиснул зубы, смотря на полумёртвого друга в постели. Он совершенно на себя не похож стал: щёки впали из-за отсутствия пищи, глаз покраснел от слёз боли, кожа непривычно бледная, почти белая. Лави угасал на глазах. — Дерьмо, - прошипел Канда, садясь на стул около кровати. – Ничего. Ни единого слова об альтернативе, никакого чёртового лекарства! — Не кричи, - шепчет Лави. – Ты его разбудишь. — Да какая к Акума разница?! – Юу хватает его за грудки. – Ты умираешь! Ты, чёрт его возьми, умираешь! Тебя это совершенно не волнует?! — Меня утешает звание альфа-самца на надгробной плите, - он едва заметно улыбается. — Идиот. Дегенерат. Тупица. Как же ты бесишь! — Не ори, - доносится голос снизу. — Ещё один безразличный, - хмыкает Канда. – А я думал, что вы друзья, Шпендель. — Я Аллен, - он встаёт с пола, и Юу на мгновение пугается, когда увидел его глаза. – И мне не безразлично. У Аллена в глазах нет привычной наивности и даже серьёзности. Вселенская печаль, отчаяние и боль. Не было видно, чтобы он плакал, но страданий от этого меньше на его лице не стало. Аллен садится на кровать, около Карги с Косой, и смотрит на едва дышащего Лави. Юу притих, позволяя этим двоим разобраться друг между другом. Времени уже не осталось. Аллен касается похолодевшей ладони Лави, которая совсем недавно была, казалось бы, горячее закипающего чайника, и сжал в своей. — Знаешь, Аллен, - заговорил Лави хриплым голосом, непривычным, заставляя обоих обитателей комнаты вздрогнуть. – Я столько всего ещё хотел сделать, узнать, увидеть… Я ведь за этим и стал преемником Книгочея. — Знаю, Лави, - Аллен пересаживается на другую сторону кровати, кладёт голову друга себе на колени, мягко поглаживая. — Я хотел когда-нибудь занять место Панды, - выдыхает он, по-прежнему улыбаясь. Прикосновения Аллена успокаивали, уже не причиняли той боли, что раньше. – Но в то же время не хотел. Это дикий геморрой… — Знаю, Лави, - Аллен мягко улыбается, вновь находит одной рукой руку Лави, сжимает. — А что я хотел когда-нибудь уткнуть Юу головой в собу, знаешь? – Тот, кажется, даже улыбнулся. Грустно улыбнулся, сжимая в руках катану. — И это знаю. — А что я… - Лави закашлялся, выкашливая несколько чёрных лепестков. – До сих пор хочу надрать задницу Тики Микку за то, что он с тобой сделал, знаешь? — Да, - Аллен прижимает ладонь Лави к своей щеке, улыбается, но не плачет. Лави прикрывает глаза. Он едва заметно дышит, улыбается уголками губ и прислушивается к тихому стуку своего сердце. Юу, сидящий на стуле, всё сильнее сжимает рукоять Мугена в руке, скрывая глаза за чёлкой. Аллен не замечает, как по щеке прокатывается слеза. — А что я люблю тебя… Это ты знаешь, Аллен? — Знаю, дурак, - Аллен всхлипнул, не переставая улыбаться. – Я всё знаю. Баканда ему рассказал. Совсем недавно, взял и выложил всё: суть болезни, причину и то, к чему всё идёт. Аллен помнит, как впал тогда в ярость, едва не сорвавшись на драку из-за того, что Канда всё это время знал, но ничего не говорил. И слова о том, что Лави сам этого хочет, его не остановили. Остановило только то, что Лави умирает. Времени не было совершенно, поэтому Аллен сразу же пошёл к нему. В груди болело невыносимо, сердце то и дело сжималось, билось то быстро, срываясь на темп галопа дикой лошади, то медленно, напоминая мягкую и медленную мелодию, сыгранную на рояле. Руки подрагивали, и было невероятно жарко. От осознания, что друг умирает, умирает в буквальном смысле от любви, в голове становилось пусто. Аллену хотелось забиться в угол и позволять рвущимся эмоциями выйти на свет, срываясь на истерику. Даже несмотря на то, что Аллен ни в чём не виноват, он всё равно чувствовал себя виноватым в том, что Лави умирает. Потому что это в него влюбились. Не будь его – не будь и этого. Аллен сжимал ладонь Лави, плакал, стискивая зубы. Лави на его коленях закрыл глаза, и дыхания уже не было слышно. Хотелось кричать и рыдать, потому что… Потому что осознание того, что Лави можно спасти, пришло только сейчас. — От смерти при ханахаки может спасти только искреннее признание в чувствах. То есть, для того, чтобы спасти Лави, ты должен ответить на его чувства. Слова Баканды большой неоновой надписью светились в голове, и Аллену хотелось разбить её – голову – об стену, потому что тогда его слишком накрыла безысходность и отчаяние, чтобы разобраться в своих чувствах. Потому что он любит его. Любит этого умирающего идиота, который даже слова не сказал о своей болезни. И от этого Аллен чувствовал себя ещё более виноватым. — Лави, не умирай, пожалуйста, - Аллен прижал свободной рукой голову Лави к своей груди. – Пожалуйста, открой глаза. Открой, чёрт возьми, глаза… Его слёзы упали на чужое бледное лицо. — Не умирай, твою мать… Пожалуйста… Я люблю тебя, Лави… - Аллен всхлипнул, зажмурив глаза. – Умоляю, открой глаза… Дыхания всё ещё не было слышно. — Ну же… — Хорош ныть, плакса, - послышался хриплый голос. – Только смог уснуть… — Что?.. – Аллен медленно открыл глаза. – Ты… Ты жив? — А ты надеялся, что я уже ласты склеил? – Лави улыбнулся, чувствуя, как лавандовые сады в его лёгких быстро завяли. – Дурак… Так я тебя и оставил… Аллен стирает слёзы со щёк, улыбается счастливо, облегчённо, сжимая рукой ладонь Лави. Он был слишком рад тому, что он жив, чтобы думать ещё о чём-то. Например о том, как они будут оправдываться перед Книгочеем, касательно исчезновения Лави и того, что тот умудрился влюбиться. Он был слишком рад тому, что человек, которого он действительно любит, жив. Канда фыркнул. — Идиоты, - он поднял голову, ухмыляясь в своей манере, но глаза выдавали облегчение. – Только после такой ситуации вы осмелились рассказать друг другу всё, это ж надо. — Заткнись, Баканда, - Аллен смеётся. – Не тебе об этом нам говорить. — Ты даже в таких ситуациях никому не рассказываешь о том, что на самом деле чувствуешь, Юу. — Потому что вы все раздражающие меня идиоты. Они смеются втроём, как будто Карга с Косой не была буквально несколько мгновений в этой комнате, сидя совсем рядом. Аллен целует Лави в лоб, обнимая настолько крепко, насколько это вообще возможно.

If our love is tragedy Why are you, my remedy? If our love's insanity Why are you, my clarity?