Падение ангелов

      Как известно, всех легионеров капитула Кровавых Ангелов рано (если они потакают порывам своего неукротимого духа) или поздно (если сдерживают их по мере сил) ожидает потеря разума вследствие ужасного генетического порока, живущего в каждом из детей Сангвиния с момента его мучительной гибели. Каждому из Ангелов отпущено не более нескольких сотен лет до того момента, как предсмертные воспоминания примарха неудержимым приливом обрушатся на его психику и навеки погребут ее в бурлящем безумии, называемом «Черной Яростью». Однако к 915.M34 в числе Кровавых Ангелов выделилась группа Фратер Астротехникус, отказавшихся смириться, подобно своим собратьям, с тенью, дамокловым мечом нависшей над их рассудком. Эти Ангелы заявили, что ими был обнаружен способ усмирять пресловутую Черную Ярость, тем самым даруя десантнику несколько драгоценных десятилетий служения Золотому трону.       Способ этот, по их утверждению, заключался в «непрестанном денном и нощном мысленном чтении литаний Омниссии и молитв Императору», что было призвано упорядочить мысли и оградить разум от приводящих к безумию губительных галлюцинаций, вызванных имплантированным генным семенем погибшего примарха легиона.       Используя возможности каталептического нервного узла сверх допустимого предела, братья ордена непрерывно умерщвляли излишние размышления и побуждения, не ослабляя железный контроль даже ради редкого и непродолжительного сна. Помимо угнетения моторики, иногда заставлявшего их выглядеть ожившими изваяниями, последствия такого экстремального использования выражались в виде мутации каталептического узла, вызывающей появление ряда нехарактерных для легиона генных признаков.       Десантники оказывались невосприимчивы к доктринации, внушению имперских боевых догматов и ряду иных техник психического стимулирования. Вследствие этого коренным образом менялась их умственная организация, делая их совершенно непригодными к сражениям в рамках военной доктрины Кровавых Ангелов.       Из-за многочисленных искажений генокода при поспешном формировании нового ордена сначала почти не было придано внимания одной из казавшихся незначительными мутаций: будущие рыцари капитула Яростных Ангелов действительно оказались невосприимчивы к проклятию Черной Ярости.       Или, по крайней мере, казались таковыми поначалу.       Огненный диск Фаэтона клонился к западу, чтобы вскоре обернуться в багровое гало и скрыться за безупречно ровной линией горизонта. Порозовевшие лучи закатного света легли на теплый камень гигантских плит площади. Стыки между ними были не толще нити и встречались не чаще, чем через несколько минут пути, а сами плиты обладали толщиной, полностью заглушавшей звуки работы чудовищных обогревающих механизмов под поверхностью планеты. Древний имперский космодром был закован в их бетонный панцирь, насколько видел глаз, а простирался он далеко за горизонт в любом направлении.       Когда-то титанические транспорты сверхдальнего следования с бортами, испещренными кратерами от безжалостных метеоритных потоков, и угрожающе ощетинившиеся батареями крейсера, украшенные следами многометровых когтей, чьи хозяева не умещаются в воображении, в разрывающем барабанные перепонки грохоте непрестанно прибывали сюда, на Темпльхоф, чтобы затем с мрачной обреченностью вновь отправиться в космические глубины; огромные фрегаты сновали между этими обитателями глубокого космоса, выглядя на их фоне не более, чем назойливыми мухами.       С тех пор минули тысячелетия — поколения приходили в неугасимом свете Императора и уходили обратно во тьму, подобно этим древним судам. Загорались и гасли звезды, холодные зимние ветра Гелии веками сметали бетонную пыль с огромных плит, и вот наконец однажды галактическая империя человечества, сгибаясь под ударами ксеносов, демонов и других, более грозных и таинственных врагов, изменила свои стратегические приоритеты. Дальние исследования, форпостом для которых всегда служил Темпльхоф, пропали с повестки дня Империума, отчаянно сражающегося за выживание. Гелия оказалась на периферии цивилизации — и на пути за ее край. Постепенно корабли перестали появляться, и теперь только редкие орбитальные челноки да раздолбанные внутрисистемные транспортники еще показывались здесь, изредка покрывая ровную бетонную поверхность слоем копоти из захлебывающихся ревом сопел.       Теперь космодром принадлежал людям.       В такие предвечерние часы они обычно пересекали неспешным шагом бескрайние просторы, отдыхали в тени мартириума Святого Томаса, посвященных погибшим и погребенным в звездной бездне, либо сидели небольшими группами на протянувшихся на километры плоских и широких ступенях, обсуждая духовные и мирские дела Империума и планеты. Эрика подняла голову и посмотрела в подернутое розовеющими облаками и исчерченное редкими инверсионными следами небо, высокое и свободное. Ей представились идеально ровные квадратные мили площади, как они должны были выглядеть с высоты полета орбитального сенсора. Воображению писца Темпльхоф вдруг предстал древней рукописью, которую неведомая рука исчертила неизвестной имперской науке вязью. Чернилами были протянувшиеся там и тут подпалины от реактивных двигателей и удлинившиеся в свете заходящего Фаэтона тени.       Фаэтон всходил и заходил над Гелией каждый день всех тридцати лет жизни имперского писца Эрики Лерц. Даже в зените его свет никогда не бывал намного ярче, чем сейчас, и всегда имел этот знакомый закатный оттенок фонаря с почти севшим элементом питания. Но сейчас, наблюдая его будто впервые, Эрика не могла понять своих эмоций, пока разум ее, свободный от забот и размышлений, безмятежно погружался в них, как в теплый и бездонный океан.       Море оранжевого света заливало все вокруг, согревая кожу и слепя. Минуя стоящих и идущих навстречу людей, отделение стражей пересекало площадь в направлении на запад, и свет лился прямо им в лицо; он проникал сквозь веки и, оставив бесплодные попытки идти с закрытыми глазами, Эрика попыталась спрятаться в тени доспеха Яростного Ангела, тяжелым уверенным шагом возглавлявшего шествие. Семенящий справа от него арбитр сеньорис с довольно неуверенным видом пытался что-то выяснить у рыцаря, и девушка невольно подслушала их разговор.       — Значит, когда вы… — чиновник запнулся. Было заметно, что заведя разговор, арбитр успел уже не меньше десяти раз пожалеть об этом, — Нам следует просто оставить вас в одиночестве, мой лорд? — наконец осмелившись, смущенно уточнил он.       Не прерывая размеренного шага и изучив ледяным взглядом выросшую впереди громаду мартириума, рыцарь утвердительно опустил голову.       — Я… простите, мой лорд, я просто несведущий человек… — чиновник нервно сплел пальцы, — но как же ваши… органы?       — Оставьте это Его заботам, — Ангел не стал исправлять ошибку арбитра. Никто не придет за прогеноидами Яростного Ангела; в отличие от прогеноид других орденов, они вполне равны обыкновенным органам — его или любого другого мертвеца — по своей бесполезности.       Одетый в тяжелые и потрепанные силовые доспехи, с цепным мечом в истертых ножнах на поясе и на вид давно отказавшим болт-пистолетом древней модели в кобуре, Вергилий ни в коем случае не походил на гигантов в сияющей броне из легенд «Ангелика Мортис». Все же усомниться в его природе не представлялось возможным, пусть от рыцаря и его экипировки веяло не силой и ослепительной славой Мечей Императора, а пылью дорог, пролегших под чужими звездами, прахом забытых катакомб и замогильным космическим холодом. Десантник был одним из новоиспеченных странствующих рыцарей ордена Яростных Ангелов, дислоцированного на Гелии, и готовился отправиться навстречу своей судьбе из космодрома планеты. Жалкое подобие почетного караула, состоявшее из нескольких восхищенно-испуганных арбитров и случайного писца имперской канцелярии, имевшей неосторожность привлечь внимание начальства и поплатившейся за это своим свободным временем — все, что в эту темную эпоху могла предложить Гелия тем из своих сыновей, кто уходил в последний путь.       По прихоти сил гравитации уносящаяся прочь в межгалактическую пустоту, Гелия столетиями не получала от департаментов снабжения Адептус Терра поддержки, сравнимой с той, что оказывали планете Яростные Ангелы из своей орбитальной крепости. Без них этот мир развалился бы на куски во вполне буквальном смысле. Поэтому, когда Ангел мерил площадь шагом, будто привычно маршируя в непоколебимом строю боевых братьев, его сопровождал ореол почти материального благоговения и множество полных надежды взглядов.       Впрочем, многие чувствовали себя неуютно рядом с космодесантниками одного из самых мрачных орденов Астартес. Теперь, наконец встретив одного из них, Эрика отлично понимала, почему. В теплом свете заката рыцарь в рваной гербовой накидке поверх потемневших бронепластин перелатанного доспеха, чей цвет невозможно было определить из-за старости, отбрасывал самую широкую тень на всем Темпльхофе, и присутствие этой тени почему-то хорошо ощущалось даже с плотно закрытыми глазами. Сумрачный взгляд из-под темных бровей на абсолютно бесстрастном лице Ангел вперил точно в Фаэтон и, не моргая и не отводя его ни на секунду, продолжал размеренно испытывать плиты площади на прочность тяжелыми шагами.       Покрытая вмятинами латная перчатка внезапно опустилась на плечо арбитра сеньорис, и тот подпрыгнул от неожиданности, негромко взвизгнув и — Эрика была практически уверена в этом — подпустив в штаны.       — Отойдите подальше, когда я запущу двигатели, — произнес рыцарь, — Тот, что с левого борта, неисправен и может взорваться.