Безумие.

Погода в ту ночь стояла самая отвратная; холодный осенний дождь лил целый день, не переставая, и к вечеру вода хлынула из переполненных водостоков прямо на мостовую, образовав огромные грязные лужи. На улице почти никого не было, только изредка пробегали промокшие насквозь собаки, ища сухое укрытие. Зигфрид Грейн стоял у маленького подвального окошка, задумчиво вглядываясь в плотную стену дождя, за которой практически ничего не было видно. Струи скатывались по слюдяным пластинам, на которых дрожали отсветы огня, и темно-синие глаза его наливались жгучей болью и ненавистью, такой же явственной и тяжелой, как и сама эта ночь. Длинные светлые волосы, небрежно связанные одной лишь тонкой лентой, спадали на плечи и изящное юное лицо, неясное выражение которого и вовсе делалось каким-то мистически-загадочным в полумраке комнаты. Губы сжались в тонкую полоску, а дыхание словно бы и вовсе остановилось. Предвкушение рока. Скрипнула дверь, и в полутемную, освещенную лишь светом камина комнату вошел человек. Его высокая широкоплечая фигура практически упиралась в потолок, отчего мужчина выглядел еще более угрожающе. Не выходя на свет, он медленно заговорил: — Ты все еще уверен, Зигфрид? — А ты сомневаешься, Рен? — тот зашипел на него, яростно вскинув голову. — Ты боишься, так ведь? Трус! Этот князь… Тиран, чудовище! Ты же помнишь, что он сделал с нами?! С нашими семьями? Ты же не забыл, нет, не забыл… — его тонкое лицо искривилось в гримасе злобы, полные ненависти глаза жгли призрачную фигуру пришедшего. Зигфрид напрягся всем телом, выжидая, как его начнут отговаривать, но тот лишь подошел ближе и с улыбкой ответил: — Нет. В моей душе нет ни капли сомнения, ни в тебе, ни в нашем предстоящем деле. Ты все очень верно продумал, Зиг. Мы идем сражаться не за себя, а за всех людей, страдающих от гнета этого деспота. Говорят, он настолько погряз во тьме и грехах, что берет в свое ложе мужчин, и пытает их, если они отказываются покориться. — После этих слов он внимательно посмотрел на своего предводителя, но тот словно бы не заметил этого, продолжая рассматривать карту. — Верно. Мы отомстим за все те горести, что князь принес людям. Наше время близится. А теперь пойди и скажи всем, чтоб были начеку. Спустя полтора часа небольшой отряд «Освободителей» — так они себя называли - пробирался по грязи через лес к тракту, ведущему от города к замку. В основном это были молодые горячие юноши, еще не вошедшие в лета мужеского возраста, но разумеющих себя истинными героями. Все они были детьми мелкопоместных дворян или же просто богатых горожан, чьей счастливой и беззаботной жизни пришел конец с завоеванием этих земель князем Вильхельмом. Лишившиеся семей, богатств, статуса и власти, под командованием Зигфрида, и прикрываясь благородными намерениями освободить свой народ, рецидивисты готовились нанести точный и сокрушающий удар по врагу. Им было известно, что князь остановился в замке, неподалеку от города, но чтобы вернуться домой, ему требовалось обязательно проехать по лесной дороге, где и притаился Зигфрид со своими приспешниками. План был практически идеален и все обещало легкую победу. Как и задумывалось, карета Вильхельма с малочисленной и не внушающей страха охраной появилась на дороге и, угодив в подстроенную ловушку, застряла в яме. Погода сыграла заговорщикам на руку. Не теряя времени, они выпрыгнули из засады и принялись яростно нападать, в то время как их предводитель кинулся к карете, держа наготове отравленный клинок. Но открыв дверь, он не увидел там князя! Даже в темноте его невозможно было спутать, и вместо ожидаемой жертвы там сидел огромный, вдвое больше убийцы мужчина, облаченный в дорогие одежды. Ошеломленный, Зигфрид не успел что-либо предпринять, и здоровяк огрел его ударом по голове, от которого юноша сразу потерял сознание. Его сообщников тоже ожидало поражение — казавшиеся слабыми солдаты довольно быстро справились с юными, а потому не искушенными в военной хитрости убийцами. Пока их связывали и запихивали в кареты, чуть поодаль стоял Рен, довольно улыбаясь и перебирая в руках мешочек с золотыми, щедро отсыпанными из княжеской казны. Тучи наконец разошлись, и на темном небе показался сияющий, холодный лик луны. — А ведь я предупреждал его… Самонадеянный болван. — Так сколько их, вы говорите? Мужчина лет тридцати пяти с ровной и уверенной осадкой, одетый в расшитые золотом бархатные одежды и меховую накидку, спускался по лестнице в подвал, окружённый своими приближенными. Волны чёрных змеящихся локонов струились по широкой спине мужчины, придавая ему потусторонний дьявольский вид. Приблизившись к группе ребят, заключённых в большую клетку, впрочем, не настолько близко, чтобы его можно было задеть, Вильхельм оглядел их презрительно, так, что его давняя складка на лбу разгладилась, а на губах появилась злорадная усмешка.  — Вот этих троих… — он показал на Зигфрида, а так же Норберта и Энфрида своими пальцами в бархатной перчатке с узорчатым кольцом, надетом поверх неё. — Завтра утром казнить на площади. Кровавый орёл подойдет. Посадите до утра по одиночным камерам. Остальных отвезите на каторгу. Пожизненно. Зигфриду довелось увидеть его всего один раз, да и то мельком, когда тот въезжал в побежденный город. Но сейчас все было по-другому. Он ясно видел князя, до жути прекрасного; видел спадавшие на лицо локоны, черные, точно смола, и глаза, бездонные ледяные обсидианы, обжигающие морозным пламенем ада мятежную душу. Дикий огонь ненависти юного сердца схлестнулся со спокойным холодом презрения черных глаз, и Зигфрид уже позабыл, почему он здесь и зачем, сгинуло все вокруг, кроме него и Вильхельма, прекрасного чудовища, и вот желание мести стало одной лишь мечтой об убийстве. Кровь бешено стучала в висках, не давая сосредоточиться, и билась, словно мотылек в стеклянной банке, одна лишь мысль — рвануть из последних сил, убить, уничтожить, сжечь это лицо и эти глаза, и никогда более их не видеть. Его друзья что-то пытались кричать, когда их разделили, но он лишь тупо смотрел в их сторону, на самом деле лишь наблюдая за Вильхельмом. Зигфрид был надёжно связан. Наручники, веревки на ногах, кляп. Отделив его от друзей, хмурые стражники повели юношу по длинным полутемным коридорам, слабо освещаемым факелами. Казалось, вечность шли они по сырым и холодным коридорам. Постепенно мысли приходили в порядок, и он уже начал обдумывать план побега, хотя дурные шуточки охраны несколько мешали ему. А затем закинули в тесную камеру с решеткой для подачи пищи. Решётка эта выходила в коридор, где стоял стол, где стража по обыкновению развлекала себя игрой в карты. — До чего хорошенький, да ещё задаром! — Мужчины разглядывали Зигфрида с головы до пяти, отпуская похабные шуточки насчёт его внешности. А затем вытащили его из камеры и повалили на пол, швыряя об стенку. — Глянь, какой миловидный, как девочка! Да он царапается! На связанного юношу посыпались удары, затем с него содрали штаны, нижнее бельё, и раздвинули ноги до хруста, сгибая их так, что зад и половые органы выступали вперёд. Его сильно ударили по лицу, облили дешевым алкоголем вместо смазки, затем схватили за плечи, позволяя старшему из мужчин войти первым. Тот придавил Зигфрида своим весом и начал в жёстком темпе, раздирая мышцы до крови. Он сопротивлялся, насколько хватало сил. Связанный по рукам и ногам, Зигфрид извивался, подобно червю, пытался вырваться, но когда в него грубо вошел первый охранник, взвыл от адской боли, пронизавшей буквально все тело. Даже несмотря на кляп, его громкие, хоть и приглушенные вопли разносились по всей темнице, иногда заглушаемые диким смехом мужиков. Все тело юноши била судорога, горячие слезы заливали покрасневшее и скривившееся от боли личико, даже несмотря на это все еще очень красивое. Он уже не помнил ни себя, ни своих дружков-заговорщиков, ни князя-деспота - все смешалось в одно тяжелое, темное пятно из страхов, злобы и страданий. Острая боль разрядами молний отдавала в каждую часть его истязаемого тела, а мозг, не в силах справиться с шоком, бился в конвульсиях, рождая адские образы. Теперь и сам он, и Норберт, и Рен, и все остальные казались лишь призраками, чьи души горят в адском пламени, но над всем этим — полные льда вороньи глаза князя Вильхельма, без начала и конца, без дна, вечные, как небесные светила, взирающие с распадающихся на осколки небес вниз, на него, с величайшим презрением. Теперь это было спасением. Да, из этого ада, туда, где холод и мрак, где ледяное спокойствие полубога… В девять часов всех троих погрузили в фургон с решетками и повезли на площадь, где зачитали приговор перед неумолимым взглядом дьявольски прекрасного тирана и толпой, ждущей развлечения. Зигфрида привязали к столбу, а двух его друзей - к перекладинам, что удерживали их неумолимо. Палачи рассекли им ребра, выламывая кровавые крылья. С ужасом взирая на то, как казнят, истязая, его людей, его лучших друзей, с которыми он рос и которые были ему как братья, Зигфрид проникался нечеловеческой ненавистью к князю. Боль вчерашней ночи слишком сильно напоминала о себе, разжигая в душе адское пламя ненависти и жажды мести, даже слезы сгорали в нем, и он не видел ничего, кроме осужденных и самого дьявола, стоявшего над ними, до крови сжимая связанные руки так, что ногти впивались в тонкую кожу, и алым окрашивались тонкие пальцы, побелевшие от напряжения. Он помнил лишь боль и страдания по вине этого чудовища, что с улыбкой пытает самых близких его людей, но в глубине его пытающей души уже было - родилось и пустило свои корни холодное зерно черных глаз и этой неутолимой жажды принести себя в жертву, но сейчас до этого было еще слишком далеко. Вильхельм наслаждался, любуясь на происходящее сверху вниз. Подозвав к себе секретаря, он прошептал всего несколько слов, и тут же Зигфрида повели куда-то прочь. Толпа с интересом и легким испугом наблюдала за казнью, но вдруг Зигфрида подхватили под руки, и повели обратно в замок. Он пытался вырваться, кричал и кусался, все время оглядываясь и выкрикивая имена убиенных, но вскоре ему заткнули рот и вновь повели в подземелья, где заставили ждать, а потом, втолкнули в освещенную камеру, где стояла лохань с водой. Толкнув в холодную воду, его обступили служанки, и пока охрана держала Зигфрида по рукам и ногам, женщины грубо терли его щетками и мылом, даже там, где недавно побывали почти все сторожившие его мужчины. Они то и дело присвистывали, перемигивались, глядя на то, как юное и прекрасное тело, покрасневшее от холодной воды и грубых щетин, извивается, силясь вырваться. Затем его вытащили, обтерли чистым полотнищем, и надели на него простое, но очень тонкое шелковое платье, связали так, что он даже идти не мог и, всунув кляп, облили благоухающей розовой водой. Женщины уложили длинные золотые волосы, сияющие в свете факелов, в красивую прическу, и вплели туда живые розы — кроваво алые, чьи шипы больно кололи голову Зигфрида, точно терновый венец. Охранники подхватили его и потащили по коридорам наверх, в замок. Он не обращал внимания ни на роскошные гобелены, развешанные по стенам, ни на богатейшее убранство залов, мимо которых его несли, ни на испуганные рожи челяди, изредка попадавшейся на пути. Мысли его спутались в один сложный гудящий ком, одновременно разрываясь между печалью о потере друзей, желанием отомстить, и страхом, паническим страхом за себя. Понимая, куда они направляются, юноша все более напрягался, из памяти все отчетливее всплывали черные глаза, и сейчас ему предстоит вновь смотреть на него, быть рядом с ним, не имея ни малейшей возможности исполнить мечту в жизнь. Мечту о яростной смерти мучителя от его собственных рук. Боль все еще напоминала о себе, и чем больше Зигфрид думал о Вильхельме, тем страшнее она становилась; безумная борьба, разразившаяся внутри него, все накипала, глаза вновь намокли, но в последний момент взяв себя в руки, он сглотнул и крепко зажмурился, пытаясь сосредоточиться лишь на мести, на ненависти и на убийстве, но бешено колотившееся сердце вдруг замерло, стоило лишь вспомнить ночные пытки и князя, стоящего так высоко, пребывающего где-то за гранью… Но разве мог он учинить такое? Ведь это не он был, нет. Не он казнил Норберта, нет, это был сам дьявол, принявший его обличье, а теперь… теперь его ведут к богу?! — Ну где же мальчишка? — с нетерпением вопрошал Вильхельм, причесавшись и подготовившись к встрече с симпатичным пленником. — Одну секунду, ваша светлость. Уж больно упрямый. Вильхельм усмехнулся, полируя клинок. Едва связанного Зигфрида швырнули к его ногам, мужчина высоко приподнял брови, усмехаясь, и обошел свёрток кругом, мягко ткнув юношу в бок носком туфли. Не кинется ли? — Ну что, малыш, рад ли моему гостеприимству? — склонившись над узником, распростёртыми на мягком узорчатом, как целый дивный мир, ковре, Вильхельм несколькими быстрыми движениями освободил юношу от пут, срезая с него веревки, и тут же отошёл назад на несколько шагов, наблюдая за тем, что произойдет, поигрывая старым тяжёлым кинжалом с резной рукояткой. Почувствовав, что его освободили, Зигфрид сначала опешил. Все время он жаждал вырваться, разорвать веревки, а теперь… Продолжая стоять на коленях, опершись дрожащими руками о ковер, он медленно поднял голову и огромными, полными путанной бури чувств и эмоций синими глазами, уставился на Вильхельма снизу вверх, и встретился с ним взглядом. Что-то в этот момент рухнуло в нем, надломился конец тонкой иглы, спасавший его все это время. Огонь, что выжигал его изнутри уже год, ненасытная жажда крови и мести сначала взяли в нем верх, волна адского пламени захлестнула расшатанное сознание и, резко подскочив, Зигфрид кинулся на князя, собираясь удушить собственными руками. Тот наставил на него кинжал, но вдруг юноша, словно наткнувшись на невидимую преграду, с полным боли и отчаяния воплем вновь упал на колени перед ним. Черное, тяжелое безумие мелькнуло в его глазах, вновь вспыхнули в памяти лицо и глаза князя, и вот, он стоял, нацелив на него клинок, а Зигфрид проклинал себя за то, что осмелился… Или же нет, нужно встать, убить! Убить! Но вместо того, чтобы попытаться наконец исполнить то, что задумал, юноша затрясся всем телом и отскочил в угол, упал на ковер и начал в припадке царапать себе лицо и руки, затем вновь подскочил, выражение на его лице сменялось каждую секунду, потерянный, полный отчаяния и страха, он обернулся, увидел себя в зеркале и, испугавшись, упал к ногам князя. — Боже… Боже… Боже… Это ты, Боже?! — широко распахнутые глаза, в которых застыло безумно-благоговейное выражение, налились слезами, они катились по щекам Зигфида. Он, улыбаясь, в диком исступлении целовал руки князя и холодный кинжал, дергал за полы расшитого кафтана, ласковым, испуганным, дергающимся голосом умоляя, — спаси меня! Молю тебя, спаси меня! Он. Они … они хотят убить меня! Спаси, молю! — он, все с тем же полубезумным выражением на прекрасном личике обнимал Вильхельма за ногу и с каким-то фанатичным жаром прижимался губами к его одеждам. Вся его фигура, по-прежнему облаченная в тонкое белое платье, то и дело вздрагивала, словно бы кто-то продолжал бить его. В его голове все смешалось и вновь разделилось. Он ненавидел теперь других, тех, кто сотворил с ним все те ужасы, он ненавидел и боялся их, и даже образы убийства его друзей крепко привязались именно к этим грубым, неотесанным мужланам, среди которых Зигфриду виделся дьявол. И только Вильхельм, прекрасный, совершенный Вильхельм, чьи зоркие очи обсидианы, ошеломленно взиравшие на него сверху, казались ему милее всех благ мирских, стал для него всем. Имело ли значение хоть что-то еще? Нет. У юноши появился новый бог, его собственное всесильное божество, чей мертвый холод заглушал ревущее пламя бесновавшегося разума и истерзанной души. Он готов был принести ему сколько угодно жертв, пролить ради него реки крови, за одну лишь возможность видеть его и благоговеть.