Безумие.

Расхохотавшись, князь отшвырнул от себя повстанца, как ненужный мусор, и снова обошел кругом, глядя на него свысока. — У вас истерика, молодой человек. Назовите своё имя. А я подумаю, какое наказание вам более подойдёт. Все ваши товарищи в данный момент находятся в заточении в башне, и их дальнейшая судьба будет зависеть от вашего поведения. Вы это понимаете? — заглянул Вильхельм в острое нервное лицо Зигфрида. — Вы должны подчиниться. — Взяв в руки обрывок веревки, князь издевательски поддел подбородок юноши носком обуви и резко завернул ему обе руки за спину, сильно заворачивая их и связывая запястья. — Ну-ка, дернись! — недобро усмехнувшись, Вильхельм наградил несостоявшегося убийцу сильной пощечиной. — Пошли! — погнал его вперёд увесистыми затрещинами, ударив Зигфрида о дверь. — Пошли, дрянной ублюдок! — Янсон! Где ты? — нетерпеливо крикнул Вильхельм, швыряя Зигфрида в полу тёмное, дурно пахнущее помещение. — Ну что, мальчик, ты любишь члены? Мне сказали, что у тебя дупло, как триумфальная арка. Любишь, значит? — Схватив за шкирку, князь прижал юношу к крышке унитаза, задирая юбки и пинком раздвигая его ноги. — Кто тебя так разделал, милое дитя, скажи на милость! Ну ничего, скоро тебя перестанут мучить запоры! — Грязно расхохотавшись, мужчина засучил рукава, проводя языком по своим пальцам и тут же безжалостно загнал кулак в прямую кишку Зигфрида, раздвигая кровоточащие стенки. — Только пикни, дрянь, только попробуй подать голос… Я тебе все зубы повышибаю, один за другим! — Мужчина насаживал пленника на свою руку, как перчатку. — Хитрая тварь, до чего же хитрая! — Рывком выдернул розу из волос Зигфрида и пихнул тому в зубы. — Жри! Жри, я сказал, иначе будешь жрать дерьмо! Давай. Это же не сложно. Открой ротик, деточка. Жуй лепестки.  — Смотри, кого приволок! — Рыжий, горбатый одноглазый картавый прислужник ввалился в просторный мозаичный клозет на зов хозяина. — Выдери его так, как его ещё не драли. — Это как же? Его поди, как только не драли. Хотя… Примостившись перед лицом Зигфрида, урод разорвал на том одежду, обнажая исхудавшее тело. Отодвинув грубым движением одну из его связанных рук, тот провёл по нежной щеке полувозбужденным членом, проникая под подбородок Зигфрида и под его руку, накрывая плечом. — В подмышки тебя ещё не сношали, мальчик? Связанные руки так приятно трут. Юношу имели буквально во все места. Потянув его за волосы, Вильхельм запрокинул голову Зигфриду и спустил тому на хорошенькое личико. — Запивай. — На, глотай, глотай! Оба кончили на пол, затем князь так же безжалостно схватил Зигфрида за волосы и ткнул его в это семя лицом, возя его по нему, пока второй мочился сверху на лицо и спину мальчишки. — Все, пора в клетку, — усмехнулся Вильхельм. Зигфриду казалось, что все это происходит в каком-то страшном сне, не имеющим к нему никакого отношения. Боль, стыд и унижение, страх и отчаяние завладевали им, механически, совершенно не задумываясь о своих действиях, он выполнял все, что от него требовали. Даже слез не было. Голова опустела, и слышен был лишь один четкий голос, такой спокойный и мягкий, словно маятник, отбивавший такт тремя словами: «Убить для князя. Убить для князя». Кого убить и для какого князя? И князя-то никакого нет, и убивать некого, и его самого тоже не существует. Тихий, обреченный смех, заглушенный грохотом голоса Вильхельма и Янсона, не услышал никто, даже он сам. И мочу на лицо и спину юноша принял как-то равнодушно, потому что голос утешил его нежным обещанием смерти: «Все будет, и смерть придет. И заберет тебя. А дальше — только лед…». Его, обессиленного, волокли мыться, а он лишь приглушенно, истерически хохотал, провожая ласковым взглядом фигуру удаляющегося князя. — Забудь! — крикнул он вслед, — все забудь! Его вымыли, переодели и вновь бросили в камеру, оставив лишь блюдце воды и кусок черствого хлеба. Но, оказавшись в заточении, Зигфрид лишь облегчённо вздохнул, забиваясь подальше в самый темный угол, куда не проникал свет факелов. Поглаживая себя по запястьям, он рассуждал о том, кто же есть этот загадочный князь, и почему он позволяет издеваться над ним всяким чертям, наконец, допускает до него самого сатану? — Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись… — шипел он себе, затыкая рот и еще вжимаясь в холодную сырую стену. Полыхающие языки пламени разъедали его, он слышал, как этот голос - голос, неразрывно связанный с… Ожерелье? Ожерелье из ониксов? Или же нет… Не было ожерелья - было лицо, скривившееся и что-то кричащее… Зигфрид взвыл, ударяясь головой о стену, затем еще и еще, пытаясь остановить боль. Он пронизывала его всего, позор и стыд, загоревшиеся в нем в это время, расцветали все ярче и ярче, Зигфрид вспомнил, что должен был зачем-то отомстить полубогу и… Принести себя в жертву? Нет! Нет… Он метался по клетке, исступленно рыдая, пока, наконец, не рухнул на пол и не начал грызть собственную руку в надежде заглушить одну боль другой. Тонкий, запуганный и потерянный, он плакал в бессилии, рвал собственную плоть, проклиная себя и тот голос, что непрестанно твердил: «Убей князя… Убей князя…» — Я не могу… Я не могу… Он… Он выше, его невозможно убить. Я достану, достучусь до него, только заткнись! — Кровь стекала по бледным дрожащим губам, когда он кричал это, но тут же, другой голос, чужой, и на удивление спокойный, продолжил: — Тогда убей себя. Либо он, либо ты. Пусти меня… Зигфрид еще долгое время лежал на полу и звал князя, кричал и умолял, говорил, что его пытали, до крови разбивал руки о стены, пока, наконец, не уснул, измотанный истерикой.

***

Спустя сутки, покинув рабочий кабинет, Вильхельм внезапно понял, что ему стало гораздо хуже. Как будто бы все его внутренности вмиг загорелись и полезли в разные стороны - было такое же чувство. — Отравили? - мелькнуло в мыслях князя. Дышать ему становилось все тяжелее и тяжелее. Нет. Хуже. Многим хуже. Это лишь самое начало долгого и неимоверно мучительного конца. И всему виной он сам. «Господи, принеси!» — Зрачки расширены. Под полуприкрытому чёрными с совсем ещё лёгкой проседью кудрями выступила испарина. Скрывая это, Вильхельм прошёл до своей спальни, резко закрыл двери и упал на колени, сжимая пальцами покрывало и закрывая глаза в блаженном перерыве между спазмами. — Как же невыносим, о господи, и труден процесс принятия жизни! Господи, за что? Он и сам прекрасно знал, за что и почему. Вильхельм больше не мог сидеть. Ему словно бы сломили разом все кости, и он упал на мягкий ковёр, забивая рот рукавом, ведь больной вожак в стае долго не живёт. В уголках глаз в третий раз в жизни выступили позорные слёзы. — Это скоро закончится. Это скоро пройдёт. Совсем уже скоро. И все будет хорошо, — уговаривал он сам себя. Спустя полчаса его начало отпускать. Поднявшись, мужчина скинул с себя халат и подошёл к столику, где стояли несколько стаканов и графин с водой, и жадно пил, а остальное вылил себе на голову. Перед глазами то чернело, то краснело, и то и дело появлялся образ растоптанного и униженного им юноши Зигфрида. Князь хотел его, но одновременно с этим и вовсе не желал видеть своего узника, ибо как верно говорят, от любви до ненависти один лишь шаг. Причесав волосы и переодевшись, Вильхельм спустился к ужину, как ни в чем не бывало.  — После шести жду Зигфрида Грейна в своих покоях, — передал он секретарю свою волю.