А если однажды чашка склеится обратно...

Кристиан неловко улыбнулся. -Руки всех мажоров одинаковы, не так ли? – сказал он и мягко отнял свою руку, - Сидите так и не двигайтесь.      Арне застыл на месте. -Как долго это длиться? -Первый сеанс около часа. -Первый? Это сколько раз я должен сидеть голым перед тобой?! -Пока я вас не нарисую. Договор был на результат, а не количество сеансов, так что придется вам набраться терпения, - сощурился Кристиан.    Арне смерил Кристиана убийственным взглядом, но промолчал. Удовлетворенно улыбнувшись, художник принялся за рисунок. Воцарилась тишина, заглушаемая лишь звуками за стеной.    Шахтер скосил глаза на молодого человека. Художник не был похож на тех мажоров, что он видел прежде. Под блестящей курткой, висевшей в углу, оказалась белая безрукавка. Курчавые волосы слегка всклокочены. Блестящие голубые глаза устремлены на работу. Арне украдкой наблюдал за выражением лица. Приятно видеть человека, которому важно то, что он делает. Да когда в последний раз Арне видел людей, которые любят свою работу? Почему-то вспомнился Найденыш. Сейчас они с Торкильдом собираются на вылазку за пределы Города. Найденыш никогда не высказывал отвращение к их заработку, всегда рвался в любую переделку с воодушевлением. Ради него. Арне. Мужчина кашлянул, пытаясь заглушить голос совести. Мальчишка так к тебе привязан, а ты всегда груб с ним… Я со всеми груб! -Замерзли? – Кристиан поднял глаза на сидевшего. -Не, - Арне мотнул головой, - в шахтах было холоднее. -Это когда вас там засыпало?    Арне вздрогнул как от удара. Кристиан заметил произведенное впечатление. -Извините, мне не следовало… - начал было он. -Неважно, - отрезал Арне, - просто делай свою мазню!    Кристиан продолжил набросок. Внезапно раздался сигнал коммуникатора. Художник достал из кармана серебристую горошину и вложил ее в ухо, из нее выдвинулся ободок с микрофоном, оказавшийся на уровне рта. -Ответить! – приказал Кристиан, - А, Паскаль! Да, занят. Где? Я тебе говорил, помнишь? Когда? Не успею. Давай позже. Ну возьми одну из своих белокурых девушек вместо меня.    Легкий смешок. -Ну да. Давай! Буду. Ты тоже! – микрофон въехал в горошину. -Твой кореш? – поинтересовался Арне. -Что-то типа того, - Кристиан смутно припоминал значение слова.    Трущобный слэнг ему не особо давался. Кроме Фрэнка он почти не говорил с местными. А Фрэнк использовал усредненную гражданскую речь. Даже по речи можно было понять социальный уровень. Оно и понятно, ведь жители трущоб не могли двенадцать лет обучаться в школе, а потом еще и получить высшее образование. Как и медицина образование в Трущобах было поверхностным. Не было школ. Там где стояли голографы, можно было настроиться на Двухклассовый учебный курс. Их учили читать, считать и писать, при условии, что ребенок предпочитал слушать, а не плевать в потолок. Впрочем, учитывая, что дети выходили работать в шахты довольно рано, мало кто находил время закончить даже этот курс обучения. Маловероятно, что ты сможешь учиться хоть чему-то, вкалывая по четырнадцать часов в сутки. Другие работали на Фрэнка, разнося синтетик по клиентам. -Или ты трахаешься с ним? – Арне не останавливался. -Иногда, - легко согласился Кристиан. -Лучше бы телку себе нашел! – хмыкнул Арне. -А смысл? – Кристиан пожал плечами, - Что я смог бы дать свои детям? Пьяную жизнь в угаре? Я должен вести определенный образ жизни, если хочу получать заказы на мои картины. А вы? Нашли спутницу жизни?    Аре хмыкнул. -А смысл? – парировал он, - Помнишь вакцинацию от космического гриппа? -Кажется, что-то смутно припоминаю. Она была только в Трущобах, да? -Да, после нее многие заметили, что не могут иметь детей. Как бы не старались. Просто не получалось. Понял?    Кристиан посерьезнел. -Я понял. -Не очень понимаю, какого ангела может изображать тот, кто большую часть жизни провел под землей и теперь бунтует? -Люцифера? – тихо ответил Кристиан.    Арне удивленно воззрился на него. Художник погрузился в свою работу. В его лице было что-то такое, отчего сжималось сердце. Арне нахмурился. Даже в висках заломило. Это не было похоже на частую головную боль, которую он испытывает по ночам после того, как увидит во сне те самые шахты. Ночи, когда Торкильд просыпается от его криков и с матом стучит в стенку, а потом Найденыш, этот маленький сукин сын, верный и добрый, так непохожий на них самих, чистый, несмотря на тот ад, где они его нашли, забра в еще больший ад, пацан, приносит ему синтетик. Он бы принес таблетку от головы. Но лекарства у Фрэнка стоят дорого, а пол дозы синтетика не вырубают сознание полностью, а лишь притупляют ощущения. И страх постепенно спадает как удушливый тяжелый капюшон. Найденыш обвивает ручонками шею и затихает, уткнувшись носом в шею. Его ровно бьющееся сердечко приносит покой и, хотя Арне никогда бы в этом не признался, он будто пахнет мокрыми птичьими перьями. Но этот запах кажется приятным, самым лучшим на свете. И только так удается заснуть снова. У каждого из них было тяжелое прошлое. Стефан плохо переносит прикосновения, потому что однажды после бунта на шахтах его поймали и насиловали три дня всем отрядом. Когда они нашли его тело, выброшенное на помойку в Трущобах, они думали, что он мертв. Те, кто его выбросили, тоже так думали. Стефан был так молод, когда к ним присоединился, Арне был уверен, что он их сдаст, но он молчал. И они от него ничего не добились. Как и от Торкильда. В тот день, когда шахты засыпало, он не вышел на работу. Его жена умерла от дизентерии, и Торкильд поменялся сменами с другим шахтером. Петер, что тогда работал на поверхности из-за сломанной руки, и Торкильд пытались разрыть их братскую могилу, даже когда все остальные сдались. Они скорее всего выкопали бы новую штольню, но Петер и Торкильд продолжали рыть.    Арне смерил взглядом серьезное вдумчивое лицо Кристиана. В этом парне что-то было. Должно было быть. Не могло не быть. Только вот что?    Голова болит так, будто напрягаешь все извилины, чтобы что-то вспомнить. Что-то хорошее. Что-то связанное с Кристианом.    Гавейн поднял вверх отполированное лезвие. -Как насчет дружеского поединка? – спросил он, подняв глаза на Галахада. -Ты его так хорошо наточил только, чтобы провести дружеский поединок? – усмехнулся голубоглазый рыцарь. -Боишься? – усмехнулся Гавейн. -Что твой труд пойдет прахом? Конечно! -Наточу еще! – Гавейн не сдавался.    Дагонет и Тристан чистили коней. Был привал после долгого перехода. Все порядком утомились, но, похоже, Гавейн недостаточно устал. -Я буду судить! – вызвался Ланселот. -Лучше бы поберегли силы для кельтов! – проворчал Борс. -У меня и на них хватит! – отмахнулся Гавейн.    Дагонет смотрел пристально. Чертов Дагонет… Он же знает. Знает, почему мне нужен этот бой! На губах еще стынет его поцелуй, смущающий, путающий сознание как кодовское зелье. Я должен понять, что это значит! Почему от него так сильно бьется сердце. Почему Тристан и Галахад делали это. Что все это значит и кем их делает.