seltsamer vogel.

Я никогда не думал, что смогу быть настолько счастливым. Я даже не мог представить, что подобные изменения в моей жизни могут произойти от одного человека. Такого незначительного и маленького со стороны огромной массы социума, но невероятно огромного с моей точки зрения. Криденс пришел словно из ниоткуда, сотканный из боли, непонимания и душевного отчаяния. Он, сломанный временем и обстоятельствами, пробудил во мне что-то особое, то незримое и до сих пор не понятное для меня чувство, крупицами которого я упиваюсь с самого начала нашей встречи. Он был евреем. Да, я должен был относиться к нему совершенно по-другому, но все мои попытки заканчивались полным провалом. Криденс, словно точный стратег, вел известную только его сердцу войну, из-за последствий которой страдал я. Он захватывал меня, а я вместо того, чтобы обороняться, сдался. Сдался, как Париж. Все то время, проведенное во время празднование Йоля было незабываемым. Те пару дней, отданные вышестоящим чинам для небольшой передышки, я полностью посвятил своему времяпрепровождению с моим мальчиком. К сожалению, я не мог выйти с ним гулять. Я не мог показать ему все красоты этой местности. Не мог повезти в Берлин и показать каждый уголок этого великолепного города. Не мог дать ему насладиться самыми вкусными штруделями, которые я пробовал в Баден-Бадене. В моем списке лишений было слишком много действий, которые я не мог позволить себе прежде всего из-за высокого положения и общей политики национал-социализма. Но я сходил с ума, я прекрасно это понимаю, ведь стоило только мне переступить порог собственного дома и оказаться в этом сером дне военного времени я сразу же становился тем холодным Персивалем Грейвзом, который с абсолютным спокойствием может отдать приказ об уничтожении сотни людей. Я отправлял евреев в газовые камеры, я избивал их, видел, как их мертвые тела готовят к сожжению в крематории, я ненавидел их всех, за исключением одного единственного человека. Он был, словно наваждение. Его существование напрочь рушило мои устои, и я ничего не мог с этим поделать. Я закрывал глаза на все то, что происходило в моем доме. Там было совершенно другое время. Другая эпоха без войны и правил. Там был наш мир. Наш маленький мир, в котором мы хранили большие тайны. Есть пара сцен, которые я буду помнить до самого конца жизни. На следующее утро после празднования Йоля, когда вся земля была завалена белым ковром первого снега, мы с Криденсом проснулись почти в одно время. Накинув на себя темный халат, я спустился вниз. Юноша уже готовил кофе. Увидев меня, он смущенно поздоровался и улыбнулся. Его щеки залил румянец. На его бледной мраморной коже это смотрелось до невозможного прекрасно. На нем уже был надет подаренный мной свитер. Темный цвет был ему к лицу, он удачно оттенял белую кожу и подчеркивал черные глаза. - Криденс, нам случайно не приносили новых газет? – я присел на стул, наблюдая за его действиями на кухне. - Последние пару дней нет, но думаю, что они есть в почтовом ящике, - тихо ответил мальчик. – Сейчас, я все принесу Вам, герр Грейвз. Развернувшись, он поставил чайник на стол и быстро пошел в сторону прихожей. - Криденс! Не надо! Там холодно! – только и сумел воскликнуть я, после чего поднялся со стула и последовал за ним. Остановившись на пороге, я замер, пристально наблюдая за представшим передо мной прекрасным зрелищем. Криденс, совершенно не накинув на себя хотя бы мою шинель, в одних штанах, свитере и кое-как зашнурованных ботинках шел по снегу в сторону почтового ящика, который висел на чугунных воротах моего дома. В этом было что-то необыкновенное. Его худенькая и сутулая фигура с черными короткими волосами целенаправленно двигалась в сторону ворот. Мелкая крупа снега неустанно сыпала с серого, с низко нависшими облаками неба. Воздух был хрустально чист, а земля, до этого невозможно черная и грязная, теперь сияла невинной белизной первого снега. Было странно осознавать, что сейчас, где-то далеко на востоке солдаты мерзли в окопах, проклинали чистоту этого снега и пытались хоть как-то укрыться от рвущихся в паре метров от них смертоносных снарядов и пуль, которые нещадной огневой волной могли в легкую оборвать их молодую жизнь. Тем временем Криденс, долго возившийся с дверцей ящика, уже шел обратно. Поднявшись по ступенькам, он протянул мне газеты. Я невольно залюбовался им. Бледные щеки чуть порозовели из-за мороза, на темном свитере и черных волосах медленно таяли снежинки, а глаза лучились от какого-то простого и невероятно легкого чувства, полностью занимавшего его душу. - Мой мальчик… - тихо прошептал я и аккуратно коснулся его холодной щеки. Он прикрыл глаза, плотнее прижимаясь щекой к моей руке. Дыхание юноши было прерывистым, и я видел как дрожали его ресницы. Мне снова хотелось повторить все то, что было вчера вечером. Хотелось обнять его худенькое тело, крепко, до самозабвения прижать к себе и никогда не отпускать. Мне хотелось трогать его мраморную кожу. До опьяняющего состояния водить по ней кончиками пальцев. - Герр Грейвз, - прошептал юноша. – Я хочу сказать Вам, что я… Его слова безжалостно и резко оборвал звонок телефона. Мы оба вздрогнули, и я, словно очнувшись от забвения, быстро убрал руку от его щеки. Подойдя к телефону, я снял трубку. Послышался пьяненький и довольный голос Генриха, который интересовался, как я провел праздничную ночь. Из его реплик я мог понять только одно – слишком много шнапса для его бедного организма. Заикаясь и зевая, его довольный голос сообщил мне о том, что в моем кабинете в лагере меня ждет довольно плотное письмо, которое пришло прямиком из Берлина. Поблагодарив мужчину и пожелав ему провести этот день без головной боли, я направился прямиком к себе в спальню, чтобы переодеться. Если тебе присылают письмо из Берлина, то не стоит откладывать в долгий ящик его прочтение. - Герр Грейвз… - начал было Криденс, удивленно посмотрев на меня. - Мне пришло письмо из Берлина, - накинув шинель на плечи, я принялся застегивать стальные пуговицы. В темных глазах мальчика отразилось волнение. - Не думаю, что это что-то плохое, - успокоил его я и слабо улыбнулся. – Я честно несу свою службу и служу Третьему Рейху. Мальчик кивнул и отступил назад. - Я буду через пару часов. Никуда не выходи, - чуть сжав его плечо, я открыл дверь и вышел на улицу. Черные сапоги нещадно наступали на белоснежный снег. Пачкали, загрязняли, портили. Чтобы снова стать прежним, ему понадобится долгое время для восстановления. Пока другой слой не припорошит первый. Странно, но почти тоже самое происходит сейчас мире. Как удивительно, порой, природа точно и метко отображает все жизненные ситуации. Открыв черную дверцу машины, я сел внутрь и завел мотор. Без особых затруднений я доехал до концентрационного лагеря. Там, не смотря на празднование Йоля, все было абсолютно так же. Заключенные, в грязных робах, поверх которых было накинуто очень много разнообразного тряпья, с пустыми глазами ходили мимо колючей проволоки, натянутой по всему периметру лагеря. Их не интересовало ничего. Теперь ничего. Они стали некими призраками, в которых еще изредка можно было увидеть, теплящуюся где-то далеко в груди искру жизни. Трубы крематория нещадно дымили. Не обратив ни на что внимания, я прошел в главный корпус. Поднялся по лестницам, зашел в свой кабинет. За мое отсутствие тут скопилось чуть больше бумаг, чем я мог ожидать. Из плохо закрытого окна тянуло холодом. На середине стола лежало небольшое письмо. Несколько марок в верхнем углу. Каллиграфическим почерком был выведен адрес лагеря и мое имя. Не собираясь долго церемониться, я сразу же вскрыл конверт и вытащил оттуда пару плотных листов бумаги. Быстро пробежав глазами по черным, напечатанным на печатной машине, строчкам, я невольно запустил руку в волосы. Меня приглашали на роскошный вечер. Всего пара дней в Берлине. Видимо, кто-то из вышестоящих сослуживцев, знавших о моих идеях для усовершенствования концлагерей, сообщил об этом верхушке национал-социализма. Выхода не было, мне надо лететь туда. Но была одна существенная проблема – Криденс. Мне почему-то в один момент стало так страшно оставить его на несколько дней одного. Конечно, я даже не рассматривал вариант с побегом. Теперь он навсегда мой. Это видно по его темным глазам. По всему его телу, которое не хуже любого самого чувствительного прибора отзывается на мои прикосновения. Меня больше всего беспокоили силы извне. Конечно, о том, что в моем доме “работает” еврейский мальчик знали лишь несколько человек, но даже от этого факта гнетущее чувство не покидало мою грудь. Вечер должен был состояться четвертого января. У меня в запасе было девять дней. Тяжело вздохнув, я бросил взгляд на небольшую нишу в шкафу. Там, притягивая мой взгляд, стояла еще неоткрытая бутылка добротного кальвадоса. Взяв ее, я свернул письмо, вложил его в карман шинели и стараясь не создавать лишнего шума, пошел по направлению к выходу. Преодолев ступеньки, припорошенный снегом основной плац лагеря, я оказался около машины. Стараясь не думать ни о чем, я завел мотор и выехал на дорогу. С самого порога меня встретил обеспокоенный юноша. Пытаясь не выказывать никаких признаков волнения, он даже боялся посмотреть на меня. Сняв шинель и поставив бутылку кальвадоса на камин, я подозвал к себе мальчика. Его тонкая фигура с острыми плечами медленно подошла ко мне. Он будто бы ожидал наказания или незримой кары за несовершенные им ошибки. - Мой мальчик, - голос был слишком хриплым и мне пришлось прокашляться. – Мне пришло письмо, ты знаешь. Мне надо улететь в Берлин. В этот момент юноша поднял на меня глаза. В них отчетливо читался испуг и беспомощность. - Четвертого января там будет важное собрание, мне необходимо присутствовать на нем, - мне пришлось отвести глаза и смотреть на пламя в камине, потому что я не мог выдержать этот взгляд мальчика. - Нет, пожалуйста, - на темных глазах выступили слезы. - Тебе придется провести в доме всего лишь пару дней, - я настойчиво игнорировал его взгляд, чувствуя, как сердце внутри меня буквально готовится вырваться наружу. – В этом нет ничего страшного. Я обеспечу тебя продовольствием. Никто не знает, что ты находишься здесь. Да и вряд ли кому-то придет в голову влезать в дом к оберштурмбанфюреру. - Нет, я не хочу, прошу Вас, - он упал на колени и вцепился в мою руку. – Когда Вас не было рядом, всегда случалось что-то плохое, - он хотел было сказать что-то, но его речь прервали рвущиеся буквально из самых глубин души рыдания. – Я был один слишком много времени. Прошу, не оставляйте меня. Ведь снова может случиться что-то плохое… Задыхаясь в собственных рыданиях, он что есть силы вцепился в мою руку, как будто она была его единственным спасением. Как будто он падал, падал куда-то вниз, в разверзшуюся землю, а моя рука была его единственным спасением и светом. - Пожалуйста, - в исступлении шептал он. – Прошу Вас… - Криденс, - моя душа раскалывалась на части. – Прекрати, я умоляю тебя. Он не слышал меня. Он не хотел слышать меня. Вся боль, преследовавшая его при жизни сконцентрировалась в его голове, мешая мыслить и соображать. - Так не пойдет, - проговорил я сам себе и наклонившись, подхватил его легкое исхудалое тело. Его руки обвили мою шею. Я чувствовал как он, маленький напуганный комочек, прижимался ко мне всем телом. Я чувствовал его дрожь и животный страх одиночества. Аккуратно поднявшись по лестнице и толкнув ногой дверь своей спальни, я подошел к кровати. Опустив его на белоснежную простынь, я включил один светильник. Испуганный юноша всхлипнул и пододвинулся к изголовью кровати. Его грудь часто поднималась, а темные глаза, которые, казалось, стали еще больше от слез непонимающе смотрели на меня. Без лишних слов я прошел в ванную комнату, наполнил стакан водой и взяв из шкафчика две небольшие белые таблетки, вернулся к мальчику. - Что это? – спросил он, смотря на протянутые мной предметы. Его все еще била мелкая дрожь. - Снотворное. Тебе необходим нормальный сон без сновидений и призраков прошлого. Все следующие дни до моего отъезда ты спишь здесь. Надеюсь, ты не против. Вместо ответа он отрицательно покачал головой и отправив в рот таблетки, запил их большим количеством воды. Присев на край кровати, я положил руку на его голову и принялся аккуратно гладить черные волосы, пропуская между пальцами короткие пряди. Юноша внимательно следил за всеми моими действиями. Изредка из них могла прокатиться одна слеза, которая сразу же терялась в складках белой подушки. Постепенно его взгляд затуманивался. Через пару минут веки закрылись, и мальчик погрузился в сон. Встав с кровати, я спустился по лестнице и прошел в кабинет, чтобы с сегодняшнего дня начать собирать все необходимые документы для поездки. Все последующие дни нельзя было описать никакими словами. Я часто ловил на себе взгляды Криденса полные отчаяния, безысходности и мольбы о помощи. Он не хотел оставаться один, хотя прекрасно понимал, что я не бросаю его, не уезжаю навсегда. Ничто не могло переубедить его. Юноша просто боялся расстаться со мной на время, большее чем мой привычный рабочий график в лагере. Мои утешения не работали, а подарки нисколько не успокаивали его. Он снова превратился в запуганное создание, сжимающееся при каждом громком стуке или повышенном тоне голоса. Мне было безумно жаль его, но в тоже время, я понимал, что ничего не смогу сделать. Последний вечер перед отлетом был самым тяжелым. Небольшой чемодан, обтянутый темной кожей уже стоял около входной двери. Мы сидели на ковре около камина. Огонь весело потрескивал в нем, не разделяя полностью поглотившей нас грусти. Его незримое присутствие отчетливо ощущалось в гостиной. Поджав под себя ноги, Криденс маленькими глотками отпивал налитое в бокал вино. Я редко пил подобное, потому что предпочитал что-то более крепкое. В моем стакане золотился французский коньяк хорошей выдержки. - Мне так страшно, - наконец юноша позволил себе нарушить тишину этого вечера. – Я боюсь оставаться тут один. - Все будет хорошо, - в который раз проговорил я заветную фразу, которая, как мне кажется, уже стала неким подобием мантры. – С тобой и уж тем более со мной ничего не случится. Это всего лишь на пару дней. Ты даже не успеешь опомниться, как я снова буду здесь. - Нет, - он озабоченно покачал головой. – Это очень странное ощущение. Но, когда Вы здесь, я чувствую себя в безопасности. Скорее всего звучит очень странно, ведь Вы… - Молчи, - резко оборвал его я. – Прости. В комнате снова повисло гнетущее молчание. Поездка в Берлин была напрочь испорчена. Во мне бушевали чувства, которые я никак не мог выразить. Криденс допил остатки вина и вытер слезу. Он слишком часто плакал, и я искренне ненавидел себя за это, потому что понимал истинную причину его слез. Сквозь тишину с улицы доносился тихий шум ветра, казалось будто бы в комнату пыталось пробраться нечто серое, безутешное, бесформенное, нечто более печальное, чем сама печаль. Какое-то далекое, безликое воспоминание, бесконечная волна, которая, прихлынув, хочет отнять и похоронить то, что когда-то выплеснула на маленький остров и забыла на нем, - крупицу человека, света, мысли. - В такую ночь хорошо пить и плохо быть одному, - только и сумел пробормотать я. – Я ничего не могу изменить, Криденс, прости меня. - Мне просто страшно оставаться одному в этом доме, который после Вашего отъезда станет еще больше, - юноша чуть ближе подсел ко мне. - Иди ко мне, - явно заметив его молчаливые просьбы, я прижал к себе его худенькое тело. Осушив одним глотком оставшуюся на самом донышке янтарную жидкость, я принялся наблюдать за танцующими в камине языками пламени. Криденс, казалось, совершенно не дышал, будто пытался слиться с моим телом. - Надо идти спать, мой мальчик, мы не можем отвратить неотвратимое.

***

За окном почти ничего нельзя было различить. Еще не отступившая темнота ночи своей темной шалью укрыла ранее утро. Криденс очень плохо спал на протяжении всей ночи. Я чувствовал, как он ворочался на своей половине кровати и никак не мог заснуть. Я хотел было дать ему снотворное, но все же решил не трогать его. Как только прозвонил будильник, он сразу же поднялся с кровати и спустился вниз, а через секунду можно было услышать, как он гремит тарелками на кухне. Надев форменные брюки и рубашку, я подвязал Железный Крест и накинул китель. Завтрак проходил в молчании. Криденс медленно жевал кусок хлеба и смотрел в тарелку. Мне было безумно жалко его. Я не хотел уезжать от него. Он, моя маленькая запуганная птичка, сейчас был так беззащитен и одинок. Вздохнув, я отодвинул от себя тарелку и встал из-за стола. Темные глаза мальчика мгновенно посмотрели на меня. - Мне надо идти, - будто бы оправдываясь, проговорил я. Криденс молча встал из-за стола и пошел в коридор. Я последовал за ним. Юноша подал мне шинель. Надев ее, я хотел было взять свой чемодан, но что-то остановило меня. Повернувшись к мальчику, я внимательно посмотрел на него. - Криденс, - в голосе отчаянно читалось волнение. – Я обещаю вернуться как можно скорей, вся еда находится в кладовке и в холодильнике. Прошу тебя, ничего не бойся и постарайся хорошо провести время, - я положил руки ему на плечи и ободряюще сжал их. – Не выходи на улицу, там начинается опасность. Ты меня понял? Юноша кивнул. Его грустные глаза проницательно смотрели на меня. - Все будет хорошо, мой мальчик, - мне кажется, я сам уже перестал верить этим словам и волнение Криденса передалось мне. И в этот момент я понял, что именно сейчас настал тот решающий момент, когда одно неправильное действие смогло разрушить нечто незримое и необъятное. Разрушить то, о чем бы я жалел всю последующую жизнь. Позади меня была дверь, ведущая в совершенно другой мир, а рядом стоял Криденс. Я был словно на границе двух совершенно разных миров, был готов сделать шаг в бездну, из которой никогда больше не смогу вернуться. Чуть склонившись вниз, я прикрыл глаза и коснулся раскрытых и теплых губ юноши. Замерев на мгновение, показавшееся мне целой вечностью, я дожидался ответа, который последовал в следующую секунду. Нежно, наивно, неумело и даже как-то по-детски. Взяв его лицо в свои руки, я целовал его настолько аккуратно, будто боялся сломать. Я буквально чувствовал как по его лицу прокатилась слеза и после этого ощутил солоноватый привкус на губах. От этого сердце пропустило удар, и мне захотелось забыть абсолютно все. Всю эту войну, боль, красные знамена и громкие выкрики команд. Теперь мы целовались отчаянно, безумно, точно люди, которых навеки отрывают друг от друга. И от этого становилось еще больнее. Нехотя оторвавшись от меня, Криденс прижался к моей груди, как прижимают ладонь к ушибленному месту. Мои руки обняли его прежде, чем я успел отдать себе в этом отчет. И я понял, что он не только близок мне, но теперь я не знаю, где кончается он и начинаюсь я. - Спаси меня, - только и сумел проговорить он. Быстро поцеловав его в лоб, я открыл дверь и выскочил на морозный воздух. Я задыхался. Я чувствовал одновременно легкость и невероятную тяжесть в душе, которую нельзя было сравнить абсолютно ни с чем. Глубоко вздохнув, я попытался хоть как-то успокоиться. На ватных ногах дошагав до черного мерседеса, я открыл дверь и повалился на переднее пассажирское сиденье. Альфред, сидевший рядом, с удивлением посмотрел на меня. - Я просто перебрал вчера с алкоголем. Сильное похмелье, голова раскалывается, - еле ворочая языком, кое-как ответил я. – А теперь в аэропорт!

***

Чуть припорошенные снегом улицы. Красные полотнища с черными, выделяющимися на белом фоне круга свастиками. Казалось, они увеличиваются и режут глаза. Огромные колонны, увенчанные орлами, держащими в когтистых лапах дубовые венки с все той же свастикой. Черные мерседесы и фольксвагены. Красивые женщины, кутающиеся в дорогие шубы с меховыми воротниками. Мужчины, отличающиеся особой строгостью во взгляде серых и голубых глаз. Черная форма, серая форма, красные нарукавные повязки и жизнь цвета фельдграу. Это был Берлин начала 1941 года. Невиданная мной ранее красота, которая навсегда поселилась в моем сердце. Это был будущий центр мира. И я прочно верил в эту идею. На протяжении двух дней каждый вечер проходили собрания. Высшие члены национал-социалистической партии делились всевозможными теориями и планами на будущее, которое они видели только в светлых тонах. Тысячелетний Рейх должен был процветать, а темный орел с раскинутыми крыльями стал бы новым мировым символом. На заключительном вечере мне удалось увидеть не только рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, но и рейхсмаршала Германа Геринга. Все происходящее больше походило на сон, в котором я, словно маленький мальчишка, впитывал каждой клеточкой всю эту великолепную и смертоносную красоту моей отчизны. В воздухе вместе с легкими пушинками снега кружила какая-то неведомая для меня опасность, которая подобно тени окутывала меня по ночам, которые я проводил в абсолютном одиночестве в этом городе. И судьба не заставила меня ждать. Нависшая надо мной пелена опасности проявила себя. Это было в три часа дня в холле дорогой гостиницы, где уже второй день я любил сидеть в уютном кресле и читать «Völkischer Beobachter». - Герр Грейвз, Вас к телефону, - ко мне быстрой походкой подошел кельнер. Его лицо смешно вытянулось, а на побледневшем лице россыпь веснушек стала еще заметней. - Кто это? – устало поинтересовался я, отложив газету. - Говорят, что из концентрационного лагеря, - он нервно повел головой, как бы мысленно упрашивая меня поспешить. Встав с кресла и прихватив с собой газету я направился за быстро удалявшейся сутулой спиной молодого человека. Дойдя до телефона, я прокашлялся и поднес трубку к уху. На другом конце послышалось характерное шуршание и небольшие помехи. - Оберштурмбанфюрер Грейвз у телефона, - отрапортовал я, дожидаясь ответной реакции. - С Вами говорит унтерштурмфюрер Шнайдер. Вчера ночью Фишербах подвергся авиационному налету. Точно узнать самолеты противника не удалось, но есть примерные догадки. По спине пробежал неприятный холодок, а в сердце вцепились ледяные когти страха. - Есть пострадавшие? Разрушенные постройки? Что с лагерем?! – чуть ли не срываясь на крик, воскликнул я. С каждой секундой ситуация все больше накалялась. - Прискорбно сообщать это Вам, но в Ваш дом угодил снаряд, но в этом нет ничего страшного. Вы в безопасности, а фюрер и государство без каких-либо проблем покроют все расходы, тем более зная Ваши заслуги перед родиной, - его голос что-то тараторил, но я, кажется, полностью перестал понимать все происходящее. Газета вывалилась из моей ослабевшей руки, а ноги подкосились и мне пришлось привалиться спиной к стене. Я отчетливо почувствовал, как на лбу выступили холодные бусины липкого пота. Какие-то постояльцы опасливо покосились на меня. В трубке до сих пор раздавалась болтовня, которую я попросту пропускал мимо ушей. - Вы должны немедленно начать действия по разбору завалов! Немедленно! Я вылетаю первым же служебным самолетом! – выпалив все это я с грохотом водрузил пластмассовую трубку на телефон. Во всем холле стояла звенящая тишина, и каждый взгляд будто бы просверливал меня насквозь. Сурово посмотрев на находящихся в светлом зале людей, я резко развернулся на каблуках и прошагал в сторону лифта, громко стуча начищенными до блеска сапогами. Собрать вещи не составляло никакой трудности. Я почти ничего не брал с собой. Парадный мундир аккуратно лег на дно чемодана. Туда же последовали еще парочка вещей. Через двадцать минут, я уже сидел в небольшом темном фольксвагене, который катил по трассе в сторону аэродрома. Я смотрел в окно на медленно сменяющийся пейзаж. У меня было странное чувство тоски по городу. Незримое ощущение будто бы подсказывало мне, что эта поездка в Берлин была для меня последней. И она закончилась как нельзя хуже. Нас оторвали друг от друга обстоятельства. Я даже не сумел проститься с этим прекрасным городом, который навсегда останется в моем сердце. О том, что мне может ждать в Фишербахе, я предпочитал не думать. В голове роился миллион мыслей, а сознание то и дело подсовывало слишком красочные картины, от которых у нормального человека уже давно бы случился сердечный приступ. Мне ужасно хотелось курить, но сигарет, как назло, ни у меня, ни у водителя не оказалось. Сжав кулаки, я пытался хоть как-о успокоить свои сознание. Аэропорт. Небольшой служебный самолет. Серое небо, с которого то и дело срывались легкие снежинки, таявшие на черной поверхности асфальта, моей шинели и лицах экипажа. Ступеньки трапа. Неудобное кресло. Приглушенный свет и овальное окошко. Закрыв глаза, я откинулся на спинку кресла и прислушался к работе стальной машины. Тем временем самолет медленно выехал на взлетную полосу и принялся набирать скорость. Тело чуть вжало в спинку кресла, а в желудке появилось знакомое чувство невесомости. Самолет оторвался над землей и сейчас, взлетая под углом, набирал высоту. Открыв глаза, я посмотрел в иллюминатор. Надо мной медленно плыли темные квадраты полей и домики, припорошенные снегом, а где-то вдали виднелся Берлин. Простившись с городом, я снова закрыл глаза и постарался заснуть.

***

С фольксвагена на самолет, с самолета на мерседес. Бешеная гонка со временем, которую я отчаянно пытался выиграть. Фишербах встретил меня густым туманом и холодом. Кутаясь в шинель, я пытался сохранять спокойное лицо. Руки в кожаных черных перчатках мерзли, и мне казалось, что я не смогу отнять их от руля. Несмотря на туман и плохие погодные условия, я гнал машину по пустому шоссе, совершенно не думая о последствиях. Завернув на знакомую дорогу, я увидел около своего дома толпу солдат, которые стояли и следили за тем, как заключенные концлагеря, замотанные в различное тряпье в попытках спастись от холода, разгребали завалы. Привычное темное пятно особняка, которое по своему обыкновению было тут всегда, теперь сменилось чем-то больше похожим на развалины древних храмов античности. Бомба угодила прямо в дом. Не рядом, не в отдалении. Она, словно разумное существо, коршун, кинулось своим черным смертоносным телом в самое сердце дома. Не собираясь парковать машину, я бросил ее на дороге рядом с подъездной дорожкой. Хлопнув дверью, я несмелой, но быстрой походкой подошел к солдатам. Найдя среди них старшего по званию, я принялся выспрашивать у него про налет и потери. Через пару минут наш разговор прервал хриплый голос одного из заключенных. - Здесь кто-то есть! Я слышу стоны! – меня передернуло, и я медленно повернулся в сторону заключенного, стоявшего в нескольких метров от меня около обугленных кирпичей. Не медля ни секунды я пошел в его сторону, а тот, видимо испугавшись, попятился назад и чуть было не оступился. - Стоять! – мой голос дрожал. – Продолжайте работу! Немедленно! Разбирайте завал в этом месте! Где-то позади меня слышались возгласы солдат, пленные таскали камни и куски обвалившихся материалов дома, а я боялся даже вздохнуть, чтобы не помешать процессу. - Отошлите в концлагерь этих идиотов! Они никак не помогают процессу! – развернувшись, я указал рукой на кучку солдат, которые «следили» за порядком. – Вас, Фишер, и Шнайдера мне хватит с головой! Не думаю, что эти полумертвые создания с вечным истощением справятся с нами! Фишер кивнул мне и принялся отдавать дальнейшие распоряжения солдатам. А я, сложив руки на груди, пытался вслушаться в мертвую тишину чернеющих развалин. Через пару минут действительно раздался стон, а мое сердце пропустило удар. - Неужели нельзя делать свою работу хоть чуточку быстрее?! – надрывался я. Наконец, основная масса обвалившихся и раскрошенных плит была разобрана. Один из заключенных склонился над небольшой воронкой и достал оттуда знакомую тонкую фигуру. С трудом держа ее на руках, он приблизился ко мне и замер в ожидании. Зрение помутилось. - Опусти его на землю, - в голосе отчетливо слышалась дрожь. Заключенные принялись о чем-то шептаться. – Замолчать всем! – выхватив из кобуры черный парабеллум, я пригрозил рабочим. – Продолжайте разгребать завалы, ничтожные животные! - Герр Грейвз… - до боли родной шепот прорезал нагнетенную тишину морозного воздуха. Весь мир в один момент перестал существовать. Все сосредоточие Вселенной находилось передо мной. Присев на колени, я подавил вздох отчаяния. Криденс лежал на промерзшей земле. На бледном лице, чуть припорошенном серой пылью извести, можно было увидеть большой кровоподтек на уровне виска. Черные короткие волосы в некоторых местах были пропитаны кровью. Руки покрывала череда синяков и ран, из которых медленно сочилась красная влага. Белая рубашка на животе стала алой. - Мой мальчик, - моя рука нащупала его тонкие пальцы и сжала их. – Мой бедный маленький мальчик. Из темных глаз юноши медленно потекли слезы. Я почувствовал, как из его груди вырываются сдавленные стоны и хрипы. Слабые пальцы мальчика отчаянно хватались за мои. - Прости меня, - я начал задыхаться: грудь будто сдавил стальной обруч, а слова замирали, и я прикладывал все усилия, чтобы вымолвить пару слов. – Мне не нужно было оставлять тебя. Не нужно, - отчаянно прошептал я, чувствуя, как темные глаза Криденса буквально пожирают меня. - Спасибо вам, герр Грейвз, - по его лицу скользнула слабая тень улыбки. – За эти несколько месяцев я увидел больше любви и заботы, чем за всю свою жизнь. Выпалив это предложение, он замолчал. Ему, как и мне, каждое слово давалось непосильным трудом. Подавив очередной стон, Криденс поднял глаза, смотря вверх, на темное небо. - Мне так больно, но я рад, что вы со мной, - в уголке его бледных губ появилась красная бусинка, а через секунду, по подбородку скользнула тонкая струйка алой крови. Его глаза снова посмотрели на меня. – Я люблю Вас, герр Грейвз. Вздрогнув и как-то неестественно закатив глаза Криденс затих. Мое сердце замерло. Сжав кулаки, я почувствовал, как по моим щекам катятся слезы. Быстро оглянувшись на копошащихся заключенных, я склонился над Криденсом и аккуратно коснулся своими горячими губами его чуть теплых губ. Прикрыв его веки, я встал и взял на руки его бездыханное тело. Фишер и Шнайдер стояли около ворот. Все происходящее они не могли видеть из-за того, что я стоял к ним спиной. Незаметно утерев плечом мокрую дорожку, оставленную слезами, я подошел к ним. - Чего Вы так долго, герр Грейвз? – выпустив сигаретный дым, поинтересовался Шнайдер. - Выяснял что это за ребенок, который смог пробраться в мое отсутствие ко мне в дом, - холодно ответил я. - Мы уж думали, что Вы там с ним любезничали и целовались! – хохотнул Фишер. - Ухо к груди прикладывал, - уточнил я. – Он мертв, можно отправить в крематорий. - Вас ждали в концлагере, - добавил Фишер. – Тогда можете вы его туда отвезти. Ведь нам тут стоять с заключенными. Ничего не сказав им, я развернулся и пошел к машине. Уложив тело Криденса на заднее сиденье, я, пытаясь унять дрожь в коленях, сел на переднее сиденье, завел мотор и выехал на дорогу. История повторилась. Несколько месяцев назад по этой же дороге, в этой же машине я вез полусонного Криденса к себе домой, не думая, что это маленькое существо сможет полностью покорить меня. Я ничего не чувствовал. Я все еще находился в шоке и не мог поверить в произошедшее. В зеркале заднего вида, я видел ту знакомую бледную руку, но теперь она стала другой. Мертвой. Отдаленной от меня. Отдаленной от всех. Доехав до концентрационного лагеря, я кое-как припарковал машину, прошел пункт пропуска и направился прямиком крематорий. На Криденса, лежавшего у меня на руках, я старался не смотреть. Заключенные не обращали на меня никакого внимания. Мертвые для них стали обычным делом. Передав тело юноши дежурному, я кратко изложил придуманную историю с проникновением в мой дом. Сдержанно кивнув на прощание, я бросил последний взгляд на Криденса. Надеюсь, что мой мальчик сейчас в лучшем месте. Закрыв дверь и смахнув набежавшие на глаза слезы, я пошел в сторону главного корпуса концлагеря. Следующие несколько дней прошли в относительной тишине. Я исправно работал, много пил и скуривал по пачке сигарет в день. Я надеялся, что этот кошмар когда-нибудь закончится, я молил всех германских богов, слезно просил высшие силы помочь мне избавиться от ужасных сновидений, в которых каждый раз Криденс умирал разной смертью. Но видимо, я был проклят, потому что второй удар судьбы не смог не миновать меня. В пятницу в дверь моего кабинета громко постучали и не дожидаясь разрешения вошли. Их было трое. В белых мундирах и с тощими морщинистыми лицами, покрытыми сеточкой морщин. Под воротниками поблескивали Железные Кресты. - Оберштурмбанфюрер Персиваль Грейвз? – прищурив светло-голубые глаза, проговорил один из них, строго посмотрев на меня. - Так точно, - мне пришлось встать со стула и потушить сигарету. - У нас есть не очень приятные новости для Вас, - сухо сказал мужчина и протянул мне сложенный пополам лист бумаги. Развернув его, глаза быстро пробежались по строчкам. «Обвинение», «связь с заключенным», «гомосексуальность», «пренебрежительное отношение к решению еврейского вопроса», «позор родины», «смертельный приговор». Ноги подкосились, и я вынужден был опереться о край стола. Подняв глаза на военных, я посмотрел на них. Они с презрением оглядывали меня. - На вас донесли. Не пытайтесь что-либо отрицать. Будет только хуже, - чеканя каждое слово холодно отвечал на мой немой вопрос мужчина в белоснежном мундире. – Скажите спасибо фрау Брюль, которая, узнав о Вашей казни, замолвила за Вас словечко и попросила не устраивать публичные представления на виду у всех заключенных. - Что это будет? – хрипло спросил я. - Расстрел. Что же еще делают с предателями? – хмыкнул военный. В комнате повисла тишина. Моя рука судорожно потянулась к стакану с коньяком. - Ах да, чуть не забыл, - мужчина приблизился ко мне и одним ловким движением сорвал с шеи Железный Крест и погоны. – У предателей не должно быть такого. Хорошей ночи, герр Грейвз. Они вышли из моего кабинета, а я боялся пошевелиться. Лишь после того, как первый шок покинул меня, меня начала бить дрожь. Схватившись за голову, я сполз по стенке и уткнувшись головой в согнутые колени пытался сдержать сдавленные хрипы, разрывающие мою грудь. Ночь прошла без сна. Призраки недавнего прошлого мешали заснуть. До самого утра я лежал на небольшом диване, уставившись в прямоугольник окна, в котором медленно проступали очертания далекого леса и исполинских деревьев. Это был мой первый рассвет в Фишербахе, который так же обещал быть для меня последним. Кроваво-красное солнце медленно выползало из-за горизонта, окутанное пеленой вчерашнего тумана. Казалось, будто все небо превратилось в одно сплошное красное пятно. Странно, но под утро пришло некое смирение. Бежать было некуда. Полевая жандармерия Германии слишком хороша. Тем более я, как никто другой, был знаком с ужасами концлагерей, а оказаться там уже в роли заключенного мне совершенно не хотелось. Смерть казалась хорошим другом, способным забрать у меня все проблемы и пообещать тихий покой где-то далеко-далеко. Через полтора часа в дверь постучали. Поднявшись с дивана, я открыл дверь. Два солдата уже ждали меня. Не выпуская из рта сигареты, я накинул на плечи шинель и вышел из комнаты. Миновав лестничные пролеты, на первом этаже мы встретились с фрау Брюль, которая с бледным и чуть взволнованным лицом стояла около стеклянных дверей, ведущих в медицинское отделение. - Спасибо, - тихо прошептал я, пройдя мимо нее, а девушка сдавленно кивнула. Зайдя во внутренний двор концлагеря, скорее предназначенный для служащих и врачей, нежели для заключенных, мы остановились. Там, уже стоял тот самый мужчина в белом мундире, держа в руках бумагу и пять солдат с винтовками наперевес. Вздохнув, я последний раз затянулся сигаретой и выкинул ее на землю. - Станьте напротив этой стены, - холодный и резкий голос мужчины будто бы уничтожил особую тишину раннего зимнего утра. Я присутствовал на расстрелах. Скажу больше, некогда я сам принимал в парочке из них участие, но я никогда бы не подумал, что через несколько лет по другую сторону баррикады окажусь я сам. Развернув листок, военный принялся зачитывать приговор. Я не хотел его слушать. Подняв голову, я смотрел на далекие верхушки деревьев, выделяющиеся темными силуэтами на утреннем небе, которое только начало розоветь. - Оружие на изготовку! – прозвучало где-то далеко. – Стрелять по моей команде! С проволочного забора медленно слетела маленькая черная птичка. Взмахнув своими темными крыльями, она полетела в сторону величественного лесного массива Шварцвальда. Легкий ветерок, несмотря на низкую температуру, не казался холодным. Прикрыв глаза, я расслабил свое тело. Яркий свет зарождавшегося утра пробивался даже сквозь прикрытые веки. Прозвучало сразу же несколько выстрелов. Затем последовал глухой стук ударившегося о землю тела, а потом наступила тишина. Ветер играл в кронах деревьев, а в небе догорал кроваво-красный рассвет. Последний рассвет Персиваля Грейвза.