seltsamer vogel.

Медленно, но верно Криденс все же шел на поправку. Под моим строгим контролем он принимал всем таблетки, не вставал с постели почти целую неделю и питался приготовленной мной пищей. Конечно, меня нельзя было назвать отменным поваром, но я не мог позволить ему занять место у плиты. Мне постоянно казалось, что он может умереть, хотя его болезнь уже давно отступила, оставив после себя такие последствия, как кашель, насморк и сопли. Я прекрасно помню, как пришел кормить его на следующее утро после той бессонной ночи, когда мой мальчик буквально сгорал от высокой температуры. Заспанный и безмерно уставший, я стоял на кухне и варил куриный бульон. Слабый пар поднимался над кастрюлей, а я тихо напевал какую-то привязавшуюся, некогда ранее услышанную немецкую песню, изредка прерываясь, чтобы услышать ровное и спокойное дыхание спящего юноши. Покончив с готовкой, я опустил тарелку с бульоном в прохладную воду, давая ей остудиться. Как только узнал о его пробуждении, я пошел к нему в гостиную с тарелкой и ложкой. Солнце уже давно встало, но из-за серого, полностью заполненного тучами неба, в комнате была какая-то особая атмосфера. - Доброе утро, Криденс, - присаживаясь к нему на диван, сказал я. – Это куриный бульон. Я сам его сварил, поэтому если будет не очень вкусно, то прости и пойми меня. - Герр Грейвз, - он смущенно отвел глаза. – Я, - запнувшись, юноша чуть покраснел. – Спасибо за Вашу заботу. Протянув дрожащие от слабости руки, он аккуратно взял тарелку. Зачерпнутое содержимое почти сразу же вылилось обратно. Вздохнув, я отобрал у него тарелку. - Нет, так не пойдет, - покачал головой я. – У меня нет выхода. Открывай рот, Криденс. Святые небеса, Персиваль, как же это было пошло. Почему я вообще подумал об этом? Тем временем юноша открыл рот, а я, зачерпнув в ложку бульон, отправил содержимое в его рот. - Вот так, - улыбнулся я, а щеки мальчика вспыхнули. – Очень хорошо. Надеюсь, что вкусно. - Очень, герр Грейвз, - только и смог ответить Криденс, проглатывая теплый бульон. По моему телу разливалось умиротворение. Такое странное чувство. Кажется, я забыл каково это. Спокойствие умноженное само на себя несколько раз, приправленное еще каким-то особым чувством, природу которого я до сих пор не мог определить. В таких хлопотах прошла первая неделя болезни Криденса. Не задерживаясь на работе ни секунды, я мчал домой к мальчику, чтобы подарить ему очередную порцию заботы, которая будто бы растапливала мое огрубевшее от войны сердце. Вторая неделя прошла менее напряженно. Я окончательно разрешил юноше помогать мне по-хозяйству, поэтому почти вся домашняя работа снова легла на его худые острые и чуть сутулые плечи. Погода за окном менялась так же стремительно, как и наши с ним отношения. Вместо частых холодных ливней, землю почти полностью укрыл толстый слой снега. Голые ветви деревьев покрылись инеем и оттого казалось, что за окном все превратилось в одну большую зимнюю сказку. Но эта сказка заканчивалась за воротами моего дома. Именно там начинался обыденный и серый мир, окраплённый кровью павших солдат. Монотонный рев моторов, высокие фигуры, кутающиеся в утепленные шинели, глухой шум пролетающих в вышине туманного неба самолетов и черный, поистине дьявольски-черный дым, поднимающийся ровным столбом из труб крематория. Но несмотря на всю привычную военную серость и довольно неплохие новости с фронта, к нам медленно приближалось Рождество. На отрывном календаре цифры медленно приближались к красной отметке двадцать пятого декабря. Конечно, с приходом национал-социализма такой праздник, как Рождество, быстро был заменен на Йольфест. Елка сменила свое имя, и все дружно стали называть ее Йольским деревом, а немецкого Николауса вытеснила старуха-волшебница фрау Холле, которая наказывала плохих детей и приносила подарки хорошим, и древнегерманский верховный бог Вотан. И даже в концлагерях в этот день было немного "празднично". Офицеры зажигали свечи на ёлках в память о языческом йольском огне, а заключенные как могли прибирали свои скромные "покои": наряжали под столом еловые веточки, если их удавалось найти на территории лагеря. За несколько недель до праздника мне все же удалось раздобыть довольно неплохую елку, которую срубили под моим неутомимым надзором парочка заключенных из концлагеря, небольшой ящик с игрушками и отменный кусок мяса. Прошлый праздник Йоля я плохо помню, так как придя домой, я сразу же решил напиться из-за одиночества, но после этого приехали мои товарищи и, то что случилось дальше история умалчивает. Лишь помню, что на утро было слишком плохо. В этот праздник я не собирался напиваться и уезжать с товарищами. Нет, все изменилось. Теперь я перестал быть одиноким. И все благодаря моему маленькому мальчику. Правильно ли это, Персиваль? Законно ли? Мне не хочется отвечать на эти вопросы. Я помню, как, проходя с коробкой игрушек под мышкой, услышал, как кто-то окликнул меня. Обернувшись, я увидел фигуру фрау Брюль. Девушка стояла на балконе. На ее плечи была накинута шинель, а в руках дымилась сигарета. - Герр Грейвз, снова спешите домой? – ее глаза хитро блеснули из под стекол очков. - Конечно, - кивнул я, чувствуя опасность моего положения. - Интересно, - улыбнулась она и выпустила изо рта сизый дым. – Не хотите с нами 25 декабря поехать в Лар? Это совсем недалеко. Тридцать минут езды. Там есть отличный ресторан, а про еду, которую там подают, я лучше промолчу. Уж слишком хороша. - Мне хватило попойки прошлого года, - усмехнулся я. – Лучше проведу праздник дома, по-семейному. Вместе с моей благоверной. - Стареете, герр Грейвз, - опять этот взгляд голубых глаз, от которого у меня по спине невольно пробежали мурашки. - Кто знает, - нервно рассмеялся я. – Вы с Даниэлем поедете в Лар? - Обязательно, - кивнула она. – Говорят, там соберутся довольно высокие люди по званию и статусу. Ну а потом я думаю, устроим свое празднование. У меня есть дурное предчувствие, что его в скором времени снова заберут на передовую, поэтому я пытаюсь всеми силами провести с ним как можно больше времени. - Думайте о хорошем, фрау Брюль, - успокоил ее я. – До скорой встречи. - Bis bald, - задумчиво ответила девушка и, поправив очки, в очередной раз затянулась сигаретой. Оставив фрау Брюль наедине с мыслями, я направился вниз. Иногда она пугала меня. Ее взгляд и эта особая манера задавать вопросы. Странно, что она стала медиком. Из нее бы вышел отличный служащий СС. Порой мне казалось, что она знает абсолютно все. Но тот случай, произошедший неделю назад, надежно связал ей руки, ведь их поведение с Даниэлем нельзя было назвать образцовым, а они оба пытались быть именно теми людьми, которых называют «достойными механизмами огромной машины Третьего Рейха». Покачав головой, я попытался направить мысли в более спокойное русло, чтобы лишний раз не тревожить себя. К тому времени я уже находился на небольшой площадке перед основным зданием концлагеря. За колючей проволокой, отделяющий служебную территорию и бараки, медленно прохаживались заключенные. Кто-то катил тележки с песком или обломками арматуры, другие просто стояли в каком-то оцепенении, невидящими мутными глазами оглядывая серое, низко нависшее небо, черный дым, исходящий из труб крематория, и кромку темного леса, выделяющегося на фоне меланхоличного неба, как огромная гранитовая скала, испещренная веточками-трещинами. Тут содержали не только евреев и цыган. Были еще коммунисты и военнопленные. Весь сброд общества, который мешал развитию Тысячелетнего Третьего Рейха. Меня всегда удивлял тот факт, что буквально за долю секунды чей-то приказ сделал эти фигуры нашими врагами. В то же время этот приказ мог бы превратить их и в друзей. Где-то за столом несколько человек, которых ни один из нас знать не знает, подписывают некий документ, и на годы наша главная цель – то, что весь мир считает презренным и заслуживающим наивысшей расплаты. И все же, будь они свободны, мы бы снова стреляли по ним, а они по нам. Вздохнув, я развернулся и быстро пошел в сторону главных ворот. Припаркованный там черный мерседес уже дожидался меня, но Альфреда в нем не было. Я дал ему отгул на время праздников. Последнее время в моей голове слишком много мыслей, и мне все чаще хочется быть в одиночестве, чтобы спокойно погрузиться в них и обдумать абсолютно все. Из-за мокрых хлопьев, постоянно падавших с неба, мне постоянно приходилось пользоваться дворниками. Двигатель машины успокаивающе ревел, а я пытался продумать в голове будущий план празднования Йоля. Дороги, как всегда, были полупустыми, что совсем неудивительно для военного городка, поэтому до моего дома я добрался в сравнительно быстрое время. Окна гостиной и кухни горели желтым светом, и я невольно улыбнулся, представляя, как мальчик кушает, читает или же просто сидит у камина, греясь и спокойно наблюдая за пламенем. Захватив ящик с игрушками для украшения елки, я вышел из машины и направился к дому. Кое-как открыв дверь ключами, я зашел в прихожую. - Криденс! – порой меня охватывал некий липкий и леденящий страх того, что я не услышу в ответ абсолютно ничего. Все обошлось, через пару секунд я услышал быстрый и такой знакомый звук шагов, а после этого из гостиной выглянула тонкая сутулая фигура с черными короткими волосами. Мы увидели друг друга, и на наших лицах почти одновременно расплылись улыбки. Успокоившись, я опустил ящик на пол и снял шинель. Повесив ее на вешалку, я заметил, что юноша с любопытством рассматривает принесенный мной предмет, но как всегда боится спросить меня о содержимом. - Это игрушки для елки, - я указал на ящик. – Так как дерево уже стоит у нас в гостиной, то нам необходимо украсить его. Ты же хочешь этого? - Да, - тихо ответил мальчик, и его темные глаза заблестели от радости. Даже мое сердце пропустило удар. - Сейчас я поужинаю, и мы сможем украсить елку, - я потрепал его плечу. Рука непроизвольно пыталась задержаться там как можно дольше. Если я схожу с ума, то мне нравится это. - Вам разогреть ужин? – начал было суетиться Криденс, но я почти сразу же оборвал его на полуслове. – Все хорошо, не переживай. Мне почти сорок лет, думаю, с ужином я могу справиться. Иди занимайся своими делами, мой мальчик. - Спасибо, - с чуть порозовевшими щеками ответил он и быстро ретировался в гостиную. Вздохнув, я отправился на кухню. Меня распирало изнутри ураганом каких-то теплых чувств, и я ничего не мог сделать с этим. Все хорошо, Персиваль. Все, нормально. Приготовленный Криденсом ужин кажется произведением искусства, поэтому я съедаю абсолютно все. После нервотрепок в концлагере и вечного напряжения, вся эта атмосфера, которая обосновалась у меня в доме, кажется верным спасение от всех напастей. Плеснув в граненый стакан немного виски и оставив китель в прихожей, я иду в гостиную, чтобы посмотреть, чем занят юноша. Сидя перед камином мальчик терпеливо и крайне увлеченно склеивал небольшие полоски бумаги в колечки, соединяя их в одну цельную цепь, которая в будущем обещала стать красивой гирляндой. Он совсем не заметил моего появления, поэтому я решил подойти к нему сзади. Не удержавшись, я все же дотронулся рукой до его мягких коротких волос на макушке. От неожиданности юноша вздрогнул, а затем медленно поднял голову вверх, чтобы посмотреть на меня. Он не привык к подобным нежностям, тем более от человека моего уровня. - Герр Грейвз, простите, я не спросил разрешения у Вас, - начал смущенно лепетать он, но я лишь улыбнулся и запустил руку в его волосы. - Все хорошо, мой мальчик, - я кивнул для большей утвердительности. – Твоя гирлянда, кажется, уже почти готова? - Да, - Криденс показал на ее конец. – Вы не поможете мне ее закрепить? Наклонившись, я поднял один конец гирлянды и отошел в противоположный угол комнаты. Стакан с виски пришлось оставить на столе. Криденс проделал тоже самое. Мальчик приметил выступ на книжном шкафу, за который можно было зацепить бумажное кольцо. Подойдя к шкафу, он потянулся и принялся отчаянно тянуть руки. Все попытки были тщетными. Меня распирало от смеха. Он был слишком мил и потешен. - Криденс, - еле сдерживая смех, я подошел к нему. – Сейчас все получится. Подхватив его под колени, я поднял юношу вверх. - Герр Грейвз, - задохнувшись от неожиданности, Криденс потерял дар речи. В следующую секунду я почувствовал как тонкая бледная рука обвивает меня за шею. - Как обстановка? – шутливо-серьезно поинтересовался я, боясь лишний раз вздохнуть. Я боялся спугнуть это беззащитное существо, прижимавшееся ко мне в данный момент. - Сейчас все будет готово, - чуть тихо проговорил мальчик. Не знаю, как билось его сердце, но мое готово было выпрыгнуть наружу. Казалось, будто оно стучит у меня в горле. Безумно медленно и аккуратно я прижался своей щекой к его животу, чувствуя теплоту его тела сквозь тонкую белую рубашку. Юноша вздрогнул, но не отстранился. Даже виду не подал. - Готово, - его слабый голос был словно раскат грома. - Отлично, теперь надо закрепить в другом углу, - бодро ответил я, стараясь не поднимать голову. Совершенно не собираясь выпускать его из рук, я пошел в противоположный конец гостиной. Кое-как подняв второй конец гирлянды, я подал ее мальчику. Ловко взяв его, Криденс принялся быстро закреплять конец. Я боялся сделать ему больно. Мои руки что есть силы прижимали его хрупкое тело. Тонкие пальцы Криденса касались моей шеи. В голове возникло неосознанное и молниеносное желание – я хотел коснуться губами нежной кожи на его руках, в особенности на запястьях, где проглядывали тонкие синеватые дорожки вен. - И тут готово, - радостно заявил мальчик. Буквально растягивая мгновения, я аккуратно спустил его на пол, его руки скользнули по моей спине, задевая линию позвоночника. - Довольно неплохо, - оглядев гостиную, заметил я. Юноша стоял рядом со мной. Буквально в паре сантиметров. Когда наши глаза встретились, мы замерли. На секунду мы почувствовали какой-то единый порыв, призыв к действию, хотелось забыть все то что происходит в мире, убрать все правила из наших жизней. Неведомое желание единения захватило нас буквально на доли секунд. Клянусь, оно было обоюдным. Наши лица были спокойными и сосредоточенными, но два сердца пропустили удар, и только глаза способны были ответить на все вопросы. Я со смущением отступил назад, в темных глазах стоявшего напротив меня плескалось неприкрытое разочарование и желание чего-то большего. Думаю, что на моем лице были видны те же эмоции. - Теперь приступим к украшению елки? – неуверенно спросил я, чувствуя опустошенность, которую хотелось утопить в парочке стаканов виски. Вместо ответа Криденс кивнул и первым вышел из комнаты, чтобы принести ящик с игрушками. Тихо выдохнув, я допил остатки виски, находившегося в стакане. Жидкость приятно обжигала пищевод, оставляя во рту особое послевкусие и странную теплоту в горле. Подойдя к радиоприемнику, я включил его и покрутив ручки, поймал волну с старой немецкой рождественской песней «Stille Nacht, heilige Nacht». Тем временем Криденс принес ящик и принялся вскрывать его. Слабая крышка поддалась его ловким пальцам, и через секунду на наше обозрение предстали всевозможные стеклянные шарики, плотно уложенные друг с другом. Так как Рождество полностью вытеснил праздник Йоля НСДАП позаботились и об игрушках. Почти на каждой из них можно было увидеть две рунические S, свастику и прямые черные кресты Вермахта. Ко всему прочему в наборе имелись ленточки соответствующие расцветке флага Третьего Рейха и небольшие Железные Кресты. Такой набор нисколько не смутил Криденса. О другом нельзя было и мыслить. Но юноша тихо радовался даже такому подарку судьбы. Пока мы медленно наряжали елку, я принялся расспрашивать его о жизни в детском доме. Мальчик честно признался мне, что искренне ненавидел то место. На протяжении долгих лет его сопровождали всяческие лишения, непонимания и побои от ''матери''. Он даже решился показать мне тонкие бледные шрамы, оставшиеся на его ладонях. Только теперь их стало чуть больше благодаря тому происшествию в моем кабинете. Мне было искренне жаль мальчика. Он не заслуживал всего этого. Только он один. Как жаль, что юноша родился евреем. Мне было искренне плевать на всех остальных, я самолично совсем недавно отправил дюжину нетрудоспособных, но живых евреев в газовую камеру. Но Криденс, нет, он совершенно другой. На удивление оживленно обычно спокойный юноша сновал около елки, вешая на нее большие колючие лапы, пахнувшие лесом и терпким запахом хвои, стеклянные шары и Железные Кресты. Ленточки так же аккуратно были привязаны на некоторые ветки. На самом дне лежала золоченая свастика, которая должна была украшать верхушку елки. Крайне осторожно Криденс поднял ее из ящика. И хотел было передать ее мне, но я его остановил. - Я знаю, что ты хочешь сделать это, - я пристально посмотрел на него. - А могу ли я? Ведь я еврей, - он потупил и опустил глаза. - Это мой дом и правила тут устанавливаю я, - мягко ответил я. – Я разрешаю тебе сделать это, Криденс. Привстав на цыпочки, дрожащей рукой юноша все же смог установить на верхушку елки свастику, которая в отблесках каминного света искрилась золотом. Отойдя вместе с мальчиком на пару шагов назад, мы принялись осматривать творение, созданное нашими руками. - Довольно неплохо, - наконец смог сказать я. - Для моего первого настоящего праздника – потрясающе, - завороженно ответил юноша, а я приобнял его за плечи. - Надо идти спать, - тихо сказал я. – Хороших снов, Криденс. Завтра важный день.

***

- Герр Грейвз, Вас к телефону, - сквозь сон до меня слабо донесся голос юноши. На обнаженных руках я чувствовал прикосновения маленьких рук Криденса. Кое-как раскрыв глаза, я, словно пьяный, спустился по лестнице в коридор, где на столике трезвонил телефон. Сняв трубку, я приложил ее к уху. - Персиваль Грейвз слушает, - глухо проговорил я. Чей-то незнакомый голос докладывал мне о побеге заключенного из лагеря, слишком долго разжевывая и так ясную информацию. - Ясно, сейчас буду, - ответил я и положил трубку. Криденс замер на лестнице. На заспанном лице отчетливо читалась беспокойство и тревога. - Ничего страшного, всего лишь сбежавший заключенный, - проходя мимо него, я потрепал его по голове. – Отправляйся спать. На часах было пять утра. Самое лучшее время, чтобы поднять человека и послать его на работу на мороз. Облачившись в форму, я закутался в теплую шинель и вышел на улицу. Весь концлагерь был на ногах. Яркие огни освещали все площадки. Показав документы, я зашел на территорию лагеря. Меня почти сразу же окликнули и я, предчувствуя долгие разговоры, вынул из кармана пачку сигарет. Подойдя к позвавшему меня человеку, я увидел перед собой разволновавшегося лейтенанта, который сразу же встал передо мной на вытяжку и выкинул правую руку вперед, звучно выкрикнув приветствие. - Герр Грейвз, - нервно затараторил он. Его вздернутый курносый нос был красным от холода, а шинель явно не спасала от сильно мороза. – Мы по обыкновению подняли первый барак час назад для переклички и дальнейшего отправления их на работу, но не досчитались одного. - Достаточно, - резко оборвал его я. – Они уже построены на площадке? - Так точно, - стараясь смотреть не в мои глаза, ответил лейтенант. Ничего не ответив ему, я последовал на уже известное мне место. То была большая площадка, расположенная перед бараками, на которой мы обычно устраивали перекличку, публичные казни или распределение новоприбывших по баракам. Сейчас там стояла толпа заключенных, жавшихся друг к другу от холода и страха. Через пару минут я услышал шаги за моей спиной. Вместе с лейтенантом ко мне подошел такой же заспанный и злой штурмбаннфюрер Пауль Хансен. Поприветствовав меня, он грозно посмотрел на лейтенанта. - Отправить два отряда с собаками. Беглец не мог далеко уйти. Эти мешки с костями, обтянутые кожей, вообще еле двигаются, - сурово скомандовал он. - На всякий случай, телеграфируйте полевой жандармерии! – добавил я. – Еще в праздник не хватало получить выговор. Я надеюсь, Вы сами разберетесь с часовыми? - Можете положиться на меня, герр Грейвз, - покладисто ответил Хансен. После этого, сделав пару шагов в сторону заключенных, он озлобленно оглядел их быстрым взглядом. – Такие ситуации, как эта, являются недопустимыми. Я считаю, что за нее должны держать ответственность не только тот, кто убежал. Нет, все гораздо глубже. В ответе за его поступок вы все, поэтому сейчас построиться в колонну и бегом! – сделав ударение на последнем слове, он снова вернулся обратно. Это было не в первый раз. Мы часто устраивали подобные пробежки за малейшие нарушения. Тех, кто падал сразу же убивали, а тех, кто держался, оставалось все меньше. - Ну надо же было ему убежать прямо в первый день Йоля, - прямо рядом со мной раздался голос только что подошедшего Хельмута. Он, как стервятник, всегда появлялся в те моменты, когда заключенным неминуемо грозила смерть. За ним тенью следовала фрау Брюль, поднявшая ворот черной шинели. Видимо, этот старый безумец тоже вырвал ее из теплой постели. - Бежим, бежим, не останавливаемся! – покрикивал Хансен, грозя пистолетом. В середине круга уже лежала парочка обессилевших, но мы не спешили их пристреливать. Был шанс, что они еще могут подняться. Слишком милосердно. Проходит полчаса на холоде. Фрау Брюль просит у меня закурить. Отдав ей пачку сигарет, я бросил взгляд на часы. Все начало быстро раздражать. На наше счастье, буквально через пять минут к нам прибежал тот самый курносый лейтенант, за которым шли пара солдат, державших под руки перепуганную до смерти фигуру. Ее скорее можно было назвать жалким призраком прошлого. - В середину круга! – громко крикнул Хансен и выхватив его из рук солдат, толкнул в указанное им же место. – Отставить бег! Оставшиеся жители барака облегченно выдохнули и построились. Подойдя вместе с Хансеном к упавшим в обморок людям, мы достали оружие. Их было десять. Раздались громкие, буквально прорезающие тишину зимнего утра выстрелы. Десять выстрелов. Десять простреленных голов. Убрав пистолет обратно в кобуру, я отвернулся и подошел к Хельмуту. - Вам они нужны? - Было бы неплохо , - потирая руки в черных кожаных перчатках, ответил он. – У меня как раз есть несколько идей для использования кислот. - Развлекайтесь, - с кислой улыбкой ответил я и пошел в сторону главного здания концлагеря. Оформив все необходимые бумаги и еще несколько раз сходив на проверку, я, усталый и злой, отправился обратно домой. Солнце уже медленно клонилось к горизонту, оставляя кроваво-красные разводы по всему небосклону. Холодный ветер заставлял прятать нос в поднятый воротник. Дороги обледенели и передвигаться по ним стало гораздо опаснее. На заднем сиденье уже лежал запакованный подарок для Криденса. Конечно, на это пришлось потратить уйму времени, так как в военное время все находится в полнейшем недостатке, но даже несмотря на это, я все же смог раздобыть для мальчика небольшой бумажный пакетик с шоколадными конфетами, теплый свитер и книгу с приключенческими рассказами. Остановившись около дома, я взял подарок и вышел из машины. При виде знакомой фигуры на светлом квадрате окна, я невольно улыбнулся. Злость медленно отступала. Чуть не поскользнувшись на замерзшей луже, я дошел до двери, открыл ее и сразу же увидел юношу. Сняв черные кожаные перчатки и шинель, я взял в руки подарок и подошел к нему. - С праздником, мой мальчик, - мое сердце, некогда опустошённое, наполнилось теплотой. Дрожащими руками он принял мой подарок и, как завороженный направился в гостиную. Сев на диван, юноша принялся разворачивать коричневую бумагу, а я направился на кухню и налил два бокала вина. Взяв их в руки, я вышел из кухни и как только ступил на порог гостиной, увидел Криденса, со слезами на глазах трогающего теплый свитер. Подняв голову, он посмотрел на меня. В черных глазах светилась безграничная любовь и обожание. Поставив бокалы на столик, я не отрываясь смотрел на юношу. - Иди ко мне, - не выдержав, хрипло проговорил я. Вскочив со своего места, он кинулся ко мне и обвив руками мою шею, уткнулся носом в мою шею. Не смея пошевелиться, я медленно опустил руки на его спину. - Спасибо, герр Грейвз, - не переставая шептал он. – Спасибо Вам… Он плакал. Отчасти я понимал его. За всю свою жизнь, он ни разу не получал такого подарка. И юноша чувствовал, что все это было сделано с душой, с особым чувством. Он впервые понимал, что он небезразличен и нужен кому-то. - Криденс, мальчик мой, не плачь, ведь все так хорошо, - я поглаживал его по спине, чувствуя, как он прижимается ко мне всем телом. – Мы с тобой вместе, рядом. - Герр Грейвз, - как-то слабо прошептал юноша и, чуть отстранившись, посмотрел на меня счастливыми заплаканными глазами. Поддавшись тому особому порыву нежности, я, подушечками больших пальцев, аккуратно вытер слезы на его щеках и помедлив пару секунд, все же решился и коснулся губами его мокрой из-за слез щеки. Криденс смутился и спрятал лицо у меня на груди. Я продолжал гладить его спину. Когда дыхание мальчика стало ровным, я чуть отстранился от него. - Криденс, ты когда-нибудь пробовал вино? Вместо ответа юноша отрицательно покачал головой. - Отлично, значит сейчас попробуешь, - улыбнулся я, усаживая его на диван. Дрова в камине тихо потрескивали. За окном с каждой минутой становилось все темнее. Отблески пламени весело скакали по стенам, а игрушки на елке сияли золотым блеском. Сидевший рядом Криденс медленно отпивал из бокала вино и жался ко мне. И если бы я мог остаться в каком-то моменте вечно, то непременно выбрал бы этот.