Black Parchment

      Если бы можно было одним махом стереть себе память, я бы отказалась. Потому что горькие воспоминания, которые я пью, как воду, ведут меня к одному-единственному. К тому, с которого всё и началось эти тягучие как смола пятнадцать лет назад.        Тогда все мы с усердием первокурсников готовились к Рождеству. Кто-то воспринимал это как азартную попытку встретить праздники вне дома, кто-то — как первый праздник вне тюремных стен, а кто-то просто ухнул в омут с головой, не делая попыток выплыть. Этим «кем-то», конечно же, оказалась я — девочка с каштановыми волосами и в растянутом свитере.       Как бы ни странно, но я, главная заучка Хогвартса и «мисс совершенство», была первой, кто предложил уйти с зельеварения, чтобы успеть за подарками в «Сладкое королевство», и пусть потом Рон подкалывал, будто думал, что я все каникулы проведу в библиотеке в обнимку с «историей магии», а МакГонагл отчитывала за то, что уж от меня она точно не ждала таких сюрпризов, я была счастлива. Я понятия не имела, куда иду и где окажусь в конечном счете, но напрочь запрещала себе думать о том, что будет после, и просто, как маленький ребенок за первой снежинкой, шла за неуловимым духом Рождества. Даже хорошим девочкам порой хочется чуда волшебства, настоящего, а не того, которое тускло замерло на страницах учебника. А может, мне просто хотелось выйти за рамки и хотя бы на праздник почувствовать себя свободной от того, какой я привыкла быть, но одно я знаю точно — я мечтала хоть на минуту дольше побыть с таким странным и далеким бродягой и показать ему, что праздник может быть даже в его потрепанной душе.       Я шла вперед по тропинке, вытканой собственными фантазиями, и мне было легко. А то, что я оставляю за собой следы в рыхлом первом снегу, меня совсем-совсем не волновало. Не знаю, сколько дней мы провели в доме на площади Гримо, я сбилась со счета. Я просто жила одной вязкой минутой и не спрашивала никого ни о чем.       Однажды ночью мне как всегда не спалось. Я думала сто одну мысль в секунду, путалась, выдумывала, лгала. Наглым образом лгала себе самой, и мне было радостно. Радостно думать, что где-то внизу сидит сейчас он, радостно думать, что мы хотя бы находимся в одном доме, и что скоро Рождество. Так рассудив, я сбросила с себя одеяло, ставшее вдруг слишком жарким и колючим, и осторожно встала. Джинни пробормотала нечто невразумительное и спрятала голову под подушку, а мне страшно захотелось пить.        Ступеньки едва слышно отражали эхо моих шагов, Кикимер что-то подметал в углу и ворчал, что не разговаривает с грязнокровками. Я пожала плечами, мне не привыкать. У меня до Хогвартса и друзей-то не было. Я прошлепала босыми ногами в кухню, налила себе тыквенного сока и уже собиралась идти обратно, как до меня донеслись чьи-то недовольные бормотания. Я тихонько вышла из кухни и пошла на звук, еще не представляя, что за картину там увижу.        В большой библиотеке, на которую я уже давно посматривала со смесью зависти и страха, горел камин. Как-то так вышло, что впоследствии я всегда буду ассоциировать пламя с одним-единственным человеком, но тогда мне было шестнадцать….       Сириус сидел прямо на полу, долгим взглядом смотрел в пламя и разговаривал с одному ему известным собеседником.        — Вот так вышло, да…. Дерьмовая жизнь, дерьмовая смерть, всё как-то неправильно, Мерлин! А я…. А вы там….       В комнате пахло виски и «разговор» не клеился. Я прислонилась к дверному косяку и замерла, не зная, что делать. Спать мне резко расхотелось. Мне было любопытно наблюдать за Сириусом, и любопытство это не угасало с момента нашей самой первой встречи. Позже я многое пойму, но сейчас мне просто нравилось стоять у двери и смотреть на языки пламени. Портрет госпожи Блэк вполголоса бранился на сына, но у последнего не было ни малейшего желания вступать в перепалку. Бутылка виски и огонь — казалось, этого было достаточно. Сириус сам себе бормотал какую-то историю, но слов я не слышала.       Я понимала, что не имею права здесь находиться, что если он заметит, но меня подстегивала сама ситуация, потому я затаила дыхание у дверей. Откуда-то из темноты послышались шорохи, Сириус моментально схватился за палочку, готовясь отразить любое вмешательство в его полуночные бдения, но на свет вышел мой кот. Я прикусила язык, проклятье! Сириус заинтересованно изогнул бровь, после чего хрипло рассмеялся       — А, это ты. Иди сюда, котик, иди сюда.        Но Живоглота больше интересовала бахрома на ковре. Сириус был иного мнения. Он осторожно протянул коту ладонь, давая обнюхать, а когда тот муркнул, бесцеремонно сцапал его за шкирку и притянул к себе. У меня подогнулись колени.       Мне хотелось провалиться под землю здесь и сейчас, но Живоглот, в отличие от меня, чувствовал себя прекрасно — он нагло топтался по коленям Блэка, вытирался мордой о его щетину и довольно мурлыкал, подставляясь обоими боками по очереди. Я замерла у двери, удивляясь странному поведению своего кота, который еще недавно шипел на Кикимера и не давался в руки Джинни, а теперь устраивался на ногах абсолютно незнакомого ему человека и чувствовал себя там вольготно.       Сириус улыбнулся и качнулся в сторону бутылки, предусмотрительно оставленной от греха подальше. Портрет госпожи Блэк что-то визгливо шептал, Сириус замахнулся в него бутылкой и гадливо сплюнул в камин. Зря он так, зря, но кто я такая, чтобы судить? Живоглот муркнул и растекся большим рыжим пятном на коленях крестного моего лучшего друга.  — Завидую я тебе, Глотик, завидую. Спросишь, чему собака может завидовать? А я тебе скажу, ик, Мерлиновы штаны, я тебе скажу. Свободе. Умению появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Умению идти, не оставляя следов, умению играть вот хотя бы даже этой бахромой. Умению спать по ночам. А пол, знаешь ли, такой холодный, и бутылка говорить не умеет, от Кикимера же толку до обидного мало. Там тоже был холодный пол! — Сириус хлопнул себя по колену и подхватил кота на руки, приблизив его глаза к своим, хрипло рассмеялся, запрокидывая голову назад, — Что, страшно тебе? Нет? Конечно, тебе не страшно, ты не знаешь, что такое страх!       Мне захотелось незамедлительно рухнуть в обморок, или же вбежать в библиотеку, выхватить у него Живоглота и от души отхлестать по щекам. Но Блэк меня не слышал, кот, впрочем, тоже, он лишь выгибал перед ним спину, прижимался рыжей головой к пальцам, хранившим запах виски и следы пыток, и слушал. Мой кот понимал в этом всем куда больше меня. — Ах ты ж зверюга… что ж ты бродишь тут по ночам? — повторял Сириус, поглаживая кота по рыжей спине, и вдруг ухмыльнулся в сторону дверного проема, — Ну, иди, зови хозяйку, а то она вон заждалась тебя, я вижу!        Я надрывно вздохнула, враз растеряв всю свою смелость и решимость, потопталась пару секунд в проеме и вошла в библиотеку. — Эм… Мистер Блэк, я…. — Сириус, девочка, просто Сириус, — он улыбнулся в ответ и протянул мне кота, — Вот, держи, мы славно побеседовали. — Сириус, я…. — я вновь не знала, с чего начать и чем закончить этот нелепый полуночный разговор, и уже представляла, до чего глупо смотрюсь со стороны. — Не обижайся на Кикимера, — сказал неожиданно Блэк, — Он не со зла к тебе цепляется, ему тоже бывает одиноко.        Я сделала вид, что не заметила, как он выделил последнюю фразу, прижала к себе Живоглота и уже зашагала прочь, как меня окликнули — Гермиона? — Да? — я ожидала чего угодно, язвительной шутки, поучения, но не такого. — Гермиона, не закрывай, пожалуйста, дверь, — пробормотал Сириус, всматриваясь в пламя, — Не люблю замкнутых пространств.