Black Parchment

       Я помню как сейчас: в тот день Кикимор испек сливовый пирог, и весь дом пропах корицей и имбирем, а мне хотелось по-детски выпятить губу и разреветься из-за того, что все, что осталось мне от утреннего праздника — это пряные запахи, разлетевшиеся по этажам от печи. Мне было обидно, как, наверное, бывает обидно коту, когда он гонится за солнечным зайчиком и вот уже, хватает его, а лапа мягко проскальзывает по стене и яркий, налитый светом луч, так и остается иллюзией. Наверное, было глупо расстраиваться из-за упущенного куска пирога, как будто это был мой последний в жизни шанс попробовать сладкое, но жизнь в последнее время складывалась так, что я все больше чувствовала себя той кошкой, которая тянет лапу на что-то блестящее и красивое — а промахивается и не ловит ничего.       Я вздохнула и покрутила курчавую прядь, вспоминая. После того ночного разговора я долго ворочалась в кровати, собирая мысли в комок, и уснула только под утро, когда Кикимер уже принимался за завтрак.        В кухне было тихо и как-то по-особенному пусто, словно все разом упорхнули с развеселого праздника, оставив после себя суету, нерастраченные эмоции и ворчливого домовика в грязном переднике. — Доброе утро, — пробормотала я, прошагав к столу. Кикимер плюхнул в мойку стопку тарелок, не рассчитал и поскользнулся на мыльной пене. — Чтоб тебя! — Давайте я вам помогу! — моя отзывчивость и тут дала о себе знать. — Да кто ты такая вообще и зачем сюда притащилась? — На завтрак. И где все? — А все тебя бросили, бросили-бросили, — визгливо завел домовик, водя жирной тряпкой по фарфоровым тарелкам.       У меня кончилось терпение, и я, позабыв свой былой вежливый тон, вырвала у Кикимера тряпку и схватила за шиворот. — Так, слушай меня, я пыталась быть милой, но больше не собираюсь препираться, поэтому просто объясни мне, что происходит, где все и почему здесь так тихо? И перестань елозить по посуде чем попало, из нее вообще-то люди едят! — Да скажу я тебе, скажу, убери только свои грязные руки, — Кикимер поежился у меня в руках и демонстративно отряхнулся, — ты на время вообще пробовала смотреть или у грязнокровок это не принято?       Я отпустила скорчившегося как от волшебного драже со вкусом ушной серы домовика и взглянула на часы, с ужасом заметив, что стрелка давно перевалила за полдень. Кикимер недовольно фыркнул на меня и принялся хватать овощи руками, которыми совсем недавно держал жирную тряпку. Возиться с грязнокровкой вроде меня ему, по-видимому, совершенно не хотелось, и мое позднее пробуждение послужило как нельзя лучшим предлогом для такого нахальства. — Кикимер, а чем это так пахнет? — спросила я, услышав пряные запахи корицы и имбиря. — Сливовым пирогом, который съели, пока ты тут спала, так что, бери бутерброды и не выпендривайся!        Я вспыхнула, заметив, как он кромсает в котелок помидор, который только что поднял с пола. — Да что же ты делаешь такое?!        Кикимер вытер грязными руками собственную макушку и обернулся. — А? Тебя, что, клопы покусали?       Я подбежала к плите, сняла котелок с огня и выбросила в мусорку все его содержимое. — Уйди отсюда! И как тебя только Вальбурга столько лет при себе держала?       Домовик завизжал и вцепился в мои джинсы своими цепкими пальцами. — Да как ты смеешь, грязнокровка? Моя благороднейшая из госпожей…       Я отпихнула его в сторону. — Сиди и смотри, как надо! — припечатала я последнюю фразу и решительно открыла кран над мойкой.        Вода хлестала, весело отпрыгивая от каменного днища, домовик бормотал проклятья и клялся все рассказать хозяину, а я не слушала никого: во мне горело то самое треклятое желание угодить всем и все сделать правильно, поэтому я, не обращая внимания на ворчания голодного желудка и причитания Кикимера, сгрузила тарелки под кран. — Какого лешего здесь происходит? — раздалось у меня за спиной и я, обернувшись, чуть не уронила хрустальную чашку. Сириус появлялся как-то совсем не по-собачьи, возникая в самый неожиданный момент. — О… доброе утро, Сириус — пролепетала я, проклиная себя за то, что такая фраза неуместна, когда время перевалило за полдень. — Хозяин, эта грязнокровка отнимает у меня работу и трогает своими руками вашу посуду! — с искренним удовольствием запричитал Кикимер, елейно глядя Блэку прямо в глаза.        Сириус внимательно посмотрел, как с моих ладоней стекает мыльная пена, ухмыльнулся, сцапал домовика за передник и припечатал, чеканя слова — Если ты еще раз назовешь ее грязнокровкой, клянусь, я превращу тебя в жабу. Пошел прочь.       С этими словами он оседлал стул, стоящий прямо посреди кухни, потянулся и добавил — Доброе утро, Гермиона. Что, учишь домовика готовить?       Я сполоснула чашку и промолчала. Мерлин, ну что он здесь забыл? Он хозяин дома, — едким голоском прошептала моя совесть, но вести с ней диалог у меня не было никакого желания. Во мне горела обида на весь мир: друзья ушли и бросили меня, домовик испортил и без того дурное настроение, вдобавок ко всему еще и Сириус сидит здесь со своими шуточками. Весь волшебный мир знал, что пресловутая поговорка применима к людям, стремящимся во что бы то ни стало доказать свою исключительность. — А где все? И чем это так вкусно пахнет? — не унимался Сириус, с любопытством разглядывая, как я натираю серебряные ложечки. Конечно же, вышеупомянутые тут же полетели на пол, я сама поскользнулась на мыльной пене и чуть не упала на Блэка, вовремя подскочившего со стула со своей помощью. Мерлин, унеси его отсюда! — взмолилась я всем существам волшебного мира, но рука Сириуса уже лежала на моем локте, одно его движение — и я вновь стою на ногах. — Юная леди сегодня явно не в духе, — усмехнулся он, панибратски похлопывая меня по плечу и как ни в чем ни бывало усаживаясь на свое прежнее место. — Да, юная леди сегодня не в духе, потому что пока все развлекаются, я одна драю кухню и слушаю глупые шуточки! — выпалила я, от души ударяя губкой по тарелке. Я не знала, что на меня нашло, но остановиться не могла. Наверное, я просто взорвалась, как шар, переполненный воздухом, — Я всего лишь проспала положенное время, а мне в итоге даже не досталось пирога, что уж там о запланированном походе по рождественским магазинам!       И я наконец выдохнула, припечатав ладонью по столу последнее слово. Мне было стыдно за то, что я вот так вот сорвалась на ни в чем не повинного Сириуса, который всего лишь оказался не в том месте и не в тот час, но в то же время я почувствовала себя гораздо лучше. Как будто мне просто нужно было перестать быть идеальной и выговориться тому, кто слушал бы даже тогда, когда я ломаю трагедию из упущенного сливового пирога. Блэк невозмутимо сидел на своем стуле, хрустя цветастой коробкой «Берти Боттс», которую недавно выудил с верхней полки, и внимательно на меня смотрел. — Бедный ребенок, — с доброй усмешкой протянул он, — А мне-то казалось, что может сломать саму Гермиону Грейнджер? А вот оно, оказывается — какой-то там пирог! — Не «какой-то», — плаксиво передразнила я, — А сливовый!        Сириус закинул в рот горсть конфет, с хрустом прожевал и понимающе промычал — Ну, если только сливовый.       Конечно, он откровенно издевался над моими страданиями, да, признаться, и страданий никаких не было. Но я враз ощутила обиду на весь мир, глупость сложившейся ситуации, Рождество вне дома, не знаю, я сама себя не понимала. Я пожала плечами, достала с полки пакет муки, яйца, сахар, большую блестящую миску и принялась исправлять собственноручно сочиненную драму. Сириус раскачивался на стуле и удивленно за мной наблюдал.        Я уверенно вбила яйца в миску, всыпала туда сахар и принялась взбивать полученную смесь венчиком. — Верно говорят: «Талантливая ведьма талантлива во всем». Позволь полюбопытствовать, а что ты делаешь? — Рождественский кекс, — буркнула я, призывая поближе муку. — А Кикимер тебе чем не угодил? Ну, кроме того, что он ворчит и обзывается?        Я посмотрела на Сириуса, не обращая внимания на то, что у меня дрожат коленки от одного только осознания того, что мы находимся на расстоянии ближе метра друг от друга. — Тем, что он не моет овощи! И тем, что елозил жирной тряпкой по фамильному хрусталю! — с вызовом бросила я, возвращаясь к своему кексу. — Была бы моя воля, — ответил Сириус, выдержав паузу, — Я бы весь этот хрусталь разнес, и портрет моей достопочтенной матушки закрасил бы. Кстати, корица в верхнем шкафчике над мойкой.        Я пристыжено прикусила губу.