- Здравствуй, друг мой.

      Когда Джиму было пятнадцать лет, и настало время поступать в девятый класс, он сменил школу и город. С того момента, как его мозг начал анализировать полученную от учителей информацию, а не всего лишь впитывать ее, Джим решил, что его школа – лопата, которая роет могилу человеку, желающему хоть чего-то добиться в жизни. Гордон говорил об этом своему отцу каждый божий день и, не будучи голословным, объяснял на примерах, почему школа – это лопата, которая, к тому же, может еще и по голове дать. Долго упрашивать не пришлось: Гордон-старший был человеком разумным и вместе с тем – несколько слабее своего сына. Он не мог устоять перед железной решительностью Джеймса, не хотел убивать в нем стремление стать кем-то особенным, а не торчать на заправке в пригороде Готэм-сити. Глядя в строгие глаза мальчика, мистер Гордон надеялся, что этот взгляд не изменит город, проклятый Богом.

***       Джим выходит из автобуса и даже удивляется тому, что не чувствует страха. Перед ним разверзлась пропасть в виде почти двух десятков миллионов людей, дыма, пыли и сирен полицейских машин. Скученные высокие здания заслонили солнце, небо было окрашено в самый мрачный оттенок серого.       «Здесь воняет, - думает Джим и смотрит на дороги и тротуары. Люди, машины и снова люди. – И кипит жизнь».       Бодро закинув сумку на плечо, он отправляется к метро.       «- Я отпущу тебя жить в Готэм при нескольких условиях, - вспоминает Гордон слова отца. – За месяц ты найдешь работу – это первое. Второе – будешь приезжать каждые выходные».       Это даже более чем демократично, Джим согласился, не думая ни минуты. Кажется, лишь краем мысли понимал, что пятнадцатилетний пацан вряд ли найдет более-менее легальную работу в Готэме, сможет при этом учиться и кататься домой за сотню километров.       «Ну и что? – думал он накануне отъезда. – Главное – это возможности, которых у меня теперь завались!»       Отец оплатил ему месяц в комнате в небольшом доме где-то на окраине. Она оказалась крохотной и почти лишенной мебели. Удобства – на этаже, кухня – там же. Джим чувствует, как ему становится легче: растворяются излишние радость и воодушевление, стягивая за собой розовые очки. Гордон закрывает дверь на ключ и осматривает свою персональную полку в шкафу. Стены без обоев, выкрашены в кремовый, напротив двери – окно, справа от него, в углу – односпальная кровать, у стены напротив – стол и табурет. Джим проводит рукой по волосам, обдумывая, что же делать. В голове его мелькают цифры – парень рассчитывает бюджет и кожей ощущает, как необходимость найти работу становится острой.       - Ладно! – говорит он с интонацией истерической веселости. – В конце концов, поесть можно будет и дома.       Некоторое время Джим так и стоит у двери, пытаясь понять, хочет ли он сейчас же вернуться домой, чтобы окончить свою сельскую школу, а дальше как пойдет. Не хочет. Джеймс Гордон вовсе не из тех, кто испугается самостоятельной жизни в большом городе. Он не лишит себя стремления выбиться в люди, поддавшись минутной слабости, он не трус и не плакса.       «Решил делать - делай», - вот девиз мальчика. Каждое решение, считает он, должно воплотиться в действие, иначе это пустомыслие какое-то.       - Самое время доказать, что ты силен. Самому себе.

***       Всю неделю, что оставалась до начала занятий, Джим посвящает себя поиску работы. С трудом, но он устраивается мыть посуду в каком-то кафе, договорился о неофициальном трудоустройстве и надеется на то, что его не кинут на деньги. Только после этого он позволяет себе купить очень подержанное подобие комода в разобранном виде, настольную лампу и еще один стул.       Он собирает комод все утро, а затем отправляется посмотреть вживую на то место, где будет учиться. Джеймс пытается сохранить самообладание, когда впервые осознанно смотрит вокруг себя. Занятый житейским, он умудрился не замечать колоссального количества бетона и металла, окружающие его со всех сторон. Теперь Гордон стоит посреди улицы, и взгляд его отчаянно пытается ухватить как можно больше деталей. Окна, тысячи окон, и все попеременно внушают тоску и ужас. Окна с решетками, выбитые, грязные, темные, запертые. Удивительно было встретить окно в светлой раме, сравнительно чистое и не потрескавшееся.       «Может быть, выше», - думает Гордон и смотрит на небоскребы и высотки. Он оказывается прав. Чем выше, тем окна чище, больше, только вот никак не разглядеть из-за огней и высоты, что же за ними может происходить.       Город кажется огромным и гротескным. Даже днем, когда не видно притонов и публичных домов, он умудряется являть собой воплощение опасности. Где-то взвоет сирена, разобьется немыслимое количество стекла, послышится лязг ножей, кто-то взведет курок, рухнет с крыши на мусорные баки – и вот ты уже либо бежишь на вокзал, чтобы уехать, пока не убили, либо стоишь, незрелый амбициозный подросток, и чувствуешь, как к адекватному страху примешиваются восхищение и решимость сделать это чудовище из камня своим домом.       Джим идет, заглядывая едва ли не в каждый переулок и иногда – в карту, пока не понимает, что шагает вдоль забора. За забором как раз его школа, и Джеймс не может вспомнить, в каком стиле она выполнена. Здание большое и замершее в ожидании толпы разношерстного народа, тишина разливается в напряжении, достигшем своего пика в последнюю пятницу перед началом учебного года. Джим чувствует мандраж новичка, представляя себе тех, с кем он будет учиться, преподавателей, знакомства и, может быть, романы. Это ощущение подстегивает предвкушение веселья, ведь Джим не из тех, кто любит сидеть в одиночестве за партой и делать вид, что учит уроки. Он планирует уделять много времени физкультуре, попасть в команду по какому-нибудь виду спорта, стать сильнее и тверже. Гордон хочет развивать свой ум, так как уверен, что он парень неглупый, и добиться с помощью школы поступления в колледж, который еще не выбрал.       «Осталось несколько лет, - говорит себе Джим, нетерпеливо сжимая кулаки. – Выжми из них все, это самое главное».

***       Выполняя одно из условий, Джеймс в субботу утром едет домой.       «Наверное, нечасто я теперь смогу выбираться на целых два дня, - думает он, заглядывая в ближайшее будущее. – Наверняка заставят работать по выходным, и, конечно, папе это не понравится. Но обратно я уже точно не вернусь».       Вдалеке, практически за горизонтом, виден Готэм, и похож он на дымную тучу. На деревья, дорогу и автобус падал солнечный свет, но в городе наверняка было пасмурно. Джима это не смущает и не пугает. Он уже принял решение, а значит, обдумал все возможные варианты и выбрал тот, что является наиболее верным. Нужно уметь быть уверенным в своих мыслях.       Но, несмотря на старания, войдя в дом, Гордон не смог подавить тоску. Он только теперь осознал, как хорошо иметь отдельную кухню, гостиную и комнату, не имевшую размеров платяного шкафа.       «Может, папа хочет, чтобы я вернулся, - думает Джим. – Поэтому перенес меня в слишком непривычные после нашего дома условия».       Мысль кажется здравой, но подлой. Джим ощущает вину, но не отпускает от себя этого довода и, когда они с отцом ужинают, спрашивает прямо, прав ли он.       - Да, Джим, - отвечает мистер Гордон, и Джеймс чувствует, что не был готов к такому ответу. – Даже зная, какой ты упертый, я надеялся, что новая обстановка тебя шокирует настолько, что ты вернешься. Но ты умудрился найти работу в первую неделю, это значит, что ты действительно собираешься жить в Готэме, так?       Джим кивает.       - Я могу только пожелать тебе удачи и поддерживать.       - Спасибо, - бубнит Гордон в чашку с чаем. – Пап, я вряд ли смогу приезжать каждую неделю. Наверняка буду работать по выходным. Не сердись, ладно? Обещаю, что приеду как смогу.       - Хорошо, Джим. Постарайся, чтобы Готэм не сожрал тебя.       Джим закусывает губу и шепчет: «Постараюсь».

***       - Освальд, сыграй мне! – просит Гертруда Кобблпот, и мальчик, бессмысленно касающийся клавиш, поворачивается к матери.       - Но, мам, я еще недостаточно хорош.       - Освальд, - высоким голосом и нараспев повторяет женщина. – Запомни, ты – чудесный человек, умный и способный мальчик!       Освальд смущенно опускает взгляд и улыбается чувству внутри себя. Оно оживает и трепещет, когда мама называет юного Кобблпота умным и способным, когда говорит, что он лучше всех, что он красивый и талантливый. Освальд расцветает в эти моменты, и его светлые голубые глаза искрятся любовью к матери и к себе.       - Конечно, мам.       И, зная, что его «я недостаточно хорош» является всего лишь очаровательной игрой в скромность, Освальд исполняет на пианино нежнейшую импровизацию, достойную только женщины, что сидит рядом в кресле и живет одними лишь чувствами к собственному сыну.       Отняв пальцы от клавиш, он встает около инструмента, худой, бледный, но с идеальной осанкой, и, кажется, вот-вот поклонится своему самому благодарному слушателю. Он слушает похвалы, чувствуя, как каждое слово остается в его душе, наслаивается на другие и питает абсолютную уверенность в том, что он, Освальд Кобблпот, непревзойденный человек и станет когда-нибудь весьма значимой в Готэме личностью.

***       Гордон возвращается в город под вечер и, не успев зайти в свою комнату, слышит звонок телефона. Он мигом открывает дверь и несется к столу.       - Алло?       - Мистер Гордон?       - Да, - Джим узнает голос – это управляющий в кафе, где он работает – и чувствует неладное.       - Это Фрэнк из «Луны».       Фрэнк кажется дружелюбным, но Гордон уже предугадывает его дальнейшие реплики.       - Привет.       - Тут такое дело. Давай без обид, парень, но босс сказал, что у нас и без тебя достаточно намывателей тарелок. Понимаешь?       - Да.       «А теперь скажи, что вы оставите меня без денег за те смены, что я отработал».       - И, это, оплата у нас за месяц, понимаешь. За два дня тебе никто не заплатит. Без обид, договорились?       - Конечно. Пока, Фрэ…       Трубку бросили.       - Пока, мудозвон, - рычит Гордон и швыряет телефон, так что провод со скрежетом выскакивает из розетки. Джим на мгновение замирает в ожидании искр, отключения электричества, воплей и последующего выселения из комнаты, но слышит только свое тяжелое дыхание и чувствует, как злоба вновь им овладевает. Необходимо либо что-то срочно разрушить, либо успокоиться сию же минуту.       Гордон стискивает зубы, сжимает кулаки и пытается не воспроизводить в голове тот мерзкий дружелюбный тон козла-Фрэнка и думать о том, что это нормально, подростков нае… обманывают не только в Готэм-сити и попадается на этом не только Джим Гордон.       «Найдешь ты еще работу, - думает Джеймс, и его внутренний голос дрожит от подавляемой ярости. – Не тупой и не безрукий. Давай, успокаивайся, твоя злоба ничем уже не поможет».       Гордон несколько минут стоит и всего лишь дышит. Этот способ всегда действовал, когда что-то раздражало мальчика сверх меры. Вот, теперь не так уж и хочется набить морду Фрэнку, который, может быть, даже ни в чем не виноват. Теперь нужно вновь искать работу. В другой сфере. И начать необходимо завтра же после школы. Встряхнувшись, Джим решает спуститься на кухню. Он искренне надеется на то, что в общем холодильнике еще лежит коробка с яйцами, на которой гигантскими черными буквами красуется «Собственность Джеймса Гордона, кв.№7». Парень открывает холодильник.       «- Один - один, - думает он, улыбаясь. – Не так уж ты и плох, Готэм».       Джим жарит себе яичницу и хлеб и утаскивает в комнату. Он садится на кровать и ест с аппетитом, подогреваемым завтрашним днем.       «Скоро станет ясно, - думает Джеймс, обжигает язык и морщится. – Смогу ли я победить».       После ужина он едва ли может заснуть, все прокручивая в голове разномастные ситуации, что может предоставить ему первый учебный день. Он вновь думает о возможных друзьях, подругах, о стадионе для занятий и игр, и не может дождаться звона будильника. Он мучается, ерзает на постели, предвкушая настоящую взрослую жизнь, и засыпает, наконец, под вой сирен и лязг битых стекол.