Лишь замена?

- О Боже! - громко закричала женщина, отталкивая от себя мужчину и падая на пол. Ее глаза были широко распахнуты, а ярко накрашенные губы она прикрыла тонкими ладонями в бархатных высоких перчатках. Платье, приподнятое в порыве страсти несколькими минутами ранее, задралось еще выше и стоящий рядом мужчина не отрывал взгляда от стройных бедер и длинных ног. Его помутненный от алкоголя взгляд скользил по ее вздрагивающему телу и желание продолжить начатое только усиливалось, но стоило сделать одни единственный шаг в ее сторону, как в нос ударил неприятный запах хлорки и мужчина недовольно нахмурился, сдавливая виски пальцами обеих рук. - Что здесь пролили и не убрали? - хрипло интересуется он, а тошнотворный запах все усиливается. Головная боль возвращается частыми импульсами и ему становится окончательно не по себе, но еще больше начинает раздражать всхлипы и неописуемый ужас на лице несостоявшейся любовницы. Он хочет схватить ее за тонкие плечи, заставить подняться на ноги и хорошенько встряхнуть - привести в чувства и продолжить начатое, пускай должное желание и прошло, оставив после себя лишь непонятный осадок. - Ты идиот! - выкрикнула она и мужчина перевел взгляд чуть вперед, тут же отшатнувшись назад. *** - Ты ведь должен понимать, что иначе мы просто не проживем, - с необычной нежностью перебирая волосы, произносит Грегори. Уложив голову сына, так и не пришедшего окончательно в себя, на колени, мужчина неотрывно смотрит на заход солнца в открытом настежь окне. Грудь подростка медленно вздымалась, а с губ срывался сдавленный хрип, стоило Франу вздохнуть чуть сильнее и глубже. Его пальцы подрагивали, но не отпускали грязных простыней пропитавшихся его кровью и спермой давно ушедшего отцовского "друга". В голове была непривычная тишина и хотелось продлить этот момент, но осторожные прикосновения к отросшим волосам вызывали приступы отвращения. Фран давно пообещал себе, что его эмоции останутся только для него одного, остальные смогут лицезреть только маску отчуждения и безразличия - идеальная формула существования в мире отбросов. Никто никогда не смог бы догадаться когда подростку было плохо или же когда он хотел улыбаться от раздирающего его счастья. На лице застыла маска и защита в одном варианте. Он понимал, что слезы, просьбы или же "громкие" саркастические выражения не смогут помочь ему, но если первое оставалось глубоко в душе, то последнее вырывалось наружу все чаще и чаще. И тогда, когда надо было просто молчать получалось лишь говорить. - Это неприятно, - продолжал Грегори, - и в каком-то роде даже аморально, но ведь это жизнь. Если ты хочешь жить, то должен научиться выживать. Слова отца звучали излишне ободряюще, словно он действительно верил в то, что говорил. Франу хотелось громко рассмеяться, но получалось лишь закашлять и перевернуться на бок. - Главное, что ты живешь, - горделиво произносит мужчина, возвращая его в первоначальную позу и зарываясь мозолистой рукой в волосы на затылке, сжимая и заставляя запрокинуть голову чуть назад. И это действие было знакомо Франу. Он понимал, что последует, но надеялся до последнего, что отец просто желает чтобы сын смотрел в его глаза. Грегори цепко смотрел на лицо подростка, проводя подушечками пальцев второй руки по опухшей щеке и наливающемуся на ней синяку, по рассеченной губе и острому подбородку. - Главное, что ты продолжаешь дышать и жить дальше, - нажав на его скулы, так что тонкие губы чуть приоткрылись, серьезно произнес Грегори и завалившись на кровать, подтянул к себе сына. Последний постарался сдержать сдавленного стона, но в тишине комнаты отчетливо было слышно и то, с какой тяжестью он начал дышать, когда израненное тело потревожили в очередной раз. Тонкое покрывало с обнаженных бедер чуть съехало, но Грегори лишь крепче обхватил Франа за талию и почти вжал в собственное обведшее тело. - Разве ты не рад что живешь? - поинтересовался он и Фран услышал в его голосе знакомые нотки с характерной хрипцой, а широкие ладони спустились на бедра, раздвигая их и поглаживая. Франу хотелось оттолкнуть, сбежать, закричать - сделать хоть что-нибудь, чтобы оказаться дальше отсюда. Хотелось содрать кожу, пласт за пластом, но тело не слушалось его, находясь под полной властью собственного бессилия. Хотелось выплюнуть в лицо слова отца - только в правильной постановке и интонации. *** - Принес капли? Парень нервно дернулся, принимаясь судорожно перебирать вещи в массивной сумке. Тони лишь раздосадованно цокнула языком, наблюдая за мельтешениями новоявленного помощника. - Долго еще ты будешь копаться? - Простите, - парнишка стыдливо опустил глаза, стараясь скрыть смущения вспыхнувшее румянцем на щеках. Он слышал, что госпоже Беверон необходим был человек, который будет помогать ей в делах предстоящий похорон и потому Тсуна вызвался туда без лишних сомнений. Но сейчас, когда он в очередной раз не смог отвести взгляд от стройного стана, облаченного в излишне узкое платье, искренне засомневался в собственной затее. Когда-то давно он стал одним из тех, кто мог бы похвастаться наличием собственной мертвой души. Его отец погиб при очередном патрулирование и парень, узнав об этом через телефонный разговор, думал, что и сам испустит дух. Тогда он позволил себе пролить много слез, бросить множество обвинений и даже впервые попробовал алкоголь. Приободренный допингом, Тсуна чувствовал небывалую легкость и на короткие мгновение забывал о том, что его отец, человек, который казался непоколебимой стеной и вовсе бессмертным, погиб. Иногда его отец имел такую злостную привычку, шутит о предстоящем роке, который навлечет на него собственный отпрыск. Тсуна ему не верил, впервые позволял себе усомниться в словах отца и как оказалось впервые это было напрасным. И когда он поднимался на верхний этаж жилого коттеджа, Тсуна ожидал увидеть воплощение себя самого несколькими годами ранее. Тсуна готовил себя увидеть убитую горем мать, забывшую о собственном имидже. Женщину, которая будет ходить из комнаты в комнату, крепко прижимая к груди фотографию сына и тихим голосом вспомнить моменты из жизни погибшего. А после, она должна была обязательно показать несколько спрятанных альбомов Тсуне, рассказать кучу ненужных, но весьма ценных историй и смотреть на него неумолимыми красными глазами. Он готов был и к тому, что придется насильно вырывать из подрагивающих рук бутылку с крепким алкоголем и заранее заготовленными речами успокаивать, надеясь остаться услышанным. И пускай, Тсуна был весьма смущен тем, что Гокудера попросил его захватить специальных глазных капель, которые могли вызвать раздражение сетчатки. Но то, что предстало перед ним, как только он позвонил в дверь, окончательно выбило из колеи. Тони Беверон открыла ему сразу же, словно ждала рядом с дверью. Улыбнулась и приглашающим жестом направила в гостиную. Тсуна все ожидал того момента, когда она наконец сбросит эту маску показного безразличия и лживой вежливости. Невдомек принялся рассказывать сам, как когда-то потерял отца и как выбрал неправильный путь, как его друзья помогли ему и как вернули веру в дальнейшую жизнь. Но Тони лишь выслушала его с дежурной улыбкой, продолжая поправлять сережки и украшение на шее. - Платье, не слишком вульгарное? - она крутанулась на высоких каблуках и заметив несколько мечтательный взгляд своего помощника заливисто рассмеялась. Тсуна невольно улыбнулся, но тут же одернул сам себя. Бедная - думал он, - боится показать, как ей больно. Совершенно несуразно появилась идея подойти и обнять, но вновь скользнув взглядом по фигуре отвлекшейся женщины, Тсуна зарделся с большей силой. Даже если он и приподнимется на мысочки, его лицо все равно будет на уровне открытых грудей и со стороны это будет... Он оборвал себя на полуслове, заметив, как Тони присаживается на самый краешек кресла, укладывая руки на коленях. Сейчас она напоминала кроткую ученицу, которую впервые одели в столь откровенный наряд. Тсуна вот-вот ожидал, что ее щеки окрасятся красным или же глаза наполнятся так и не пролитыми слезами. Сам Савада не спал почти всю ночь, репетировал, как будет успокаивать Тони, как будет приободрять. Но все шло в разрез собственного плана. - Мне нужно, что бы ты невзначай рассказал, как видел что я рыдаю, - спрятав капли в небольшую сумочку, название которой Тсуна так и не мог никогда запомнить, несмотря на то что Киоко очень любила эту деталь украшений. Вспоминая о жене Тсуна стыдливо потупил взгляд. Как он мог подумать о другой женщине, лишь предположить, что она потребует от него большего, нежели сам Тсуна воображал. И пускай Савада не мог отрицать того факта, что такое развитие событий было одним из возможных, безразлично думать о последствиях не получалось. - Зачем? - Я тебе плачу не за лишние вопросы, - от брошенного на него взгляда, Тсуна отпрянул в сторону. - Простите. - Так, сейчас у меня встреча посвященная благотворительности на ней я как раз и объявлю о своей потере, после мы отправимся в церковь на что-то там... - Отповедь. - Да. Никогда не любила церкви. - Зачем же Вы тогда туда едите? - Потому что мои партнеры набожные идиоты, верящие в крепкие семейные узы и... минуточку, - дотянувшись до телефона, она досадливо поморщилась, принимая вызов. - Надеюсь, это что-то срочное. *** - Жалко ее, - Киоко чувствует как и на ее глаза наворачиваются слезы, в очередной раз смотря на невозмутимое лицо, обрамленное выкрашенными в блонд волосами. - Не смеши меня. Крутанувшись на стуле, Хару насмешливо перевела взгляд на поникшую подругу, забирая фотографию и поправляя неизменные очки на носу. - Я не удивлюсь, если узнаю, что она приложила руку к смерти сынишки. - Не говори так! - неожиданно выкрикнула Киоко, обхватывая руками округлый живот под атласной рубашкой. - Ни одна мать не пойдет на такое, - добавила она, более спокойно. Хару лишь закатила глаза, отворачиваясь обратно к компьютеру и принимаясь подбирать фотографии к предстоящей презентации. Как бы сильно она не хотела доказать Киоко образное, у Миуру просто напросто не нашлось бы слов, чтобы вразумить подругу. Будущая наседка - беззлобно усмехнулась она, открывая одну из многочисленных просмотренных папок с фотографиями Михаэля. Мальчишку она знала чуть ли не лучше чем саму Тони, с которой работала вот уже как долгих пятнадцать лет и возможно именно это так повлияло на ее видение касательно небезызвестной семейки. Тони была своего рода дивой. Красавицей неприступной, которую желали мужчины, а женщины старались заполучить ее расположение, как подруги, но каждый оставался ни с чем. О ее романах ходили легенды, а легенд об отце Михаэля было столько, что Миура не могла бы точно и сосчитать. И Киоко знала не меньше, но, Хару была уверена, что-то в мировоззрение новоиспеченной синьорины Савада, и теперь подруга не могла не проводить из начальницу печальным взглядом или же начать рассказывать самой Миура, как Тони тяжело. Хару в такие моменты готова была на себе волосы рвать, но Киоко выслушивала и для вида соглашалась, каждый раз с некой опасливостью косясь на растущий живот и наставления Тсунаеши - "беременным нельзя волноваться!". А от взгляда привычно скромного клерка, который преображался только при Киоко бросало в дрожь и Хару совершенно не к месту вспоминала каким развязным становился Тсунаеши когда выпьет лишнего. И это было одним из того, что Хару вспоминать не должна была, но забыть не получалось. Как бы она не пыталась, перед сном уговаривая себя, воспоминания копошились в сознание, а окружающая ее обстановка только подстегивала к их развитию. - Надо будет сегодня Тсуне позвонить на перерыве, - почти неслышно подметила Киоко, наглаживая свой живот и смотря куда-то в сторону окна. Хару лишь протяжно вздохнула, поправляя очки. Это все начинало откровенно раздражать, но Киоко была давней подругой, а ребенок должен родиться через два положенных месяца. Хару была терпеливой девочкой и готова была вынести оставшиеся дни, срываясь дома на мягких подушках и пластиковой посуде. Это было ее самым страшным секретом, но только так она могла продолжать работать рядом с женой своего бывшего любовника и выполнять приказы той, чье существование готова была поставить под самое большое сомнение. И ведь... - Вот дерьмо! - не сдержано вскрикнула Хару, увеличивая фотографию на экране. - Что такое? - обеспокоенно поинтересовалась Киоко, кое-как поднимаясь с дивана и подходя к рабочему столу подруги. - Это же... - Звони мегере. Киоко лишь осуждающе посмотрела на Хару, но послушно дотянулась до телефона, все так же неотрывно смотря на старую фотографию. А Хару не знала, что ей хотелось больше сделать - расплакаться или рассмеяться. Михаэль был забитым мальчишкой с кучей комплексов и подбитой психикой властной матерью, которая считала правдивым лишь собственное мнение. Для нее Михаэль был путем к славе, которым она была обязана воспользоваться. Мальчишка был мал, а о наследстве, подписанном на его имя, знала лишь Тони. И Киоко, конечно же, забывала о расточительстве в деньгах, когда принималась защищать Тони. Хару помнила почти все легенды о рождение Михаэля и его отце, но все никак не могла сосчитать точное их количество. Версий было много, а пристрастие мальчишки к экспрессивному выражению себя говорили временами громче любых слов. А сейчас Хару всматривалась в совершенно идентичные мордашки и счастливое лицо мужчины, удерживающий крох. Тони не было на снимке, но ленточки на крошечных свертках были подписаны ее рукой - Михаэль и Фран. - И что мне ей сказать? - взволновано поинтересовалась Киоко, чуть отстраняя телефон в сторону. - Напомни ей о существование второго сына, - довольно усмехнулась Хару, откидываясь на спинку кресла. Это может быть чем-то интересным! - подумала она, открывая страничку браузера и принимаясь за свою привычную работу. Все же это окажется чем-то большим, нежели презентация в память погибшему подростку, а тайны Хару любила, особенно любила их разоблачать. *** - Что ж видимо кто-то не зря работает, - Тсуне становится откровенно не по себе от той улыбке, что исказила губы Тони, но он не позволяет смятению взять вверх. - Нет. Остальное я беру на себя. Тсуна готов был поспорить, что на том конце провода слышен был голос его Киоко и короткие выкрики Хару, но он все не мог разобрать ни слова. По изменившемуся лицу Тони он мог сделать лишь один вывод - все налаживается. Вот только сразу же одернул себя - не мог же Михаэль взять и воскреснуть, ведь только это можно было воспринимать как стоящую новость, которой следовало так неподкупно радоваться. Он не знал о Тони должным образом ничего стоящего, а слухи, от той же Хару, собирать не любил. Предпочитал проверить все на собственном опыте и примере, а сейчас путался в предположениях и догадках. Но то, что новость была хорошей, Тсуна и не сомневался. Оставалось лишь выяснить, что так обрадовало его начальницу. - Тсунаеши, я права? - все так же улыбаясь спросила она. - Да. - У меня будет к тебе особое поручение. Тсуна готов был поспорить, что вот сейчас она рассмеется - в глазах было чистое веселье и радость, а уголки губ подрагивали, как от тщательно скрываемого смеха, который вот-вот сорвется и разобьет гнетущую обстановку между ними. - Я Вас слушаю. - Ты должен будешь слетать во Францию, точный город я тебе скажу завтра, в аэропорту и найти там Грегори Миколь, - она поспешно поднялась с кресла, подходя к стеклянному шкафу. Совершенно не стесняясь Савады, она открывает один из отсеков, выдвигая сейф и набирает пароль, четко продиктовав его при этом. Тсуна настороженно смотрит на Тони, надеясь что вот сейчас она развернется и разрыдается или же ее плечи почти незаметно дрогнут, а в тишине комнаты можно будет услышать сдавленный всхлип. Тсуна все еще продолжал придумывать различные ситуации, что произойдет и что бы он хотел чтобы произошло. Он все еще хочет верить в то, что эта женщина перед ним попросту боится показаться слабой и лишенной воли, разбитой и отрешенной. Но Тони лишь открыла сейф, отсчитала несколько купюр и поместила их в специальный конверт. - Передашь ему этот конверт, если потребует больше, - на мгновение она скривилась, словно вспоминая нечто омерзительное, - соглашайся, но если сумма будет излишне запредельной, то звони мне. В любом случае, вылет у тебя уже завтра, проведешь там три дня и на четвертый возвращаешься обратно. - А?... - Тсуна совершенно по-детски смущается, когда Тони трепет его волосы и улыбается почти искренно, столь лучезарно, что тот забывает о вопросе и о малейшем возмущение. - Все в конверте, - подмечает она и возвращается обратно к шкафу, по пути расстегивая платье на спине. - Не поможешь, даме? Из квартиры Тсуна практически выбегает, сопровождаемый громким смехом Тони. *** - Твой путь лежит в Нормандию, - впихнув в подрагивающие пальцы Тсуны билеты, отрапортовала Хару, - надеюсь спрашивать про твой французский не нужно? - Справлюсь. - Вот и молодец, - поправив очки, Хару с неким самодовольством наблюдала за тем, как Тсуна мнет в руках пиджак, избегая ее взгляда. И вот теперь Миура готова была рассмеяться в голос, совершенно позабыв о том, что может привлечь лишнее внимание. Она даже и представить себе не могла, что в одном человеке может словно обитать две противоположные сущности, одна из которых стояла перед ней и переминалась на месте, не зная, что следует сказать или же уйти распрощавшись. Хару почти физически ощущала ту недосказанность из-за которой страдала и она сама, но как-либо помогать не спешила, наблюдала с чувством легкого злорадства за Савадой и где-то глубоко внутри собственных мыслей надеялась, что он просто возьмет и уйдет. Раздавит оставшиеся заростки чувств окончательно, растопчет былую влюбленность и Хару наконец сможет вздохнуть свободно, но Тсуна продолжал стоять на месте. Миура про себя отсчитывала секунды, обычно она срывалась на второй минуте, но на этот раз что-то пошло определенно наперекосяк. Оглянувшись, она весьма уверенно толкнула Тсуну в грудь, прижимаясь вплотную и опираясь ладонями в стену, рядом с его лицом. Тсуна смотрит выжидающе и Хару видит ту борьбу в его взгляде, как бывало всякий раз окажись они в столь двусмысленной позе. Ей и самой следовало взять и уйти, ответить наконец на ухаживания Базиля и помахать прошлому ручкой, но Тсуна - как неискушенное дитя, которое хотелось себе заполучить. Он как бездомный щенок, радующийся любой косточке. Лишенный женской ласки еще со времен школы, Тсуна не мог отказать сейчас и Хару беззаботно пользовалась дозволенностью, не обращая внимания на просящий взгляд и полное безразличие, почти безволие. Хару испытывала странную садистскую любовь, которой готова была обволочь Тсунаеши всего с головы до пят. Растормошить или же заменить кровь в организме неподдельным алкоголем, наслаждаясь вырвавшимся демоном, которого Тсуна без старательно прятал глубоко внутри собственного подсознания. Именно поэтому сейчас Хару его целует, прижимается к груди и не дает и шанса отстраниться, опуская одну из ладоней на ширинку штанов и принимаясь массировать. Эти сдавленные стоны и поминутные всхлипы заводили Хару так, как будто ей снова была шестнадцать, а перед ней было пустая бутылка от выпитого саке и парень в объятьях которого она утопала. Это были ее утопические мечты, которыми она почти грезила, представляли и держалась, как за самое откровенное и дорогое. Вот только Тсуна никогда ее не обнимал, лишь поддерживал за плечи или за талию, боясь спуститься ладонями на бедра или забраться по одежду. Хару знала, что это предосторожность - лишь способ удержать все под собственным контролем, пока сама Миура сходит с ума, утопает в собственных ласках и маломальской отдачи, упивается властью и вседозволенностью, Тсуна будет просто наблюдать. И они оба надеялись, что вот сейчас Савада остановит Хару, мягко отстранит или же грубо оттолкнет ее от себя, уходя как можно дальше. Но Тсуна оставался таким же неподвижным и словно лишенным последней воле. Он лишь откидывает голову назад, впивается ногтями в спину Хару и впервые стонет в голос, когда она впивается губами в его шею и толкается вперед бедрами. И это словно отрезвляет Хару, ведь впервые произошло нечто не по привычному плану. Она останавливается и почти неверяще смотрит в лицо Тсуны, отмечая и плотно сжатые веки и искусанные обескровленные губы. - Тсунаеши, расслабься, - чуть приподнявшись на носочках, шепчет она. - Я... Вот только Хару поспешно отстраняется и улыбается так, что Тсуна вновь чувствует вину и разочарование в себе. Миура что-то еще говорит, но Тсуна видит лишь то, как шевелятся ее припухшие губы и как она почти любовно поправляет его растрепанные волосы. Он продолжает сжимать пиджак в кулаке и делает шаг вперед, прерывая Хару на полуслове. Что им движет, Тсуна и сам не может понять. Он уверяет самого себя, что подумает об этом как только займет свое место в самолете, а сейчас просто сотрет эту притворную любезность с лица Миуры. Когда-то в школе он привык видеть ее неунывающим подростком, который стоял в эпицентре всех бурь и разборов. Но стоило им пересечь порог школы в последний раз, окружающий их мир словно изменился - Тсуна по прежнему любил лишь Киоко и готов был ждать от нее ответа сколько потребуется самой девушке, но Хару стала своего рода катализатором. Она перестала влипать в совершенно несуразные ситуации, перестала спорить с каждым встретившимся ей парнем - она перестала быть той Хару, которую Тсуна помнил. И эти изменения для него были, как настоящий снег в их привычно теплую погоду, к которым казалось он не мог привыкнуть даже спустя пятнадцать лет. Пятнадцать долгих лет в течение которых он позволял ей того, что даже и помыслить не мог. Позволял и получал от этого немыслимые удовольствия, но старался каждый раз скрывать, как нечто постыдное и только свое, не предназначенное ни для Хару, ни тем паче для Киоко. Тсуна не понимал и никогда не спешил разобрать в собственных ощущениях, словно это было самым разумеющимся в его жизни решением. И потому он обнимает и целует ее почти целомудренно, без лишних слов идя к регистратору. Но это было лишь частью того, чего оба они так безответно желали...