Лишь замена?

- Где ты был? - сжав бутылку в руке деланно поинтересовался Грегори, когда Фран зашел в квартиру. Подросток невольно вздрогнул, крепко прижимая школьную сумку к груди и стараясь придать лицу невозмутимый вид. Его отец любил эмоции, любил смотреть на то, как перед ним унижаются и как лица кривятся в гримасах боли и страха. Фран понял это слишком поздно, но все же научился сдерживать собственные порывы. И это было сложно, потому что хотелось показать насколько противно от самого себя, от собственного положения и насколько стыдно от действий отца и его слов. Но Фран знал, что это вызовет только большое удовлетворение собственным превосходством, нежели чувство вины. - В школе, а после гулял, - развернувшись, произносит Фран, бегло осматриваясь кухню, при этом стараясь не смотреть на припухшие лица "друзей" отца. Младший Миколь старался оставаться в темноте, чтобы его нельзя было заметить, чтобы его не увидели, но Грегори явно задумывал что-то совершенно иное, нежели желал сам Фран. Недовольно нахмурившись, он со звоном поставил бутылку дешевого вина на стол и покачнувшись поднялся со скрипнувшего стула. Двое мужчин, что сидели напротив него одновременно усмехнулись и быстро начали очищать стол от бутылок и закусок с окурками от сигарет. - Разве я разрешал? - перехватив Франа чуть выше локтя, Грегори вздернул его подбородок выше, чтобы сын смотрел ему в глаза. - Ты прогулял уроки, я знаю, - шепотом добавил он, а после довольно осклабился. - Ты ведь понимаешь, что будет за непослушание? Буквально отодрав сумку из рук подростка, Грегори подтолкнул сына на кухню, резко вздернув за шиворот куртки и насильно снимая ее. Нервно передернув плечами, Фран сделал несколько шагов вперед, стараясь выглядеть как обычно невозмутимым и равнодушным. Его взгляд устремился в одну только ему известную точку, а мысли были слишком далеки от этой реальности. Он начал вспоминать, как буквально час назад сидел с четой Рокудо и вкусно обедал, как Хроме немного смущаясь рассказывала о своих одноклассниках и как ей нравится та православная гимназия, а после рассказывал Мукуро и Фран не старался запомнить, что именно говорил его старший друг, тогда он просто наслаждался его голосом, потому что он приносил покой и некую защиту. И сейчас воспроизводя про себя ту странноватую интонацию, он придумывал текст и произносит их, словно это делал Мукуро. Фран понимал, что это глупо, слишком по-детски, но это успокаивало, это заставляло его смотреть почти без страха и нарастающей паники. В конце концов, что может быть хуже? - Дети такие проблемные, - с наигранной усталостью в голосе произнес Грегори, но почти сразу же разошелся в хриплом смехе. Словно свинья подыхает - скривившись подумал Фран, когда Грегори положил свою подрагивающую ладонь на его плечо и чуть сжал. - Но знаете, рука просто не поднимается наказывать его, - второй рукой он ухватился за подбородок и так же, как несколькими часами ранее это сделал Мукуро, нажал на сцепление его челюстей. Но сделал это намного грубее и резче, так что волна боли прошла вдоль спины и Фран невольно дернулся в руках отца. Грегори довольно улыбнулся и сжал пальцы сильнее. - Я просто не знаю, что делать. - Мой вон то же школу прогуливает, - кивая, подметил один из сидящих за столом мужчин. - Вот только он не такой симпатичный, как у тебя. Его можно и ударить несколько раз, только умнее будет. - Больно худой он у тебя, - скривившись заметил второй, цепким взглядом смотря на фигуру подростка. - Ударь посильнее и сломается еще. - А ты не бей! - тут же отозвался Грегори. Как бы жесток он сам не был с сыном, кому поступать так же с Франом он не позволял. Только он мог ударить, поранить или же унизить, остальные могли только смотреть и по разрешению прикасаться. - Никто не и собирался, Грег, - примирительно подняв руки вверх, произнес первый. - И что же ты собираешься делать? Франу это напоминало излишне спланированный спектакль, который вот-вот должен закончится и тогда, начнется именно та часть, что станет заключительной для самого Франа. - А еще он, Дик, постоянно дерется, - словно не слыша слов "друга" произнес Грегори, отпуская подбородок сына и буквально срывая пуговицы на его рубашке, оголяя живот и грудь. Несколько больших синяков слишком сильно выделялись на тонкой, почти прозрачной, коже. Дик удивленно приоткрыл рот, но глаза его выражали нескончаемый интерес. Это можно было сравнить с заинтересованность тем, что же произошло с Франом, но подросток знал, что это совершенно иной интерес. Мужчина поерзал на своем месте, а после, не выдержав, поднялся со стула, подходя почти в плотную. - Кто же его так? - интонация, как у заботливого родителя, но Фран ощущал на коже подрагивающие пальцы, которые обводили горошины сосков и спускались к пупку, миновав каждый из синяков. - Может его избили? - Нет, - протянул Грегори, отходя от сына и плюхаясь на место Дика. - Он подрался, а еще он прогуливает и дерзит мне, - устало добавил он. - Просто от рук отбился, что теперь делать? - Я могу с ним поговорить, все же у меня три таких, - подметил Дик, крепко перехватывая Франа за локоть и ведя куда-то в сторону комнаты. - Я знаю, что надо сказать, Грегори. - Полагаюсь на тебя друг, - выкрикнул Грегори и тут же заливисто засмеялся, что-то говоря оставшемуся собеседнику. Когда дверь позади Франа закрылась, он перевел взгляд на мужчину, что стоял рядом, продолжая сжимать его руку. Но стоило их взглядам встретится, как Дик тут же отшатнулся от подростка, но руки не отпускал. - Ты знаешь, что надо делать, - строго и как-то надрывно произнес он, кидая Франа на кровать и садясь на самый край. Высвободив возбужденную плоть из штанов, он испытующе посмотрел на Франа, но тот никак не реагировал. Сев на кровати, он испытующе посмотрел на мужчину и хмыкнул, откинувшись на выставленные позади руки. Если ситуацию с Грегори исправить или как-то изменить было почти нереально, то сейчас можно было что-то исправить. - А как же разговоры? - Что? - мужчина удивленно посмотрел на подростка, опираясь одной рукой о край кровати, приблизившись к Франу. - Где воспитательная беседа, которую Вы пообещали моему отцу. Я ведь такой проблемный подросток, мне надо все объяснять и разъяснять, чтобы понял, - произнеся в излюбленной манере, Фран чуть прикрыл глаза и незаметно отодвинулся дальше, чтобы в любой момент было проще среагировать и убежать. - Какая беседа? Парень, делай то, что должен и будешь свободен, - надменно усмехнувшись Дик вернулся в исходное положение и кивнул на собственных пах. - Грегори, расхваливал тебя так, что я просто не смог удержаться. Внутри у Франа что-то сжалось, а в горле моментально пересохло. Такое было не в первый раз, люди каждый раз были разными и говорили, да и вели себя по-разному. Но всегда Фран мог найти выход из сложившейся ситуации и только в редких случаях приходилось исполнять волю того, кто был рядом. Обычно от слов подростка многих снедала совесть, кто-то же просто злился и уходил, а другие просто не успевали словить юркого парнишку и оставались ни с чем. Вот только на этот раз, что-то подсказывало Франу, что он не сможет так просто уйти. - А если я это сделаю, Вы будете представлять своего сына? - выпрямившись, почти серьезно поинтересовался Фран. Дик мгновенно изменился в лице, раздраженно посмотрев на Франа, он почти слышно скрипнул зубами. - Если бы я хотел, чтобы это был кто-то другой, это был бы кто-то другой, - сквозь зубы прошипел он. - Мой сын достойный человек, которым можно гордиться и уважать. А ты просто мелкая дрянь, которая только и может, что раздвигать ноги и ротик шире открывать. Фран на это никак не среагировал, только устало прикрыл глаза, словно разговаривал с маленьким ребенком, пытался ему что-то объяснить, но в итоге получалось полное непонимание. - А Вы уверены, что это так? - скривив тонкие губы в усмешке, поинтересовался Фран. Его руки начинали дрожать, а перед глазами комната расплывалась, словно кто-то смазал краски в одну большую кляксу. Обреченность не самое приятное чувство, но оно стало слишком частым гостем в сознании парня, чтобы не замечать его или же игнорировать. Он мог сколько угодно храбриться и убеждать самого себя в том, что он, Фран, не виноват. Но ведь есть и его вина. Вовремя не среагировал, не попросил помощи, пускай и пытался сбежать, но уже настраивал себя на то, что ничего не получится. Сам же рыл себе эту яму. Слишком быстро смирился, перестал ожидать того, что все сможет изменится. А сейчас пытается что-то изменить. Глупый поступок умного человека. - Что? - Вы поверили ему на слово, не знаю, что мой отец Вам наплел, но это в любом случае не может быть правдой. Я готов раздвигать ноги? Тогда почему я все еще сижу поодаль от Вас и пытаюсь убедить чтобы Вы отказались от этой затеи? - Набиваешь цену, - неоднозначно хмыкнул Дик, но Фран ощутил в его голосе сомнения. Может быть действительно удастся. Лицо мужчины исказилось, словно он испытывал презрение. Он крепко сжал кулаки, так что ткань его штанов чуть собралась на коленях, волосы заслонили лицо, но Фран видел, как тот напряженно кусает собственные губы. - Тогда я должен соблазнять, а не пытаться оттолкнуть, - пожав плечами, Фран быстро соскочил с кровати и подошел к окну. - Я уйду, а Вы лучше возвращайтесь обратно в комнату, - потянув на себя створки окон, Фран не успел должным образом среагировать, совершенно не ожидая такого действия. Дик резко потянул его на себя и усадил на колени, перехватывая запястья одной рукой, а второй прижимая к себе ближе. И Фран понял, что это было не презрение. Простое недовольство с тем, что обещанное удовольствие он получит не так просто. Стараясь отбиться от рослого мужчины, Фран был придавлен лицом в кровать, а его брюки излишне легко были содраны с бедер. Мужчина довольно оскалился и что-то прошептал, кажется говорил, что подросток действительно красивый, что кожа у него мягкая и к ней так и хочется прикоснутся. А после, когда он без подготовки вошел в него, Фран понял, что такое настоящая боль и унижение. Из глаз брызнули слезы, но он старался сдержать крика. Дик наклонился еще ниже, кусал за шею и проводил своим языком на ушам, что-то нашептывал и просил так сильно не сжиматься. А после была странная апатия и пошлые хлюпающие звуки соприкосновения двух тел. Дик кончил размазав свою сперму и кровь по спине Франа. Последний лежал без движений, понимая, что одно лишнее движение вызовет ком боли во всем организме. Он еще не понимал, что действительно испытывал, но знал, что вскоре сдерживаемые эмоции накроют его с головой. Когда-то давно Фран думал, что его надежда умерла, но именно сейчас Фран услышал ее последний вздох. *** - Я хочу быстро, - стоило только Бельфегору переступить порог квартиры Михаэля, как подросток тут же накинулся на него. Крепко обняв мужчину за плечи и обхватив стройными ногами за поясницу, он поцеловал Бела, довольно улыбаясь когда руки старшего по-инерции обвили его талию и бедра, поддерживая и прижимая к себе ближе. - Я хочу, что бы это было как тогда, - в перерывах между поцелуями произнес Михаэль и Белу не нужно было повторять дважды. Довольно усмехнувшись, он подхватил мальчишку удобней и направился в сторону спальни, отвечая на безудержные поцелуи. Тот день он помнил с содроганием во всем теле. Тот день, когда Михаэль поссорился с матерью и Белом, когда он решил пойти в клуб и впервые напился до такого состояния, что не мог вспомнить собственного имени. Бельфегор тогда сильно разозлился, потому что не мог признать того, что какой-то мальчишка так много значил. И не любовник, и не друг. Что-то между, но такое, что не хотелось отпускать и забрать всецело только себе. У него не болело сердце, когда Михаэля не было рядом, он не переживал, когда тот не звонил или вдруг пропадал на несколько суток, Бел даже не мог ревновать его, потому что не испытывал чего-то столь сильного, но вместе с этим он не хотел делить этого подростка с кем бы то еще. И именно в тот день, Бельфегор перестал сдерживаться. Уже привыкший к тому, что ему необходимы люди рядом, приходилось играть различные роли, так чтобы никто не узнал его настоящего. Так чтобы никто не увидел в нем то, что так отчаянно пытался скрыть сам Бел. Но в тот день, его вторая сущность просто вырвалась на свободу. Был какой-то мужик, который методично трахал Михаэля, а после словно красная пелена и уже после они с мальчишкой ехали к нему, Белу, домой. Михаэль был бледным и время от времени называл Бельфегора ненормальным. Но последний не слушал, он был взбешен и ту ночь забыть не смог бы никогда. А после то безумие, что все чаще и чаще вырывалось в сознание мужчины, снова оставило Бельфегора, а Михаэль еще долго ходил опираясь на одну ногу и с опаской смотрел на старого друга. Но сейчас... Одно слово и Бел готов был исполнить желание этого вредного мальчишки, даже если тот попросил бы его убить. Тогда было слишком хорошо, чтобы так просто забыть. Чувство вины снедало его почти каждый день, но нечто животное внутри говорило о том, что истина никогда не будет вызывать стыда. А эта вина - лишь напускное, должное. Бел знал, что должен был это испытывать, как любой другой нормальный человек, вот он и переживал. Но было ли это правдой? - Не растягивай...просто войди, - прошептал Михаэль, когда они уже оказались в постели. Он сам перевернулся спиной к мужчине, скидывая с себя рубашку и штаны. Прогибаясь в спине и выставляя бедра вперед. Без поцелует и столь привычных ласк. Грубо, словно два первобытных животных добрались до желанного начала и теперь не желали делить свои минуты единения на что-то другое. И Бел чувствовал кровь на собственной плоти, ощущал, как содрогается тело мальчишки, как тот кричит, как инстинктивно подается вперед, пытается уйти от боли и как в ту же минуту насаживается сам, вызывая у Бела довольный рык и желание взять без остатка. Но этот мальчишка все равно никогда не будет принадлежать ему всецело. Что-то в нем всегда будет противиться этой связи. И это, как обух по голове. Бел ощущает, как возбуждение спадает, остается лишь напряжение во всем теле и накатывающее раздражение, когда хочется принести не удовлетворение, а боль. Так чтобы тело запомнило и страдало, так что бы от каждого импульса боли, Михаэль вспоминал именно о нем. - Ты лучше всех, - довольно произносит Михаэль, когда Бел кончает в него и валится рядом на кровати, растягиваясь во весь рост и собственнически притягивая подростка к себе. Последний жмется к теплому боку и что-то шепчет. И хочется оттолкнуть, потому что самому тошно от этого фарса, но руки прижимают крепче, ведь телу не хватает того тепла, которое лишает его мерзлая душа.